— Я не помню, — сказал Скиннер.
— Что ты имеешь в виду под другими источниками? — вскричала Мейвис Гиринг. — На кого ты намекаешь? Насколько мне известно, в аптеке не держат никотин. И во всяком случае, Лен ушел из Найтингейла до того, как умерла Фаллон.
— Неужели?
— Я не обвиняю Ленарда Морриса. Но вспомни: он находился в больнице, когда обе девочки умерли, и он был здесь, когда ты убирала никотин в шкаф. Он такой же подозреваемый, как и все мы.
— Помню только, как проснулся утром в камере.
— Мистер Моррис был с вами, когда вы покупали никотин?
— Не помните, как запустили мусорный бак в витрину?
— Нет, сэр.
— Ну, по правде говоря, был. Я просто забыла об этом, а то бы сказала вам. Мы в тот день вместе ездили в город, а потом он зашел сюда на чашку чая.
— Не помните, как брали те пальто?
Она сердито повернулась к сестре Ролф.
— Говорю тебе, это не имеет никакого отношения к Лену! Он почти не был знаком с Пирс и Фаллон. Пирс ничего такого не знала про Лена.
— Нет, сэр.
— Но вы ведь делали это, как думаете? Дежурный полицейский нашел вас в магазине с кучей пальто в руках.
— Я и не подозревала, что она знала что-то такое про кого бы то ни было, — спокойно возразила Хилда Ролф. — Не знаю, как насчет мистера Далглиша, но меня ты явно наводишь на определенные мысли.
— Верю вам на слово, сэр.
— На мое слово можно положиться. Особенно если тебя обнаружили в магазине с полными руками товара.
Страдание исказило лицо сестры Гиринг. Со стоном она задергала головой из стороны в сторону, словно в отчаянии ища поддержки или убежища. От зеленоватого света в оранжерее ее лицо казалось противоестественно бледным.
— Не помню, сэр.
— Вы бывали там раньше, верно?
Сестра Ролф внимательно посмотрела на Далглиша, потом, не обращая на него внимания, подошла к своей коллеге и неожиданно мягко сказала:
— Не помню, сэр.
— Чем вы зарабатываете на жизнь, Джеймс?
— Прости меня, Гиринг. Конечно, я не обвиняю ни Ленарда Морриса, ни тебя. Но то, что он был здесь, все равно бы вышло наружу. Не стоит так переживать из-за полицейских. У них такие методы работы. Я думаю, инспектору совершенно безразлично, кто убил Пирс и Фаллон: ты, я или Брамфетт, если только он может доказать, что кто-то это сделал. Ну и пусть продолжает свое расследование. Просто отвечай на его вопросы и сохраняй спокойствие. Нам надо заниматься своим делом и не мешать полицейским делать свое.
— Я безработный, сэр.
— И когда вы в последний раз работали?
— Но все это так ужасно!
— Не помню, сэр.
— Конечно, ужасно! Но это когда-нибудь кончится. А тем временем, если тебе обязательно надо довериться мужчине, найди адвоката, психиатра или священника. По крайней мере, можешь быть уверена, что они будут на твоей стороне.
— Вы что-то много чего не помните, верно?
Мейвис Гиринг перевела беспокойный взгляд с Далглиша на Ролф. Она была похожа на ребенка, который никак не решит, на кого можно положиться. Потом как-то незаметно обе женщины придвинулись друг к другу и уставились на Далглиша: сестра Гиринг со смущением и укором, а сестра Ролф с едва заметной довольной усмешкой женщины, которой успешно удалась задуманная интрижка.
— У меня память плохая, сэр.
— Может быть, ваше личное дело напомнит вам кое-что, Джеймс? — спросил начальник.
II
— Может быть, сэр. Не могу сказать.
— Прямо не знаю, с чего начать, Джеймс. Вы не были идеальным гражданином.
В эту минуту Далглиш услышал звук приближающихся шагов. Кто-то шел через столовую. Он повернулся к двери, ожидая увидеть сестру Брамфетт, наконец явившуюся для беседы. Дверь оранжереи распахнулась, но вместо приземистой фигуры старшей сестры он увидел высокого мужчину в плаще с непокрытой головой, левый глаз его закрывала марлевая повязка. От двери донесся раздраженный голос:
— Неужели, сэр?
— Что тут стряслось? Все ходят как в воду опущенные.
— Наш город не хуже других. Итак, в 1948 году — нападение и ограбление, 1949 год — появление в обществе в непристойном виде, 1951 год — кража со взломом, 1952 год — опять ограбление с нанесением телесных повреждений. Вы не такой уж и простой парень, а, Джеймс?
Прежде чем кто-нибудь успел ответить, мисс Гиринг бросилась вперед и схватила его за руку. Далглиш с интересом заметил, как он нахмурился и непроизвольно отшатнулся от нее.
— Как скажете, сэр.
— Лен, что это? Ты поранился! И ничего не сказал мне! Я думала, у тебя приступ язвы. Ты ничего не говорил про то, что поранил голову!
— Да уж скажу. Так что насчет того магазина?
— Я ничего не помню про магазин, сэр.
— У меня и был приступ язвы. Но одно другому не мешает.
— Зачем вы туда полезли?
Он обратился к Далглишу:
— Я не помню, как лез в магазин, сэр.
— Наверное, вы и есть старший инспектор Далглиш из Нью-Скотленд-Ярда. Мисс Гиринг сказала, что вы хотите поговорить со мной. Я направляюсь на прием к врачу, но на полчаса я к вашим услугам.
— Э-э-э. А это что еще? — вдруг сказал начальник.
Однако ничто не могло перебить заботливого участия сестры Гиринг.
— Сэр?..
— Стоит посмотреть чуть пораньше, а, Джеймс? Вот ваше дело. Запись 1938 года. Обвинение в убийстве первой степени, приговорен к смертной казни.
— Но ты ничего не сказал о несчастном случае! Как это произошло? Почему ты не сказал, когда я звонила?
Все собравшиеся легавые принялись перешептываться. Стиви нетерпеливо подался вперед — ему хотелось получше рассмотреть бездельника, который давал ему советы.
— Потому что мы говорили о других вещах и потому что не хотел, чтоб ты нервничала.
— Так что случилось, Джеймс?
Он стряхнул с себя ее руку и уселся в плетеное кресло. Обе женщины и Далглиш придвинулись ближе к нему. Воцарилась тишина. Далглиш изменил свое необоснованно предвзятое мнение о возлюбленном мисс Гиринг. Он должен был бы выглядеть нелепо в своем дешевом плаще, с повязкой на глазу и кровоподтеком на лице, да еще разговаривая таким резким, язвительным тоном. Однако он производил необычайно яркое впечатление. Почему-то со слов сестры Ролф у Далглиша создалось представление о маленьком робком человечке, неудачнике, которого легко запугать. В этом же человеке чувствовалась сила. Возможно, это было лишь проявление подспудной нервной энергии; возможно — всепоглощающее чувство обиды, порожденное неудачами и отсутствием признания. Но его, безусловно, нельзя было назвать безропотной или ничтожной личностью.
— Когда вы узнали, что Джозефин Фаллон умерла? — спросил Далглиш.
— Где случилось, сэр?
— Сегодня утром, около половины десятого, когда позвонил к себе в аптеку сказать, что не приду. Мне сказал мой помощник. Наверное, к тому времени новость уже облетела всю больницу.
— Вас же приговорили к смертной казни, нет? Как получилось, что вы до сих пор с нами?
— Обратился с апелляцией.
— Как вы реагировали на это известие?
— И вторичного слушания не было?
— Нет, сэр.
— Реагировал? Да никак не реагировал. Я почти не знал эту девушку. Удивился, наверно. Две смерти в одном и том же доме — и так быстро одна за другой; мягко говоря, это несколько необычно. На самом деле — ужасно. Можно сказать, я был потрясен.
— Вам здорово повезло, верно?
— Верно, если вы меня спрашиваете.
Он говорил тоном преуспевающего политика, снисходительно высказывающего свое мнение, на которое будут ссылаться, неопытному репортеру.
— Вам удалось избежать электрического стула, и вы еще обижаетесь на судьбу? Ну, на этот раз закон не промахнется!
— Я плохо разбираюсь в законах, сэр.
— Но вы не связали эти две смерти?
— Не разбираетесь, говорите?
— Нет, сэр. Одно знаю, если хочешь поднять на ноги весь полицейский участок, нужно только купить бутылочку дешевого винца и распить ее, не вмешиваясь в чужие дела.
— Нет, тогда — нет. Мой помощник просто сказал, что еще одну ученицу, Джо Фаллон, нашли мертвой. Я спросил, что случилось, а он ответил что-то насчет сердечного приступа после гриппа. Я подумал, что это естественная смерть. Наверное, поначалу все так думали.
— На себя намекаете, Джеймс?
— Именно этим я и занимался, сэр.
— А когда вы начали думать по-другому?
— И вы не помните, как залезли в тот магазин?
— Наверно, тогда, когда мисс Гиринг через час позвонила мне и сказала, что вы здесь.
— Я ничего не помню.
— Хорошо, следующий!
Значит, сестра Гиринг звонила Моррису домой. Вероятно, ей надо было срочно связаться с ним, раз она пошла на такой риск. Может, затем, чтобы предупредить его, согласовать версию. И пока Далглиш размышлял, как она объяснила свой звонок миссис Моррис, если вообще объяснила, фармацевт сам ответил на незаданный вопрос:
Скиннер медленно повернул голову и встретился глазами со Стиви. И снова во взгляде была та же безмолвная мольба. Потом он отвернулся и поплелся со сцены, вниз по ступеням в темноту.
— Мисс Гиринг обычно не звонит мне домой. Она знает; я предпочитаю, чтобы мои проблемы на работе совершенно не касались моей семейной жизни. Но когда она после завтрака позвонила в лабораторию и ей сказали, что меня нет, она, естественно, забеспокоилась о моем здоровье. У меня язва двенадцатиперстной кишки.
Рука копа сомкнулась на бицепсе Стиви. На какое-то мгновение он не понял, в чем дело, но потом до него дошло, что он — следующий. Он стряхнул руку копа, расправил плечи, поднял голову и стал подниматься по лестнице.
— Но ваша жена, без сомнения, успокоила ее.
Он ответил невозмутимо, но при этом внимательно посмотрел на сестру Ролф, которая отодвинулась немного в сторону.
Стиви тут же почувствовал себя как бы выше ростом. Он ощущал себя актером, выходящим на сцену, чтобы сыграть по собственному сценарию. Над сценой и темным залом с сидящими в нем копами висела аура какой-то нереальности.
— По пятницам моя жена отвозит детей на весь день к своей матери.
О чем Мейвис Гиринг было, разумеется, известно.
Начальник полиции стал читать о нем информацию, но Стиви ее не слушал. Он смотрел на лампы, которые на самом деле не были такими уж яркими и не слепили его. Неужели у них нет ламп поярче? Почему они не направили на него побольше света, чтобы все могли рассмотреть его, когда он будет рассказывать свою историю?
Стиви сделал попытку всмотреться в лица детективов, но не мог их ясно разглядеть. Он слышал голос главного копа, но не различал отдельных слов, улавливая лишь интонацию. Он посмотрел через плечо, хотел увидеть, до какой отметки ростомера достает, но потом встал, расправив плечи, поближе к подвешенному микрофону, потому что хотел, чтобы все услышали, когда он начнет говорить.
Значит, в конце концов, у них была возможность посоветоваться и решить, что они будут говорить. Но если они придумывали алиби, то зачем было выбирать полночь? Потому что они знали по той или иной причине, что Фаллон умерла в это время? Или потому, что, зная ее привычки, они решили, что полночь — самое подходящее время? Только убийца мог знать точное время смерти Фаллон, а возможно, даже и он не знал. Это могло произойти до двенадцати ночи. А могло и в два тридцать. Даже Майлз Хониман, с его тридцатилетним опытом работы, не мог точно установить время смерти, основываясь только на клинических признаках. Единственное, что можно сказать с уверенностью, это что Фаллон мертва и что она умерла почти сразу после того, как выпила свое виски. Но когда именно это произошло? У нее была привычка готовить себе напиток на ночь сразу, как только она поднималась наверх в свою комнату. Но никто не показал, что видел ее после того, как она покинула студенческую гостиную. Вполне возможно, Фаллон была еще жива, когда сестра Брамфетт и двойняшки Берт видели свет из замочной скважины ее комнаты в начале третьего ночи. А если она была жива, то что она делала между двенадцатью и двумя часами? До сих пор Далглиш принимал в расчет только тех, кто имел доступ в здание училища. А что, если, скажем, в ту ночь Фаллон уходила на свидание? Или, допустим, отложила приготовление своего напитка, потому что ожидала гостя. Как обнаружилось утром, все двери Дома Найтингейла были заперты изнутри на задвижки, но Фаллон могла выпустить своего гостя в любое время ночи и потом запереть за ним дверь.
— Обвинения не предъявлено, — сделал вывод полицейский. Последовала продолжительная пауза, и Стиви ждал затаив дыхание.
А Мейвис Гиринг была все еще озабочена синяками и ушибами своего возлюбленного.
— Что с тобой случилось, Лен? Ты должен сказать мне. Ты упал с велосипеда?
— Тебя задержали в первый раз, Стиви? — спросил коп.
Сестра Ролф злорадно рассмеялась. Ленард Моррис смерил ее устрашающе презрительным взглядом и повернулся к сестре Гиринг.
— А вы не знаете? — съехидничал Стиви.
— Если хочешь знать, Мейвис, — да, я упал. Это случилось после того, как мы расстались прошлой ночью. Дорогу перегородил большой вяз, и я наехал прямо на него.
— Я тебя спрашиваю.
— Как же вы могли не заметить его при зажженной фаре? — спросила сестра Ролф, нарушив свое молчание.
— Да, в первый раз.
— На моем велосипеде, сестра, фара крепится таким образом, чтобы освещать дорогу, что вполне разумно. Я видел ствол дерева. А вот чего не заметил вовремя, так это — одну из высоко торчащих ветвей. Мне просто повезло, что я не лишился глаза.
Как и следовало ожидать, сестра Гиринг страдальчески вскрикнула.
— Хочешь рассказать нам все?
— Когда это произошло? — спросил Далглиш.
— А нечего рассказывать. Вы и так все уже знаете.
— Я же сказал вам. Прошлой ночью, когда я вышел из Дома Найтингейла. Ах, понятно! Вы спрашиваете, когда именно? Как ни странно, но я могу ответить на этот вопрос. Я упал с велосипеда от столкновения и испугался, что разбил часы. К счастью, часы остались целы. А стрелки показывали точно двенадцать семнадцать.
— Конечно, но мы хотим выслушать твою версию.
— О чем это вы?
— А не было там какого-нибудь предупреждающего знака — например, белого шарфа, привязанного к ветке?
— Расскажи нам все, Стиви.
— Хотите прогреметь на весь штат из-за обыкновенного ограбления? У вас что, времени полно?
— Разумеется, нет, инспектор. Если бы был, я бы вряд ли наехал прямо на дерево.
— Мы никуда не торопимся, Стиви.
— А вот я тороплюсь.
— Если он был привязан высоко на ветке, вы могли бы и не заметить.
— Куда, интересно? Куда это ты собрался, сынок? Давай рассказывай.
— Что рассказывать-то? Произошло ограбление кондитерской, только и всего.
— Это ты ее ограбил?
— Там нечего было замечать. После того, как я поднял велосипед и немного пришел в себя, я очень внимательно осмотрел дерево. Я ведь сначала думал, что смогу хоть чуть-чуть сдвинуть его и освободить немного проезжую часть. Но это оказалось невозможным. Для такой работы нужен трактор и такелажные приспособления. Но в двенадцать семнадцать никакого шарфа на дереве не было.
— А это вы еще должны доказать.
— Нам уже известно, что это ты.
— Мистер Моррис, — сказал Далглиш, — я думаю, нам с вами пора поговорить наедине.
— Тогда не задавайте глупых вопросов.
— Зачем ты это сделал?
— У меня кончились сигареты.
Но у дверей его импровизированного кабинета его ждала сестра Брамфетт. Не успел Далглиш открыть рот, как она заговорила обвиняющим тоном:
— Продолжай, сынок.
— Я сделал это, потому что мне так захотелось.
— Меня вызвали поговорить с вами в эту комнату. Я тут же пришла, нарушив работу своего отделения. Прихожу, а мне говорят, что вас здесь нет и не соблаговолю-ка я спуститься в оранжерею. Но я не собираюсь гоняться за вами по всему Найтингейлу. Если вы хотите говорить со мной, я могу уделить вам полчаса сейчас.
— Зачем?
— Мисс Брамфетт, — сказал Далглиш, — судя по вашему поведению, вы решили навести меня на мысль, что именно вы убили этих девушек. Возможно, что и вы. Довольно скоро я приду к какому-то выводу. А пока что умерьте свой пыл в противоборстве с полицией и ждите, когда я смогу вас принять. Это будет после нашего разговора с мистером Моррисом. Можете подождать здесь или пройдите в свою комнату — как вам будет угодно. Но мне вы понадобитесь минут через тридцать, а я тоже не намерен гоняться по всему дому, разыскивая вас.
— Послушайте, вы поймали меня с поличным, поэтому оставим это, а? Зачем напрасно терять время?
Он понятия не имел, как она воспримет такой нагоняй. Ее реакция удивила его. Взгляд за толстыми стеклами очков смягчился, глаза часто заморгали. Лицо искривилось в мимолетной улыбке, и она с удовлетворением кивнула, словно наконец-то ей удалось вынудить особенно послушную ученицу проявить свой характер.
— Мы хотим выслушать все, что ты можешь нам рассказать. Почему ты выбрал именно эту кондитерскую?
— Я подожду здесь. — Она плюхнулась на стул у дверей кабинета и кивнула в сторону Морриса. — Только я бы не давала ему говорить слишком много, а то вам не удастся закончить через полчаса.
— Выбрал, и все! Положил в шапку бумажки и вытянул одну.
III
— Да неужто? Ты ведь не делал этого, Стиви?
Однако беседа замяла меньше тридцати минут. Первые минуты две Моррис потратил на то, чтобы усесться поудобнее. Он снял свой потрепанный плащ, встряхнул его и разгладил складки так, словно плащ мог подцепить какую-то заразу в Доме Найтингейла, а потом с чрезмерной аккуратностью повесил его на спинку стула. Затем он уселся напротив Далглиша и взял инициативу в свои руки.
— Нет, конечно не делал. Я выбрал эту кондитерскую, потому что там работает только один старый хрен, и я решил, что это будет плевым делом.
— И во сколько ты вошел в кондитерскую?
— Пожалуйста, не засыпайте меня вопросами, инспектор. Я не люблю допросов. Предпочитаю рассказать все так, как умею. За точность рассказа можете не беспокоиться. Я не был бы главным фармацевтом крупной больницы, если бы не умел подмечать подробности и запоминать факты.
— Старикан уже сказал вам об этом, не так ли? Послушайте, я понимаю, что стою здесь, чтобы меня могли как следует рассмотреть. Ладно, смотрите, и давайте покончим с этим.
— Тогда не могли бы вы познакомить меня с некоторыми фактами, начав, если можно, с ваших передвижений вчера вечером, — спокойно сказал Далглиш.
— Так во сколько, Стиви?
— Я не буду ничего вам говорить!
Моррис продолжал, будто не слышал этой чрезвычайно умеренной просьбы.
— За исключением того, что нам уже известно.
— Тогда почему вы хотите услышать это от меня? Десять часов вас устроит? Подходит?
— Вот уже шесть последних лет мисс Гиринг оказывает мне честь своей дружбой. Я уверен, что некоторые здесь, некоторые женщины, живущие в Доме Найтингейла, по-своему интерпретируют эту дружбу. Этого следовало ожидать. В таком тесном сообществе пожилых незамужних женщин любые отношения между мужчиной и женщиной непременно вызывают зависть.
— Немного рановато, так или нет?
— А как насчет одиннадцати? Может, эта цифра подойдет?
— Мистер Моррис, — мягко прервал его Далглиш. — Я здесь не для того, чтобы расследовать ваши отношения с мисс Гиринг или ее отношения с коллегами. Если эти отношения имеют какое-либо касательство к смерти девушек, тогда расскажите мне о них. В противном случае давайте отвлечемся от психологических рассуждений и обратимся к реальным фактам.
— Давай остановимся на двенадцати. Это больше подходит.
— Останавливайтесь на чем хотите, — сказал Стиви, довольный, как он справляется. Им все прекрасно известно, поэтому он может себе позволить покрасоваться, показать, что его на пушку не возьмешь.
— Мои отношения с мисс Гиринг непосредственно касаются вашего расследования в том смысле, что именно из-за них я оказался в этом доме в то время, когда умерли Пирс и Фаллон.
— Ты вошел в магазин в двенадцать, верно?
— Если вы так говорите, шеф.
— Хорошо. Тогда расскажите мне об этих двух случаях.
— У тебя было огнестрельное оружие?
— Нет.
— А что было?
— Ничего.
— Первый раз это было в то утро, когда умерла Пирс. Без сомнения, вы уже знаете все подробности. Разумеется, я сообщил о своем визите инспектору Бейли, потому что по его приказанию на всех досках объявлений в больнице развесили листки с просьбой сообщить имена тех, кто посещал Дом Найтингейла в то утро, когда умерла Пирс. Но я не возражаю против того, чтобы повторить свой рассказ. Я заходил сюда по дороге в аптеку, чтобы оставить мисс Гиринг записку. Вернее, это была открытка — знаете, такая открытка с пожеланием удачи, которые обычно посылают друзьям перед каким-то важным событием. Я знал, что мисс Гиринг предстояло начать день с наглядного урока, по сути дела — провести первый наглядный урок в этом семестре, потому что сестра Маннинг, заместительница мисс Ролф, больна гриппом. Мисс Гиринг, конечно, волновалась, особенно потому, что на уроке должна была присутствовать инспектор Генерального совета медсестер. К сожалению, я опоздал послать открытку накануне с вечерней почтой. А мне очень хотелось, чтоб она получила ее до начала наглядного урока, поэтому я решил сам опустить открытку в ее почтовый ящик. Я специально пришел на работу пораньше, в начале девятого заскочил в Дом Найтингейла и почти сразу ушел оттуда. Там я никого не видел. Наверное, все сотрудники и учащиеся были на завтраке. Разумеется, в демонстрационную я не заходил. Мне вовсе не хотелось привлекать к себе внимание. Я просто опустил конверт с открыткой в почтовый ящик мисс Гиринг и удалился. Это довольно забавная открытка. Там изображены две малиновки: птичка-мальчик выкладывает червячками «Желаю удачи!» у ног девочки. Возможно, у мисс Гиринг сохранилась эта открытка: она любит такие безделушки. Она, несомненно, покажет ее вам, если попросите. Это подтвердит мой рассказ о том, что я делал в Найтингейле.
— Совсем ничего?
— Я напугал его до смерти своим пронзительным взглядом, вот и все.
— Я уже видел эту открытку, — сдержанно сказал Далглиш. — Вы знали тему наглядного урока?
— У тебя был автоматически складывающийся нож, не так ли?
— Вы нашли его при мне, зачем спрашиваете?
— Я знал, что урок был по внутрижелудочному кормлению, только не знал, что Фаллон ночью заболела, и не знал, кто должен был играть роль пациента.
— Ты воспользовался ножом?
— Нет.
— Разве ты не говорил старику, чтобы он открыл кассу, иначе ты его порежешь? Разве ты этого не говорил?
— У вас есть какие-нибудь соображения о том, как разъедающий яд попал в молоко?
— Я не записывал на магнитофон все, что говорил.
— Но ведь ты же угрожал ему ножом! Ты заставил его открыть кассу, приставив ему нож к горлу.
— Только, пожалуйста, не торопите меня. Я как раз собирался сказать об этом. У меня — никаких. Наиболее вероятное объяснение, это что кто-то подстроил глупую шутку, не понимая, что результат может оказаться роковым. Или это, или несчастный случай. Прецеденты известны. Всего три года тому назад в родильном отделении больницы — к счастью, не нашей — погиб новорожденный, потому что по ошибке вместо молока взяли бутылку дезинфицирующего средства. Не могу, правда, объяснить, каким образом здесь мог произойти несчастный случай или откуда в Найтингейле взялась такая круглая дура, которая решила, что, подлив разъедающего яду в молоко, может всех развеселить.
— Думаю, да.
Он помолчал, словно готовясь к отпору, если Далглиш прервет его очередным вопросом. Но, встретив лишь вежливый вопросительный взгляд, продолжал:
— И сколько денег ты взял?
— Вот и все, что касается смерти Пирс. Больше ничем помочь не могу. А с Фаллон совсем другое дело.
— Вы же отобрали мою добычу. Разве вы не посчитали?
— Что-нибудь произошло вчера ночью, вы кого-нибудь видели?
— Уже посчитали. Двенадцать долларов, верно?
— Ко вчерашней ночи это не имеет никакого отношения, инспектор, — с раздражением выпалил он, — мисс Гиринг уже рассказала вам про вчерашнюю ночь. Мы никого не видели. Мы вышли из ее комнаты сразу после двенадцати и спустились вниз по черной лестнице, идущей от квартиры мисс Тейлор. Я забрал свой велосипед, который прятал в кустах за домом — не вижу причин афишировать свои визиты: здесь слишком много злых языков, — и мы прошли вместе до первого поворота дороги. Потом остановились поговорить, и я проводил мисс Гиринг обратно до Дома Найтингейла и подождал, пока она зайдет в дом. Она оставляла дверь открытой. После этого я уехал и, как уже говорил вам, наткнулся на поваленный вяз в двенадцать семнадцать. Если кто-то и проходил там после меня и привязал белый шарф к ветке, могу лишь сказать, что я его не видел. Если этот человек подъехал на машине, то, должно быть, оставил ее с другой стороны дома. Я никакой машины не видел.
— Я не успел сосчитать. Появились представители закона.
Он опять замолк. Далглиш не проронил ни звука, а Мастерсон, переворачивая страничку блокнота, позволил себе вздохнуть с усталой покорностью.
— И когда появились представители закона?
— Когда я уже уходил. Спросите легавого, который меня замел. Он знает, когда.
— Итак, инспектор, событие, о котором я собираюсь вам рассказать, имело место прошлой весной, когда эта группа учащихся, включая Фаллон, была на втором курсе. Как обычно, я читал им лекцию об отравляющих веществах. В конце лекции все учащиеся, кроме Фаллон, собрали свои учебники и ушли. Она подошла к моему столу и попросила назвать яд, который убивает мгновенно и безболезненно и который легко раздобыть простому человеку. Ее вопрос показался мне необычным, но я не счел нужным отказаться ответить на него. Мне и в голову не пришло, что этот вопрос имеет прямое отношение к ней лично, и, во всяком случае, она могла получить эти сведения из любого учебника в больничной библиотеке по лекарственным средствам или по судебной медицине.
— Однако кое-что еще произошло, прежде чем ты собрался уходить.
— Ничего не произошло. Я обчистил кассу, а потом смылся. Дал тягу.
— И что же именно вы сказали ей, мистер Моррис? — спросил Далглиш.
— На твоем ноже была кровь.
— Да ну? Я вчера вечером разделывал им цыплят.
— Я сказал, что одним из таких ядов является никотин и что его можно получить из обычного инсектицида для роз.
— Ты ударил ножом владельца магазина, верно?
— Я? Да я никогда в жизни и пальцем никого не трогал!
— Почему ты ударил его ножом?
Правда или ложь? Кто знает? Далглиш считал, что, как правило, может уловить, когда подозреваемый лжет, но этот подозреваемый — совсем особый случай. И если Моррис упорно придерживается своей версии, то как можно вообще ее опровергнуть? А если это ложь, то понятно, с какой целью — навести его на мысль, что Джозефин Фаллон покончила с собой. И совершенно очевидно, почему он к этому стремится — чтобы защитить сестру Гиринг. Он любит ее. Этот чудаковатый педант и эта глупая, стареющая кокетка — они любят друг друга. А почему бы нет? Любовь не является исключительным правом молодых и привлекательных. Но она всегда запутывает расследование; какой бы она ни была — жалкой, трагичной или смешной, — ее нельзя не принимать в расчет. Инспектор Бейли, как ему было известно из материалов по первому преступлению, так и не поверил до конца в историю об открытке. По его мнению, этот по-детски глупый поступок был совсем не в характере Морриса, потому и не поверил. А Далглиш думал иначе. Этот поступок был из того же ряда, что и одинокие, отнюдь не романтичные поездки Морриса на велосипеде на свидания со своей возлюбленной, унизительное запрятывание велосипеда в кустах за домом, медленная прогулка вдвоем в холодную январскую полночь, чтобы только продлить эти драгоценные минуты свидания, и его неуклюжая, однако удивительно благородная попытка защитить любимую женщину. Но это его последнее заявление — правдивое или ложное, все равно — вызывало, мягко говоря, затруднение. Если б он настаивал на своем, его слова послужили бы мощным аргументом для тех, кто предпочитал думать, что Фаллон наложила на себя руки. А он будет настаивать на своем. Он смотрел сейчас на Далглиша с экзальтацией будущего мученика, не отводя взгляда от своего противника, словно бросая ему вызов.
— Я этого не делал!
— Куда ты его ударил?
— Ладно, — со вздохом сказал Далглиш. — Не будем тратить время на предположения. Давайте еще раз уточним время ваших передвижений вчера ночью.
— Я его не трогал.
— Он начал кричать?
— Не понимаю, о чем это вы.
— Ты ударил его ножом. Мы это точно знаем.
IV
— Что за чушь!
— Не умничай, Стиви.
Когда сержант Мастерсон проводил Ленарда Морриса к выходу, оказалось, что сестра Брамфетт, сдержав обещание, ждет за дверью. Однако настроение охотно соглашаться покинуло ее, и она уселась напротив Далглиша с таким видом, будто готова ринуться в бой. Перед этим матриархальным взором он почувствовал нечто сродни тому комплексу неполноценности, который испытывает первокурсница медучилища, впервые попавшая в платное отделение; и нечто более определенное и ужасно знакомое. Его память безошибочно нашла источник этого удивительного страха. Вот так взглянула на него однажды заведующая хозяйством его подготовительной школы, вызвав в тоскующем по дому восьмилетнем мальчугане такое же ощущение неполноценности, такой же страх. И на какую-то секунду ему пришлось заставить себя посмотреть сестре Брамфетт в глаза.
— Разве вы уже этого не знаете? Что вам еще от меня надо, черт побери?!
— Нам надо, чтобы ты рассказал нам, почему всадил нож во владельца магазина.
Впервые предоставилась ему возможность наблюдать ее так близко и без посторонних. Внешность у нее была непривлекательная и вместе с тем самая обыкновенная. Маленькие проницательные глазки сердито смотрели на него сквозь очки в стальной оправе, перемычка которой почти утопала в глубокой мясистой складке над рябым носом. Коротко подстриженные седеющие волосы ребристыми волнами обрамляли обвислые, как у хомяка, щеки и упрямую линию подбородка. Изящная гофрированная шапочка, которая на Мейвис Гиринг выглядела изысканно, точно меренга из кружева, и которая украшала даже мужеподобные черты Хилды Ролф, у сестры Брамфетт была надвинута низко на лоб, напоминая «косичку» пирога по краю исключительно неаппетитной корочки. Стоит только снять этот символ власти и заменить его неприметной фетровой шляпкой, закрыть форменное платье нескладным бежевым пальто, и перед вами — типичная пожилая домохозяйка из предместья, которая важно вышагивает по супермаркету с бесформенной сумкой в руках и выглядывает, что бы такое купить подешевле. Тем не менее перед ним несомненно сидела одна из лучших палатных сестер, которая когда-либо работала в больнице Джона Карпендара. И, что еще удивительнее, перед ним была лучшая подруга Мэри Тейлор.
— А я говорю, что этого не было!
Не успел он задать первый вопрос, как она заявила:
— Он вчера был госпитализирован с шестью ножевыми ранениями в грудь и живот. Что ты на это скажешь, Стиви?
— Фаллон покончила жизнь самоубийством. Сперва убила Пирс, а потом себя. Это Фаллон убила Пирс. Я случайно узнала, что это так. И не лучше ли вам больше не беспокоить главную сестру и не нарушать больше работу больницы? Вы уже ничем не можете им помочь. Они обе мертвы.
— Оставьте свои вопросы для полицейского участка. Я вам больше ничего не скажу.
Высказанное таким повелительным, вызывающим неприятные воспоминания тоном, ее заявление больше походило на приказ. Ответ Далглиша прозвучал чересчур резко. Черт побери! Он не даст себя запугать.
— Ты получил свои деньги. Зачем ты ударил его ножом? Стиви ничего не ответил.
— Ты испугался?
— Если вы знаете это наверняка, у вас должны быть какие-то доказательства. И вы должны рассказать все, что вам известно. Я расследую убийство, а не кражу подкладного судна. И ваш долг — не утаивать улики.
— А чего бояться-то? — заносчиво ответил Стиви.
Она рассмеялась резким, неприятным смехом, похожим на кашель животного.
— Ну, я не знаю… Испугался, что он расскажет, кто его ограбил. Испугался, что он начал кричать. Чего ты испугался, сынок?
— Улики! Это нельзя назвать уликами. Просто знаю, и все.
— Да ничего я не испугался! Я велел старому негодяю держать рот на замке. Ему нужно было меня послушаться!
— А он открыл рот?
— Фаллон не говорила с вами, когда лежала в вашем отделении? Может быть, она бредила?
— Спросите его.
— Я тебя спрашиваю!
Это было не более чем предположение. Она насмешливо фыркнула.
— Да, он не стал молчать. Он начал вопить. Сразу после того, как я обчистил кассу. Идиот чертов, из-за каких-то двенадцати долларов начал вопить как резаный!
— Если и так, я не обязана рассказывать вам. То, что пациент говорит в бреду, не должно распространяться как последняя сплетня. Во всяком случае, не в моем отделении. К тому же это и не улика. Так что примите к сведению то, что я вам сказала, и не приставайте больше. Фаллон убила Пирс. Как вы думаете, зачем она возвращалась в то утро в Дом Найтингейла с температурой за сорок? Почему отказалась объяснить причину полицейским? Фаллон убила Пирс. Вы, мужчины, любите все усложнять. А на самом деле все очень просто. Фаллон убила Пирс, и, несомненно, у нее были на то свои причины.
— И что ты сделал?
— Велел ему заткнуться.
— Нет таких причин, которые оправдали бы убийство. Но даже если Фаллон на самом деле убила Пирс, я не уверен, что она покончила с собой. Не сомневаюсь, что ваши коллеги уже рассказали вам об инсектициде для роз. Как вы помните, Фаллон не жила в Найтингейле в то время, когда эту банку с никотином поставили в шкаф в оранжерее. Ее группа не была здесь с весны прошлого года, а сестра Гиринг купила этот инсектицид летом. Фаллон заболела в ночь перед началом занятий этого семестра и вернулась в Дом Найтингейла только вечером накануне собственной смерти. Как же она могла знать, где найти никотин?
— А он не послушался?
К его удивлению, сестра Брамфетт нисколько не смутилась. Немного помолчав, она пробормотала нечто нечленораздельное. Далглиш ждал. Наконец она сказала, словно обороняясь:
— Да, не послушался. Поэтому я его ударил, а он все орал. Поэтому… поэтому я и пощекотал его ножичком.
— Понятия не имею, как она узнала. Это уж вы должны раскрыть. Но совершенно ясно, что узнала.
— Шесть раз?
— А вы знали, где хранится никотин?
— Я не знаю, сколько раз. Просто… ударил, и все. Ему не нужно было вопить. Спросите его, сделал ли я ему что-нибудь плохое. Давайте, спросите! Он вам скажет. Я и пальцем к нему не прикоснулся, пока он не начал вопить. Пойдите в больницу и спросите его, тронул ли я его пальцем. Давайте, спросите его!
— Мы не можем, Стиви.
— Нет. Я не имею никакого отношения к саду или к оранжерее. В свои выходные я предпочитаю не оставаться на территории больницы. Обычно мы с главной сестрой играем в гольф или отправляемся куда-нибудь на машине. Мы стараемся проводить выходные дни вместе.
— Поче…
— Он умер сегодня утром.
В ее самоуверенном тоне сквозило удовлетворение. Она даже не пыталась скрыть своего самодовольства. Интересно, что она хотела этим сказать? Может быть, этим упоминанием о главной сестре она пыталась внушить ему, что к ней, как к любимой ученице, надо относиться с почтением?
— Он…
— Разве вы не были в оранжерее в тот день прошлым летом, когда мисс Гиринг принесла это средство? — спросил он.
На мгновение мысли у Стиви перепутались. Умер? Коп сказал — «умер»?
— Не помню.
Теперь зал притих в удивленном молчании. И до этого все слушали его внимательно, но сейчас тишина была какая-то другая, и от этой тишины ему стало вдруг холодно, и он посмотрел на свои ботинки.
— Я… я не хотел, чтобы он умер, — пробормотал Стиви. Полицейский стенографист поднял голову:
— Лучше постарайтесь вспомнить, сестра. Это, наверно, не трудно сделать. Другие ведь помнят очень хорошо.
— Чего он не хотел?
— Раз они говорят, что я была там, наверно, так оно и есть.
— Чтобы он умер, — шепотом повторил какой-то полицейский в форме.
— Мисс Гиринг говорит, что она показала всем эту банку и заметила в шутку, что может теперь несколькими каплями отравить все училище. А вы посоветовали ей не валять дурака и постараться запереть эту банку в надежном месте. Теперь помните?
— Что? — снова не расслышал стенографист.
— Он не хотел, чтобы он умер! — завопил коп. Его голос эхом отозвался в тишине зала. Стенографист наклонил голову и принялся что-то царапать в своем блокноте.
— Это вполне в духе Мейвис Гиринг — говорить такие глупости, и я, кажется, действительно просила ее быть поосторожнее. Жаль, что она ко мне не прислушалась.