– На вид неважно. Но она всегда такая.

– Я уже потом подумала, надо было настоять, чтобы она переночевала у нас. У нее действительно вид совсем больной, опасно оставлять ее одну в таком состоянии.

Элизабет пожала плечами:

– Я вообще-то сказала ей, что у нас есть свободная комната и она может там разместиться до приезда девушки, которая будет у тебя жить au pair (фр. – без жалованья, выполняя домашнюю работу за стол и квартиру). Но она и слушать не захотела. А когда я взялась было уговаривать, то занервничала. Ну я и отстала. В конце концов не ребенок. Ей ведь уже тридцать? Насильно не переселишь.

– Да, конечно. – Селия Кэлтроп подозревала, что ее племяннице вовсе и не хотелось переселить к себе Сильвию Кедж. Женщины вообще относились к бедняжке не так сердечно, как мужчины, она это давно заметила, и Элизабет не скрывала своей антипатии.

Из глубины кресла Элизабет спросила:

– А что еще было, когда мы уехали?

– Почти ничего. Джейн Далглиш думает, что он был, возможно, убит ее топором. У нее уже больше месяца, как топор пропал.

– Разве инспектор Р.еклесс сказал, что его убили топором?

– Нет, но ведь очевидно…

– Значит, мы пока не знаем, как он умер. Мало ли каким способом его могли убить. А руки отрубить уже после. Вернее всего, что так. У живого человека, в сознании, не так-то просто оттяпать обе кисти. Инспектор Реклесс, конечно, знает точно. Хотя бы по количеству вытекшей крови. И время наступления смерти с точностью до часа ему, я думаю, известно без медэкспертизы.

– Но ведь смерть наступила во вторник вечером, это же ясно. Во вторник у него что-то стряслось, Морис не такой человек, чтобы, никому словом не обмолвившись, уйти из клуба и провести ночь невесть где. Он умер вечером во вторник, когда мы с Сильвией сидели в кино.

Она твердила это самоуверенно и настойчиво. Так ей хочется, и, значит, так и было. Морис умер во вторник вечером, и у нее железное алиби. Она добавила:

– Как неудачно для Джастина и Оливера, что они в этот вечер оба оказались в городе. Правда, и у того и у другого есть кое-какое алиби, но все-таки получилось неудачно.

– Я тоже во вторник вечером была в Лондоне, – тихо сказала Элизабет. И поспешила добавить, опередив тетю: – Знаю, знаю, что ты скажешь. Предполагалось, что я лежу в Кембридже больная. Но на самом деле мне разрешили встать раньше. И утром во вторник я первым скорым поездом доехала до Ливерпул-стрит. У меня там в ресторане была назначена встреча с одним человеком. Из Кембриджа один, ты не знаешь. Выпускник. В. общем, он не явился. Меня, конечно, ждала записка, очень вежливая, с глубочайшими сожалениями. Но не надо было назначать встречу в таком месте, где нас обоих знают. Мало приятного, когда мэтр смотрит на тебя с сочувствием. Я вообще-то не удивилась. И это все неважно. Но я просто не хотела, чтобы Оливер с Джастином чесали языки насчет меня. И Реклессу тоже, я считаю, я не обязана исповедоваться. Пусть сам докапывается, если ему нужно.

«Но мне ты рассказала!» – мысленно воскликнула Селия и так, вся вспыхнула от удовольствия, что порадовалась полутьме в комнате. Девочка впервые поделилась с ней своими переживаниями. Ей захотелось утешить и расспросить племянницу, но она мудро воздержалась и только сказала:

– Все же, дорогая, боюсь, неразумно было с твоей стороны на целый день уехать в город. Ты ведь еще слаба. Слава Богу, тебе это как будто бы не повредило. Ты пообедала, а дальше что?

– Да так, до вечера прозанималась в Лондонской библиотеке. Потом сходила в кино на «Новости дня». Спохватилась уже поздновато и решила заночевать в гостинице. У нас ведь с тобой не было точно договорено, когда я приеду. Поужинала в «Лайонзе» на Ковентри-стрит и по телефону сняла номер в Блумсбери в отеле «Вальтер Скотт». Прослонялась по улицам почти весь вечер, ключ взяла, по-моему, уже около одиннадцати. И легла спать.

– Вот и прекрасно! – обрадовалась мисс Кэлтроп. – Дежурная сможет это засвидетельствовать. И в «Лайонзе», должно быть, кто-нибудь найдется, кто тебя запомнил. По-моему, ты абсолютно права, что пока не стала об этом распространяться. Кому какое дело? Подождем, пока объявят время смерти. Тогда можно будет все пересмотреть.

Она старалась, чтобы голос у нее не звенел от удовольствия. Вот оно – то, к чему она всегда стремилась. Сидеть вместе, разговаривать, строить планы. Племянница, пусть косвенно, пусть нехотя, но попросила у нее поддержки и совета. И надо же, потребовалась смерть Мориса, чтобы их сблизить. Она продолжала рассуждать:

– Я рада, что ты не расстроилась из-за этого несостоявшегося свидания. Теперешние мужчины абсолютно не умеют себя вести. Если он, предположим, не смог до тебя заблаговременно дозвониться, по меньшей мере за сутки, правила хорошего тона требуют, чтобы он появился лично во что бы то ни стало. Но зато ты хотя бы знаешь, на каком ты свете.

Девушка встала с кресла и молча пошла к двери. Тетка крикнула ей вдогонку:

– Я приготовлю питье и принесу тебе в комнату! Попьем вместе. Я быстро. Ты ложись пока в постель!

– Спасибо, мне ничего не надо.

– Но ты же говорила, что хочешь выпить чего-нибудь горячего. Это тебе необходимо. Сейчас заварю «Овалтин». Или лучше просто подогреть молока?

– Я же сказала, мне не надо ничего. Я ухожу спать. И оставь меня, пожалуйста, в покое.

– Но, Элиза…

Дверь захлопнулась. И ни звука. Даже шагов вверх по лестнице и то не слышно. Не слышно ничего. Только шипение дров в камине да тишина снаружи, беспросветное ночное одиночество.

10

Утром Далглиша раз­будил телефон. По-видимому, тетя сразу сня­ла трубку, так как звонки тут же прекрати­лись, и он опять погрузился в сладостную полудремоту, которой так приятно предать­ся после того, как хорошо проспал ночь. Примерно через полчаса звонки возобнови­лись, теперь как будто настойчивее и гром­че. Далглиш открыл глаза – прямо перед ним в обрамлении окна переливался светом пря­моугольник яркой голубизны, рассеченный волосяной линией горизонта на море и небо. Как видно, предстоял еще один пого­жий осенний день. Собственно, еще один погожий день уже давно начался. Часы, к великому его изумлению, показывали чет­верть одиннадцатого. В халате и шлепанцах он сошел вниз и успел услышать, как тетя отвечает в телефонную трубку:

– Да, инспектор, я скажу, как только он проснется. Это срочно? Нет, просто он при­ехал сюда отдохнуть… Ну разумеется, он с удовольствием вас посетит сразу после зав­трака. Всего доброго.

Далглиш наклонился и на мгновенье при­коснулся щекой к ее щеке, крепкой и мягкой, как замшевая перчатка.

– Это Реклесс?

– Да. Он сказал, что находится в доме Се­тона и будет рад, если ты проведешь там с ним сегодняшнее утро.

– А в каком качестве, он не сказал? Я дол­жен буду работать или только любоваться, как он работает? Или, может быть, я – подо­зреваемый?

– Это я подозреваемая, Адам. Топор почти наверняка был мой.

– Еще бы, это, конечно, учитывается. Но все равно твой рейтинг, я думаю, ниже, чем рейтинг твоих соседей. А уж чем Дигби Се­тона – наверняка. Мы, полицейские, в глу­бине души народ прямолинейный. Нам, прежде чем брать человека, надо определить его мотив. И из всех мотивов нам больше всего по сердцу корысть. Дигби, как я пони­маю, – наследник своего единокровного брата?

– Говорят, что да. Два яйца или одно, Адам?

– Два, пожалуйста. Но я сам приготовлю. А ты посиди и поговори со мной. Я, по-мое­му, слышал два телефонных звонка. Кто зво­нил первый раз?

Джейн Далглиш ответила племяннику, что раньше звонил Р. Б. Синклер и пригласил их обоих в воскресенье к себе поужинать. Она обещала поговорить с Адамом и позвонить. Далглиш, любовно разжаривавший яични­цу, был заинтригован. Но вслух ничего не сказал, только выразил согласие. Это уже что-то новенькое. Он знал, что его тетка бы­вает в «Настоятельских палатах», – но не то­гда, когда он к ней приезжал. Известно было, что Синклер гостей не принимает и сам ни к кому не ходит. До сих пор одна лишь Джейн Далглиш пользовалась особой при­вилегией. Впрочем, догадаться, почему такое новшество, было нетрудно. Синклер хочет обсудить убийство Сетона с профес­сионалом, от которого можно услышать ква­лифицированное мнение. Что великому че­ловеку тоже не чужда такая слабость, как простое любопытство, и приободряло, и не­много разочаровывало. Зловещая тема на­сильственной смерти оказалась притяга­тельной даже для того, кто принципиально не принимает участия в общественных де­лах. Но, разумеется, ужинать Далглиш к немупойдет. Слишком велик соблазн. Далглиш знал по опыту, что личное общение со зна­менитостью грозит болезненными разоча­рованиями. Но в случае с Р. Б. Синклером кто бы не рискнул?

После завтрака Далглиш не торопясь вы­мыл за собой посуду, надел твидовую куртку поверх свитера и задержался в сенях, чтобы выбрать себе трость из груды оставленных разными гостями в залог будущего возвра­щения. Выбрал толстую ясеневую палку в качестве последнего штриха, довершающе­го облик любителя активного отдыха, но взвесил ее на ладони и отложил: все-таки не стоит переигрывать. Он крикнул тетке «до свидания» и пошел на ту сторону мыса. Быс­трее всего было бы на автомобиле – выехать на дорогу, на развилке направо, полмили по Саутуолдскому шоссе, а там свернуть на уз­кую, но вполне проезжую грунтовку, кото­рая ведет поверху прямо к «Сетон-хаусу». Но Далглиш все-таки решил идти пешком. Он же на отдыхе, в конце концов, а вызов инс­пектора был как будто бы не срочный? Реклессу он сочувствовал.. Ничего нет хуже для следователя, чем не знать, где кончаются твои полномочия. Мешает работе и сильно действует на нервы. Хотя полномочия Рек-лесса ведь никто не ограничивает. Даже если его начальство надумает обратиться за по­мощью в Скотленд-Ярд, вряд ли к делу при­влекут именно Далглиша. Оно слишком близко касается его лично. Но Реклессу, ко­нечно, мало радости вести следствие как бы под надзором у суперинтенданта из «Сентрал интеллидженс», и тем более такого знамени­того, как Далглиш. Словом, бедняга Реклесс; но и Далглишу тоже не повезло, и еще похле­ще: пошли прахом его надежды на неделю безмятежного отдыха в тишине и спокой­ствии, когда сам собой должен был снизой­ти мир в его душу и принести разрешение его личных проблем. Наверно, эти надеж­ды – не более чем пустые мечтания, плод ус­талости и потребности пусть ненадолго, но спрятаться от жизни. А все-таки жалко, что ничего из этого не вышло. Вмешиваться в расследование ему хотелось не больше, чем Реклессу прибегать к его помощи. Сразу по­шли бы деликатные звонки из Скотленд-Ярда и обратно: мол, опыт мистера Далгли­ша, его близкое знакомство с Монксмиром и его обитателями – к вашим услугам. Услу­ги такого рода обязан оказывать полиции каждый. А если Реклесс воображает, что Дал­глиш жаждет принять в его работе более непосредственное участие, придется его не­медленно разуверить.

Но день стоял божественный и веселил душу, раздражение Далглиша вскоре улеглось. Весь мыс купался в ласковых лучах золотого осеннего солнца. Дул ветер с моря, но не студеный, а приятно прохладный. Песчаная тропа, пружиня под ногами, то шла напрямик, через дрок и вереск, то извивалась среди низкорослого боярышника, где под тесными купами таились тени и путь прочерчивала лишь совсем узкая лента песка. Вид на море был открыт всю дорогу, кроме одного участка, где надо было пройти под серыми стенами “Настоятельских палат”. Это массивное, приземистое строение было расположено в сотне ярдов от берегового обрыва, с юга отгороженное высокой каменной стеной, а с севера – островерхим строем елей. Мало того что стоит особняком, но и само по себе неприветливое, даже жутковатое, особенно в темное время суток. Если Синклер искал тут уединения, то и вправду более подходящего жилища не придумаешь. Интересно, подумал Далглиш, сколько теперь времени пройдет, прежде чем инспектор Реклесс своими расспросами нарушит уединение писателя? Он, конечно, очень скоро проведает, что у Синклера на участке есть свой отдельный спуск к морю. Если считать, что не лодку привели вдоль берега на веслах туда, где находилось тело, а, наоборот, тело было доставлено к лодке, значит, его снесли к воде по одному из трех имеющихся в Монксмире спусков. Либо по Кожевенному проулку, мимо дома Сильвии Кедж, это напрашивалось в первую очередь, поскольку лодку видели как раз за “Домом кожевника”. Либо по крутой песчаной тропке, ведущей к воде от “Пентландс-коттеджа”. Но там и днем-то нелегко сойти. А в темноте просто опасно, даже привычному человеку и без ноши. Вряд ли убийца решился бы на такое предприятие. Если Джейн Далглиш и не услышала подъехавшую машину, то уж мимо дома-то никак невозможно было пройти, чтобы она не знала. Тот, кто живет один и на отшибе, чуток к любому постороннему шороху в ночи. Тетка Далглиша была самая независимая и нелюбопытная женщина на свете, жизнь птиц интересовала ее гораздо больше, чем жизнь людей. Но и она едва ли осталась бы безучастна к тому, что мимо ее дверей несут мертвеца. Кроме того, оттуда еще пришлось бы полмили тащить тело к лодке но пляжу. Если, конечно, убийца не присыпал его песком, а сам сбегалза лодкой и привел ее к месту на веслах. Но это значительно увеличило бы риск, и следы песка сохранились бы на трупе. И, что существеннее, понадобились бы весла с уключинами. Интересно, проверил ли все это Реклесс?

Третий путь к воде – лестница Синклера. Ступеньки вырублены в высоком береговом обрыве всего ярдах в пятидесяти от того места, где спускается к морю Кожевенный проулок, – и там волны вымыли в скальной породе углубление, как бы маленькую, уединенную бухточку. Только в ней убийца – если это действительно было убийство – имел возможность что-то делать с телом, не опасаясь быть увиденным ни с севера, ни с юга. Разве что наткнулся бы кто-нибудь из местных жителей, вздумавший прогуляться на сон грядущий по пляжу; но в этих местах после наступления сумерек по пляжу в одиночку не прогуливаются.

“Настоятельские палаты” остались позади, и началась редкая буковая рощица, прилегавшая к Кожевенному проулку. Под ногами хрустела палая листва, через решетку голых веток сквозила синь – то ли небо, то ли море. Внезапно рощица кончилась, Далглиш перебрался по перелазу через живую изгородь и очутился в проулке. Прямо перед ним стоял маленький красный кирпичный дом, где, оставшись одна после смерти матери, жила Сильвия Кедж. Весь прямолинейный, кубиком, как кукольный дом из игрушечного строительного конструктора, с четырьмя плотно занавешенными окошками и с расширенными калиткой и входной дверью – очевидно, чтобы хозяйка могла въезжать на своем инвалидном кресле. А больше никаких усовершенствований и попыток что-то пристроить, как-то навести красоту. В палисадничке, рассеченном надвое галечной дорожкой, ни цветка, двери и окна – казенного коричневого цвета. Наверно, подумалось Далглишу, в этом месте испокон веку стоял дом настоящего кожевника, один разрушался или его смывало штормом – ставили другой, чуть выше по проулку. И вот теперь эта красно-кирпичная коробочка постройки XX века вышла на позицию и ждет своего часа. Сам не зная зачем, Далглиш открыл калитку и пошел по садовой дорожке. Вдруг он услышал какой-то звук. Оказывается, не он один проводил тут рекогносцировку. Из-за дома вышла Элизабет Марли. Посмотрела на него без тени смущения и сказала:

– А-а, это вы? Я слышу, кто-то пришел шпионить. Вам чего надо?

– Ничего. Шпионство – мое естественное занятие. А вы, как я понимаю, ищете мисс Кедж?

– Сильвии нет дома. Я думала, может, она заперлась в темном чулане рядом с кухней, но там тоже нет. Меня прислала тетя. Яко­бы затем, чтобы справиться, как Сильвия себя чувствует после вчерашнего обморо­ка. Но на самом деле ей нужно успеть зама­нить ее к себе для диктовки, чтобы не пере­бежали дорогу Оливер Лэтем или Джастин. Теперь за Прекрасную Кедж пойдет конку­рентная борьба, а ей того и надо. Конечно, кому не захочется иметь отличную маши­нистку по два шиллинга за тысячу слов со своей копиркой?

– Неужели Сетон ей так мало платил? По­чему же она от него не уходила?

– Такая преданная. Или изображала пре­данность. Не уходила, значит, имела свои причины. Ей ведь непросто найти подходя­щую квартиру в Лондоне. Интересно, сколь­ко ей теперь достанется по завещанию? Она вообще обожает строить из себя эдакое тро­гательное существо, такая она безотказная, безответная, совсем бы перешла к тетечке с радостью, но не в силах бросить бедного ми­стера Сетона на произвол судьбы. Тетя, ко­нечно, все принимает за чистую монету. Она ведь сообразительностью не отличается.

– Между тем как вы каждого видите на­сквозь и всех разложили по полочкам. Но вы же не хотите сказать, что кто-то убил Мориса Сетона с целью заполучить его секретаршу? Она сердито повернулась к нему, некра­сивое лицо ее пошло красными пятнами.

– Мне до этого никакого дела нет, кто убил да почему! Знаю только, что не Дигби Сетон. Потому что лично встретила его в среду ве­чером с поезда. А если вас интересует, где он был во вторник вечером, могу вам сказать. Пока мы ехали со станции, он мне сам при­знался. Он с одиннадцати вечера сидел в полицейском участке «Уэст сентрал». Задер­жанный за езду в пьяном виде. И отпустили его утром в среду. Так что ему повезло, он полсуток провел на глазах у полиции, с одиннадцати вечера во вторник до одиннад­цати утра в среду. Опровергните это алиби, если сможете, мистер суперинтендант!

Далглиш мягко заметил, что опровергать алиби должен Реклесс, а не он. Его собесед­ница пожала плечами, засунула кулаки в карманы и пяткой закрыла калитку «Дома кожевника». Они молча пошли бок о бок по проулку. Внезапно Элизабет сказала:

– Я думаю, тело доставили к воде этой до­рогой. Здесь самый удобный спуск и прямо туда, где лежала «Чомга» на песке. Хотя яр­дов сто напоследок пришлось бы убийце нести его на себе – проулок слишком узкий для машины и даже для мотоцикла с коляс­кой. Он, должно быть, доехал до Коулсова луга и оставил машину на обочине. Я когда проходила мимо, там двое переодетых сы­щиков ползали, искали отпечатки шин. Зря надеются. Кто-то оставил с ночи открыты­ми ворота, и овцы Коулса все затоптали.

Такие случаи, Далглиш знал, не были ред­костью. Фермер Билл Коулс, хозяйствовав­ший на двух сотнях ярдов неплодородной земли с восточной стороны от Данвичского шоссе, плохо смотрел за своими воротами, и овцы со свойственным их племени слепым упорством то и дело уходили с пастбища на дорогу. Начиналось настоящее столпотворе­ние – овцы громко блеяли, автомобилисты вовсю сигналили, стараясь оттеснить стадо с обочины, единственного места для парков­ки. Но эти открытые ворота могли кому-то оказаться на руку; такие овечьи набеги име­ли давнюю традицию: известно, что в былые контрабандистские времена овец прогоня­ли по прибрежным тропам каждую ночь, и они успевали затоптать конские следы, прежде чем появлялась с ежеутренним объездом береговая охрана.

Они подошли к перелазу через живую из­городь. Далглишу было дальше, на северную сторону мыса. Он остановился, чтобы попрощаться, и тут девушка неожиданно вы­палила:

– Вы считаете меня неблагодарной скоти­ной, да? Она ведь мне еще и содержание дает. Четыреста фунтов в год вдобавок к стипен­дии. Да вы, наверно, знаете. Здесь, похоже, все знают.

Кого она имеет в виду, можно было не спрашивать. Далглиш готов был сочувствен­но ответить, что Селия Кэлтроп никогда не упустит случая воздать должное собствен­ной щедрости. Но что его изумило, так это размер суммы. Мисс Кэлтроп повсюду про­возглашала, что живет на одни гонорары: «Ах, я бедненькая, у меня ни гроша за душой, все приходится зарабатывать тяжким тру­дом», – но никто не понимал этого в том смысле, что она нуждается в деньгах. Книги ее раскупались, работала она много, непо­мерно много по сравнению с Лэтемом и Брайсом, которые вообще считали, что ми­лой Селии стоит только удобно располо­житься в кресле и включить диктофон, как ее низкопробные творения польются сво­бодным и весьма прибыльным потоком. Лег­ко, конечно, ругать ее книги. Но если поку­паешь любовь, а цена даже не за любовь, а просто за то, чтобы тебя худо-бедно, но хотя бы терпели, – это учение в Кембридже плюс еще четыреста фунтов ежегодно – тут, по­жалуй, нужда в деньгах будет немалая. Каж­дые полгода – по роману; каждую неделю – публикации с продолжениями в «Доме и очаге»; и участие в скучных «круглых столах» по телевидению, всякий раз как агенту уда­ется пристроить; и новеллки под разными псевдонимами в дамских еженедельниках; и безотказное председательство на благотво­рительных мероприятиях, где за чай, прав­да, надо платить, зато реклама даровая. Дал­глишу стало жаль Селию. Все ее бахвальство и чванство, над которыми так потешались Лэтем и Брайс, – это лишь жалкий маскарад, прячущий тоску и одиночество. Может быть, подумалось Далглишу, она в самом деле лю­била Мориса Сетона? И ещё ему подумалось: интересно бы узнать, причитается ли ей что-нибудь по завещанию Сетона?

Элизабет Марли не спешила распрощать­ся, она продолжала решительно и упрямо загораживать ему дорогу. Далглиш привык, что ему поверяют тайны. Такова сыщицкая профессия. Но сейчас он не на работе. К тому же он-то знает: кто охотнее делится, тот гор­ше потом раскаивается. И обсуждать Селию Кэлтроп с ее племянницей у него совершен­но не было охоты. Хорошо бы Элизабет хоть не увязалась за ним до самого «Сетон-хауса». Он оглядел ее украдкой и увидел воочию, куда уходили в значительной части те четы­реста фунтов. На ней была меховая курточка с верхом из хорошей кожи. Плиссированная юбка из тонкого твида, похоже, шитая на за­каз. Туфли, хоть и уличные, тоже модные. Он вспомнил, как Лэтем однажды в его присут­ствии сказал, правда, вылетело из головы, по какому поводу. «Элизабет Марли бескорыст­но любит деньги. В наше время, когда мы все делаем вид, будто мы выше простой налично­сти, это даже подкупает».

Она стояла, прислонясь спиной к перелазу, и он не мог пройти.

– Да, конечно, она устроила меня в Кемб­ридж. Для этого нужны деньги и связи, если способности, как у меня, средние. Если ты талантливый, другое дело. Тогда тебя всюду примут. А для нас грешных все зависит от того, в какой школе учился, какие репетито­ры тебя готовили и кто тебя рекомендует. Тетя даже это умудрилась устроить. Она уди­вительно умеет добиваться от людей, чего ей надо. И ничуть не стесняется лезть со свои­ми просьбами, так что ей, конечно, проще.

– Почему вы ее так не любите? – спросил Далглиш.

– Да нет, лично против нее я ничего не имею. Хотя у нас с ней мало общего, вы со­гласны? Но эти ее писания! Одни так называемые романы чего стоят! Хорошо, что у нас разные фамилии. В Кембридже люди ис­ключительно терпимые. Если бы она, как во-довозова жена, делала вид, будто содержит бордель, а сама была скупщицей краденого, никто бы и глазом не моргнул. Но ее колон­ка в газете! Я готова сквозь землю провалить­ся. Еще хуже, чем книги. Знаете эту гадость? – Она протянула гнусавым фальцетом: – «Не уступай ему, дорогая. Всем мужчинам нуж­но одно».

Далглиш про себя подумал, что бывает и так, в том числе и с ним, но предпочел от этой темы уклониться. Он вдруг ощутил себя пожилым, усталым и раздраженным. Соби­рался человек пройтись один, а уж если не получилось, то нашлись бы спутники при­ятнее, чем эта надутая и капризная девица. Остальных ее жалоб он просто не слышал. Она понизила голос, а усилившийся ветер относил слова. Разобрал только заключи­тельные фразы:

– …абсолютно безнравственно, в самом истинном смысле слова. Нарочно хранить девственность как приманку для ловли мужа. И это – в наше время! В нашу эпоху!

– Мне тоже неблизок такой подход, – со­гласился Далглиш. – Хотя ваша тетя, должно быть, сказала бы, что как мужчина я – сторона заинтересованная. Зато он реалистич­ный. И нельзя винить вашу тетю за то, что она повторяется, к ней приходят груды пи­сем от читательниц, которые жалуются, что вот в первый раз не послушались ее совета – теперь раскаиваются.

Элизабет дернула плечом.

– Понятно, что ей приходится выражать такие взгляды. Ее бы в этой газетенке дер­жать не стали, если бы она рискнула писать правду. Да она и не умеет писать правду, я думаю. А отказаться от колонки она не мо­жет себе позволить. У нее ведь нет других денег, кроме гонораров, а долго ли еще бу­дут покупать ее «чувствительные романы»?

Далглиш уловил в ее тоне нотки искрен­него беспокойства. И безжалостно сказал:

– По-моему, вы можете не волноваться. Ее книги будут раскупаться всегда. Она ведь пишет о сексе. Может не нравиться упаков­ка, но спрос на товар останется. Так что ваши четыреста фунтов на ближайшие три года вам обеспечены.

Сначала он думал, что она залепит ему пощечину. Но она, к его удивлению, вдруг прыснула со смеху и сошла с его дороги.

– Так мне и надо! Нечего драматизиро­вать. Простите, что нагнала скуку. Вы идете в «Сетон-хаус»?

Далглиш ответил утвердительно и спро­сил, что передать Сильвии Кедж, если она там окажется.

– Сильвии? Ничего. С какой стати вам свод­ничать для тетечки? А Дигби передайте, что, пока он не устроился, может приходить к нам, мы его всегда накормим. Правда, сегод­ня к обеду только салат и холодное мясо, так что он немного потеряет, если не придет, но все-таки. Я думаю, ему неприятно было бы пользоваться услугами Сильвии, они друг друга терпеть не могут. Но только не вообра­жайте ничего, господин суперинтендант. Даже если я и соглашаюсь подвезти Дигби со станции и день-другой кормить его обедом, это ровно ничего не значит. Такие, с позво­ления сказать, мужчины не в моем вкусе.

– Конечно, – сказал Далглиш. – Я так и думал. Она почему-то покраснела, поверну­лась и пошла. И тут-то, побуждаемый легким любопытством, Далглиш сказал ей в спину:

– А вот интересно: когда Дигби Сетон по­звонил вам и попросил встретить его в Сак-смандеме, откуда он знал, что вы не в Кемб­ридже?

Она обернулась и посмотрела ему в глаза без испуга или смущения.

– Я все жду, когда кто-нибудь задаст этот вопрос. Можно было предугадать, что это будете вы. А ответ простой. Я встретилась с Дигби в Лондоне, чисто случайно. Это было во вторник утром на станции метро «Пикка-дилли», чтобы уж совсем точно. Я ночевала в Лондоне, и никого со мной не было. Так что алиби у меня нет… Вы расскажете инс­пектору Реклессу? Хотя чего спрашивать? Конечно да.

– Нет, – возразил Далглиш. – Вы сами рас­скажете.

11

Морису Сетону повезло с архитектором: его дом обладал главным достоинством загородного жилища – орга­нично вписывался в местность. Серые камен­ные стены словно росли из вереска, венчая собой вершину холма в самой возвышенной точке на Монксмирском мысу. Северные его окна смотрели на Палтусовую бухту, с юга лежал как на ладони болотистый птичий заповедник и открывался вид на устье Сай-зуэлла. Приятное и строгое, без лишних пре­тензий двухэтажное строение в виде буквы I, всего в пятидесяти ярдах от берегового об­рыва. По-видимому, этому изысканному произведению архитектуры, точно так же как и мрачным бастионам «Настоятельских палат», было суждено когда-нибудь обру­шиться в пучину Северного моря; но пока еще опасность не ощущалась. Высокий скалистый обрыв производил впечатление, на­дежности. Юго-восточная длинная стена дома почти целиком состояла из двуствор­чатых стеклянных дверей, выходящих на выложенную каменными плитами террасу. Здесь чувствовалось, что Сетон сам приложил руку к планировке – едва ли архитектор по своей инициативе установил на обоих кон­цах террасы большие изукрашенные урны, из которых торчали чахлые, скрюченные на суффолкских ветрах кусты, да еще подвесил между двумя столбами табличку с вычурной готической надписью «Сетон-хаус».

У края террасы был припаркован автомо­биль. Но Далглиш и без того знал о присут­ствии Реклесса. Никого не видя, он чувство­вал, что за его приближением наблюдают. Высокие стеклянные двери словно смотре­ли на него множеством глаз. Одна створка была приоткрыта. Далглиш потянул ее на себя и переступил порог. Ощущение было такое, будто вышел на сцену. Длинная узкая комната, залитая солнцем, словно светом про­жекторов. Современный интерьер. В центре у задней стены – полукруглая лестница на второй этаж. Модерная функциональная до­рогая мебель тоже казалась временной, как декорация. Какой-то необыкновенный пись­менный стол – сложное сооружение из полированного дуба чуть не в полстены, со множеством ящиков, поставцов, полок спра­ва и слева от свободной рабочей поверхно­сти, должно быть, специально изготовлен­ное, чтобы соответствовать нуждам хозяина и одновременно служить символом его вы­сокого общественного статуса. На светло­серых стенах – две репродукции известных картин Моне в строгой окантовке.

Четыре человека, обернувшихся навстре­чу Далглишу, тоже казались актерами, заняв­шими перед поднятием занавеса заранее отведенные места. На кушетке, диагонально поставленной в центре, возлежал Дигби Се­тон. Он был в лиловом вискозном халате поверх красной пижамы и вполне подходил на роль героя-любовника, если бы не серая сетка-повязка, плотно облегающая голову до самых глаз. Современные перевязочные средства, может быть, и хороши, но постра­давшего не украшают. Похоже было, что у него жар. Хотя его бы не выписали из кли­ники в болезненном состоянии, да и Реклесс, следователь опытный и не дурак, не стал бы его допрашивать, не получив «добро» у вра­ча. Но факт таков, что в глазах у Дигби был неестественный блеск, а на обеих скулах – по красному полумесяцу, так что он скорее походил не на любовника, а на циркового клоуна, привлекавшего к себе все взоры пе­стрым нарядом на сером фоне кушетки. Ин­спектор Реклесс и его неразлучный сержант Кортни сидели бок о бок за письменным сто­лом. Сейчас, в утреннем освещении, Далг­лиш впервые разглядел молодого сержанта и нашел, что у него очень приятное лицо – открытое и честное, как на плакатах, где юных и честолюбивых призывают избирать банковское дело. А он вот избрал службу в полиции. И напрасно, подумалось сейчас Далглишу.

Четвертого актера, в сущности, на сцене не было. Только через приоткрытую дверь в столовую Далглиш увидел Сильвию Кедж. Она сидела в своем инвалидном кресле, пе­ред ней был поднос со столовым серебром, и она безо всякого воодушевления чистила вилку, словно исполнительница эпизоди­ческой роли, знающая, что на нее все равно никто не смотрит. На минуту она встрети­лась с Далглишем взглядом, и он был потря­сен страданием, написанным на ее осунув­шемся лице. Но она тут же снова понурилась и возобновила работу.

Дигби Сетон спустил ноги с кушетки, по­дошел в носках к двери в столовую и пяткой прикрыл створку. Полицейские молчали.

Сетон сказал:

– Прошу меня извинить и все такое. Ко­нечно, нехорошо быть грубым, но у меня от нее мурашки. Черт возьми, я же сказал, что выплачу триста, которые ей завещал Морис! Слава Богу, что вы здесь, суперинтендант! Теперь, надеюсь, дело примете вы?

Для начала хуже не придумаешь. Далглиш резко ответил!

– Нет. Это не по части Скотленд-Ярда. Инспектор Реклесс, наверно, уже объяснил вам, что главный здесь он?

Так ему и надо, этому Реклессу.

Но Сетон заспорил:

– Я думал, всегда полагается обращаться за помощью в Скотленд-Ярд, когда рассле­дуется убийство.

– Откуда вы взяли, что тут убийство? – спросил Реклесс. Он не спеша разбирал бу­маги в ящиках стола и даже не посмотрел на Сетона, когда задавал этот вопрос спокой­ным, ровным, равнодушным тоном.

– Ну а что же еще? Нет, вы скажите, ска­жите, скажите. Вы же знатоки. А я, например, не понимаю, как мог Морис сам себе отру­бить руки. Одну еще куда ни шло. Но обе? Если это не убийство, то я уж и не знаю, что считать убийством. И черт возьми, у вас же тут на месте есть специалист из Скотленд-Ярда!

– На отдыхе, не забудьте, – возразил Далг­лиш. – Я здесь совершенно в таком же поло­жении, как и вы.

– Ну уж нет! – Сетон присел и нашарил под кушеткой туфли. – Брат Морис не вам завещал двести тысяч. Это же с ума сойти! Прямо не верится. Какой-то мерзавец сводит старые счеты, а я получаю в наследство кучу денег! И вообще, откуда у Мориса такое бо­гатство?

– Частично по наследству от матери, а ча­стично – состояние его покойной жены, – ответил Реклесс. Он кончил перебирать стопку бумаг и стал внимательно просмат­ривать карточки в каталожном ящичке, точ­но ученый-библиограф.

Сетон насмешливо фыркнул.

– Это вам Петигрю сказал? Петигрю! Слы­хали, Далглиш? Если уж Морис нашел себе поверенного, то обязательно по фамилии Петигрю. Бедняга! С такой фамилией толь­ко в нотариусы и идти. Человек приговорен от рождения к роли чинного провинциаль­ного нотариуса. Представляете себе? Такой сухощавый, аккуратный, лет шестидесяти и при всех причиндалах: часовая цепочка по­перек живота и брюки в полоску. Надеюсь хотя бы, что он умеет составлять завещания, как положено по закону?

– Я думаю, на этот счет вы можете не бес­покоиться, – сказал Далглиш. Дело в том, что он знал Чарлза Петигрю, который состоял поверенным также и у его тетки. Фирма была старинная, но нынешний ее глава, наследо­вавший своему деду, был энергичный и тол­ковый тридцатилетний мужчина, которого со скукой деревенской практики мирила лишь близость моря и страсть к парусному спорту. Далглиш спросил: – Вы, стало быть, обнаружили завещание?

– Вот оно, – ответил Реклесс и протянул ему листок плотной бумаги. Далглиш про­бежал текст глазами. Он был короткий, мно­го времени на ознакомление не понадоби­лось. Морис Сетон сделал распоряжение, чтобы его тело было отдано на медицинс­кие исследования, а впоследствии кремиро­вано. Далее говорилось, что он оставляет 2000 фунтов Селии Кэлтроп «в знак призна­тельности за сочувствие и понимание в свя­зи с кончиной моей дорогой супруги» и 300 фунтов Сильвии Кедж «при условии, что ко времени моей смерти она проработает у меня десять лет». Остальное имущество от­ходило Дигби Кеннету Сетону, под опекой, пока он не женат, после женитьбы – безо­говорочно. Если же он умрет прежде брата или если умрет холостым, все имущество переходит в безусловное владение Селии Кэлтроп.

Сетон сказал:

– Бедняга эта Кедж! Потеряла триста фун­тов – двух месяцев недобрала. Оттого и вид у нее такой, неудивительно. А я, вот ей-богу, понятия об этом завещании не имел! То есть предполагал вроде, что буду наследником после Мориса, он как-то сам сказал, больше-то ему некому было завещать. Мы с ним были не особенно близки, но все-таки дети одного отца, а Морис старика почитал. Но двести тысяч! Видно, ему после Дороти об­ломилось целое состояние. Смешно, верно? Ведь если вспомнить, их брак уже висел на волоске к тому времени, когда она погибла.

– А у миссис Морис Сетон тоже не было других родственников? – спросил Реклесс.

– Вроде бы нет – на мое счастье, а? Когда она покончила с собой, были какие-то тол­ки о сестре, что надо бы с ней связаться. Или это брат был? Не помню, хоть ты тресни. Во всяком случае, никто не объявился, а в заве­щании был назван один Морис. Отец у нее занимался перепродажей недвижимости и оставил ей приличный куш. И это досталось Морису. Но все равно – двести тысяч?!

– Может быть, добавились доходы от книг вашего брата? – предположил Реклесс. Он уже кончил просматривать картотеку, но остался сидеть за письменным столом и де­лал записи в блокноте, как будто бы не об­ращая внимания на реакцию Сетона. Но Далглиш видел своим профессиональным взглядом, что снятие показаний идет на са­мом деле точно по плану.

– Да что вы! Морис всегда жаловался, что на его гонорары не проживешь. С большой горечью он это говорил. Теперь, говорил, у нас эпоха сентиментальной дешевки. И кто не выставится на продажу, до того никому дела нет. Списки бестселлеров создаются рекламой, хорошо писать себе дороже, а из-за публичных библиотек книги не раскупа­ют. Все, по-моему, так и есть. Но ему-то чего стараться было, когда у него двести тысяч? А знаете чего? Нравилось быть писателем. Самоуважения ему добавляло. Я думаю так. Я-то никогда не понимал, почему он так се­рьезно к этому относится. Но и он тоже не понимал, почему я хочу иметь собственный клуб. Вот теперь можно будет и клуб завес­ти. Даже целую сеть клубов, если нормально дело пойдет. Приглашаю вас обоих на от­крытие. Можете хоть все отделение с собой прихватить. Не придется за казенные день­ги просачиваться под видом частных лиц и смотреть, чтобы пили в меру и чтобы девочки не шалили. Да еще сажать с собой жен­щин-сержантов, выряженных под туристок-провинциалок. Лучшие столики – в вашем распоряжении, выпивка, закуска – все за счет администрации! Представляете, Далг­лиш, я ведь мог так шикарно размахнуться с «Золотым фазаном»! Да вот капитала не было. Зато теперь и капитал есть.

– Этого мало, нужна еще законная жена, – безжалостно напомнил ему Далглиш. Он за­метил фамилии опекунов, назначенных в завещании Сетона, и не представлял себе, чтобы эти осмотрительные и консерватив­ные господа согласились потратить отдан­ные под их надзор средства на такое пред­приятие, как новый «Золотой фазан». Он поинтересовался, почему Морису было так важно, чтобы Дигби женился.

– Морис часто поговаривал, что мне пора обзавестись семьей. Его вообще волновали такие вещи, как продолжение рода и прочее. Сам-то детей не народил, я, по крайней мере, не слыхал, и жениться вторично после фи­аско с Дороти тоже небось не жаждал. Да и сердце у него было никудышное. А еще он опасался, как бы я не связался с кем-нибудь из голубых. Не хотел, чтобы его деньгами пользовался пидер. Бедняга Морис! Он не­бось даже и не знал толком, какие они из себя. А вот, поди ж ты, был твердо убежден, что лондонские клубы, особенно в Уэст-Энде, – это все притоны гомосеков.

– Надо же! – сухо отозвался Далглиш. Но Сетон не почувствовал иронии. Он взволно­ванно спросил:

– Послушайте, вы ведь не сомневаетесь насчет того телефонного звонка в среду по­здно вечером? Мне действительно, едва я вошел в дом, позвонил убийца и сказал, что­бы я ехал в Лоустофт. Просто с целью выма­нить из дому, я считаю. Чтобы у меня не было алиби как раз на время смерти. Иначе вообще непонятно. А так у меня оказывает­ся трудное положение. Обидно, что Лиз не согласилась зайти. Поди теперь докажи, что, когда я приехал, Мориса в доме не было и что я ближе к ночи не отправился с ним про­гуляться по пляжу, вооружившись подходя­щим кухонным ножом. Да, кстати, орудие убийства нашли?

Инспектор ответил отрицательно. И ска­зал:

– Мне бы очень помогло, мистер Сетон, если бы вы могли подробнее рассказать об этом звонке.

– А я вот не помню больше ничего! – с неожиданной досадой отозвался Сетон. – Вы уж который раз меня спрашиваете, а я вам повторяю, что больше ничего не помню. Я же после этого, черт подери, знаете как шмякнулся головой! Да вы мне скажите, что никакого звонка не было, просто мне при­мерещилось, я бы и поверил, только, долж­но быть, все же звонили, иначе бы с какой стати я стал машину из гаража выводить? Устал зверски и вдруг ни с того ни с сего потащился в Лоустофт? Нет, кто-то звонил. Это я точно помню. А вот как звучал голос, уже вспомнить не могу. Не знаю даже, мужс­кой или женский.

– И что именно сказали?

– Да я же вам говорил, инспектор! Сказа­ли, что звонят из лоустофтского полицейс­кого участка и что на берег выбросило труп Мориса в моей лодке и с отрубленными ки­стями рук.

– Отрубленными или отрезанными?

– Да не знаю я! Вроде бы отрубленными. И я должен немедленно прибыть в Лоустофт для опознания тела. Ну я и поехал. Я знал, где у Мориса ключи от машины, и бак «вокс-холла» оказался полон, на счастье. Вернее, на беду. Я едва не гробанулся. Вы, конечно, скажете, сам виноват, я понимаю. Признаю, я сделал по пути пару глотков. А что, разве удивительно? Я уже был совершенно без сил, когда приехал в Монксмир. Со вторника на среду ночь провел черт знает как, полицей­ский участок «Уэст сентрал» – это вам не отель. А потом еще сколько часов в поезде.

– И тем не менее вы сразу же отправились в Лоустофт, не позаботившись даже прове­рить? – спросил Реклесс.

– А я проверил! Я когда выехал на шоссе, то подумал, надо посмотреть, может, «Чом­га» на месте, как была. Свернул в Кожевен­ный проулок, проехал сколько можно и спу­стился к воде пешком. Смотрю, лодки нет. Ну я и решил: значит, правда. Вы можете, конеч­но, сказать, что надо было перезвонить в полицейское отделение, но у меня и в мыс­лях сначала не было, что звонок из полиции мог быть туфтой. А когда пришло в голову, уже в пути, то проще всего было посмотреть, где лодка. Но вот только…

– Да? – ровным голосом отозвался Рек­лесс.

– Тот, кто звонил, выходит, знал, что я дома. И это не могла быть Лиз Марли, она ведь только отъезжала от ворот, когда зазво­нил телефон. Спрашивается, кто еще мог это знать и откуда?

– Могли видеть, как вы входили в дом, – предположил Реклесс. И потом, вы, наверно, сразу включили свет. А освещенные окна заметны издалека.

– Да так-то оно так. Свет я всюду зажег, правда. В этом доме, когда темно, меня жуть берет. Но все-таки странновато.

Действительно странновато, подумал Дал­глиш. Хотя, должно быть, инспектор дал вер­ное объяснение. Свет в окнах «Сетон-хауса» виден на всем мысу. А когда окна погасли, некто по этому признаку мог определить, что Дигби Сетон уехал. Но зачем понадоби­лось его выманивать? Что-то еще надо было сделать в доме? Отыскать и уничтожить ули­ку? Или в это время в одной из комнат лежа­ло тело Мориса? Но этого не могло быть, если Дигби говорит правду и лодка тогда с берега уже исчезла.

Дигби вдруг спарсил :

– А что я должен делать насчет тела, что­бы передать его на медицинское исследова­ние? Морис никогда не говорил, что инте­ресуется медицинскими исследованиями. Но раз это его воля…

Он перевел вопросительный взгляд с Дал­глиша на Реклесса. Инспектор ответил:

– Об этом вам не стоит сейчас беспоко­иться, сэр. Ваш брат оставил все необходи­мые распоряжения и оформленные бланки. Но придется повременить.

– Да, конечно, я понимаю… Просто я не хотел бы… Раз Морис так решил…

Дигби растерянно замолчал. Возбуждение его заметно спало, он выглядел очень уста­лым. Далглиш и Реклесс переглянулись, они оба подумали, что тело Мориса Сетона едва ли будет представлять какую-то ценность для медицинских исследований после того, как с ним разделается Уолтер Сиднем, выда­ющийся и методичнейший специалист и ав­тор учебника по судебной медицине, где на первой же странице патологоанатому реко­мендуется начинать с сечения от горла до паха. Разве что руки и ноги Мориса Сетона еще сгодятся для практики первокурсников, хотя вряд ли он это имел в виду. Впрочем, его тело уже послужило медицинской науке.

Реклесс собрался уходить. Он объяснил Дигби Сетону, что от него потребуется при­сутствие на предварительном дознании – это было встречено довольно кисло, – и стал складывать бумаги с удовлетворенным ви­дом страхового агента по окончании удач­ного рабочего дня. Дигби наблюдал за ним, как ребенок, которому надоели взрослые, но все-таки лучше, чтобы они не уходили. За­стегивая ремни портфеля, Реклесс задал свой последний вопрос, задал небрежно, как бы не особенно интересуясь ответом:

– Вам не кажется странным, мистер Сетон, что ваш единокровный брат назначил своим наследником вас, притом что вы как буд­то бы не были с ним особенно близки?

– Но я же объяснил! – чуть не взвыл Се­тон. – Ведь больше же никого родных нет. И у нас вообще отношения были вполне ни­чего. Я всегда старался с ним ладить. Не так-то это было и трудно, надо сказать, – только подольститься немного, книги его безобраз­ные похвалить, проявить внимание. Я вооб­ще стараюсь с людьми ладить по возможно­сти. Всякие там ссоры, разборы – это не в моем вкусе. Долго его переносить я бы, ко­нечно, не смог, но мы и общались нечасто. Последний раз виделись в конце августа, в дополнительный выходной, я же вам гово­рил. А он страдал от одиночества. И, кроме меня, у него никого родных не осталось. Ему хотелось верить, что мы – близкие люди.

Реклесс сказал:

– Значит, вы поддерживали с ним отно­шения ради денег. А он с вами – чтобы не страдать от одиночества?

– А что же. Такова жизнь, – нисколько не смутившись, ответил Сетон. – Нам всем друг от друга что-то нужно. Вас, инспектор, кто-нибудь любит просто так, ни за что?

Реклесс встал и вышел через открытую стеклянную дверь. Далглиш вышел следом, и они молча постояли на каменной террасе. Ветер посвежел, но солнце по-прежнему си­яло, разливая золотой теплый свет. По сине-зеленой поверхности моря шквалистый ве­тер гнал, как легкие бумажки, несколько белых парусов. Реклесс присел на ступени, ведущие на узкую лужайку, позади которой берег круто обрывался к воде. Далглиш по­чувствовал, что, возвышаясь над сидящим Реклессом, он как бы имеет над ним лишнее преимущество, и тоже опустился рядом. Ка­менные ступени оказались неожиданно хо­лодными, напомнив о том, как слабосильно тепло осеннего солнца.

Инспектор сказал:

– Тут нет спуска к морю. Казалось бы, Мо­рису Сетону естественно было иметь свой отдельный выход на пляж. По Кожевенному проулку крюк получается.

– Здесь довольно высокий обрыв и не на всех уровнях каменный. Ступени были бы непрочные, – предположил Далглиш.

– Возможно. Странный он, похоже, был человек. Аккуратист. Педант. Взять, к приме­ру, ту картотеку. Он собирал сюжеты из га­зет, журналов, от людей. А иногда и сам при­думывал. И все аккуратно заносил на карточ­ки, вдруг когда-нибудь пригодится.

– А та идея, что ему мисс Кэлтроп подки­нула?

– Ее в картотеке нет. Но это еще ничего не значит. Сильвия Кедж говорит, что при Се­тоне двери обычно не запирались. Здесь, на мысу, похоже, вообще запирать двери не принято. Кто угодно мог зайти и карточку вынуть. И точно так же кто угодно мог ее прочитать. Соседи приходят, уходят, когда вздумается. Одиночество их гонит, надо по­лагать. Если, конечно, принять за факт, что Сетон действительно записал на карточку ее подсказку.

– И что мисс Кэлтроп действительно ему это подсказала.

Реклесс посмотрел на Далглиша.

– Вы тоже об этом подумали? А как вам показался Дигби Сетон?

– Дигби как Дигби. Довольно трудно по­нять душу человека, для которого предел мечтаний – открыть собственный клуб. Хотя и он, наверно, не понимает, почему мы по­шли в полицейские. Насколько я знаю Диг­би, он не мог замыслить такое убийство, у него на это не хватит ни ума, ни характера. Он человек прежде всего неумный.

– Дигби весь вечер во вторник и ночь на среду проторчал в каталажке, я звонил в от­деление, узнал. Все чистая правда. И мало того, он еще был пьян. Без притворства.

– Как удобно для него получилось.

– Иметь алиби всегда удобно, мистер Дал­глиш. Но бывают такие алиби, за опровер­жение которых, на мой взгляд, нет смысла браться, например, это. Более того, если он сейчас не прикидывался, он ведь думает, что орудие убийства – нож. И что Сетон умер вечером в среду. А Морис не мог находиться живой в этом доме в среду, когда Дигби при­ехал с Элизабет Марли. Это еще не значит, что его тело не могло здесь быть. Но я не представляю себе Дигби в роли рубщика мяса и не представляю себе, зачем ему было рубить. Даже если он обнаружил в доме труп и потерял голову от страха, человек его скла­да просто оглоушит себя спиртом и рванет обратно в Лондон, но не станет устраивать эдакую шараду. А он свалился в канаву на Лоустофтском шоссе, не на Лондонском. И вообще, откуда ему было знать про ту бле­стящую идею, что мисс Кэлтроп подкинула Морису?

– Ему могла рассказать Элизабет Марли, когда они ехали сюда.

– Зачем бы она стала рассказывать такие вещи Дигби Сетону? Неподходящая тема для разговора в дороге. Ну ладно. Допустим, она знала. И допустим, рассказала Дигби, или еще каким-то образом ему это стало извест­но. Он входит в дом и видит мертвое тело брата. И тут же принимает решение инсце­нировать загадочную картинку, как в насто­ящем детективном боевике, отрубает у Мо­риса руки и отправляет его в плаванье по морю. Но для чего? И чем он рубил? Я же видел тело и ручаюсь, что руки отрублены, не отрезаны, не отпилены, а именно отруб­лены. Вот вам и кухонный нож. Топор Сето­на благополучно лежит в кладовке. А топор вашей тети – если это он служил орудием – был выкраден три месяца назад.

– Значит, Дигби Сетон исключается. А ос­тальные?

– У нас было время только на предвари­тельную проверку. Сегодня после обеда буду снимать с них формальные показания. Но похоже, у них у всех есть какое-то алиби на время смерти Сетона. У всех, кроме мисс Далглиш: оно и понятно, когда человек ве­дет такой замкнутый образ жизни.

Не произошло никакой перемены в моно­тонном, невыразительном голосе инспектора. И сумрачный его взгляд остался по-прежне­му устремлен в морскую даль. Но Далглиш все понял. Так вот, значит, зачем его пригла­сили в «Сетон-хаус». И вот почему инспек­тор Реклесс неожиданно оказал ему такое доверие. Он представил себе ход мыслей Реклесса. Пожилая незамужняя женщина, живет одна, ни с кем почти не знается. Где она находилась в момент смерти Сетона и в среду, когда его тело было спущено в море, никто показать не может. Возле ее дома, по­чти по ее участку, проходит спуск на пляж. Где оставлена вытащенная на берег лодка «Чомга», она знала. Женщина крепкая, под­вижная, не горожанка, без малого шести футов ростом, привыкла к далеким прогул­кам, не боится темноты.

Правда, тут не видно мотива. Ну и что из того? Хотя Далглиш и сказал ей сегодня ут­ром, что мотив интересует следователя в пер­вую голову, но на самом деле это вовсе не главное. Уж он-то знает: если логично разоб­раться «где?», «когда?» и «как?», то неизбежно придешь и к ответу на вопрос «почему?», ко­торый сам по себе дает для следствия ничтож­но мало. Как говорил учитель и шеф Далгли­ша, любовь, страсть, ненависть и корысть – вот и все возможные мотивы убийства. Схе­матически это верно. Но в реальной жизни сколько людей, столько мотивов. Сейчас, по­нимал Далглиш, Реклесс уже перебирает в своей отравленной памяти все аналогичные случаи, когда ростки подозрительности, одиночества и иррациональной неприязни вдруг расцветали пышным цветом насилия и смерти.

Внезапно Далглиша разобрала злость, та­кая сильная, что на несколько секунд пара­лизовала речь и даже мысль. Окатила вол­ной тошноты и отхлынула, оставив его бледным, беспомощным и дрожащим от от­вращения к самому себе. Слава Богу, что со злости он на минуту онемел и не успел дать волю глупому сарказму и негодованию, не произнес напыщенно, что, мол, его тетка, разумеется, будет давать показания только в присутствии адвоката. Не нужен ей адво­кат. У нее же есть он. Однако! Отдохнул, на­зывается.

Послышался скрип колес – из стеклянной двери на террасу выкатила в инвалидном кресле Сильвия Кедж и подъехала туда, где сидели они. Она ничего не говорила, а толь­ко безотрывно смотрела на подъездную ал­лею. Проследив за ее взглядом, они увидели, что с шоссе к дому сворачивает почтовый фургон, маленький и яркий, как игрушка.

– Почта, – хрипло произнесла она.

Руки ее, заметил Далглиш, сжимали поруч­ни кресла с такой силой, что побелели суста­вы. А когда фургон подъехал и затормозил перед террасой, она вытянулась и замерла, полупривстав в кресле. Среди тишины, насту­пившей, когда выключили мотор, стало слышно ее возбужденное дыхание.

Почтальон хлопнул дверцей и с бодрым приветственным возгласом подошел к ним. Девушка не отозвалась на приветствие. По­чтальон отвел недоуменный взгляд от ее за­стывшего лица, посмотрел на неподвижных мужчин и протянул почту Реклессу. Инспек­тор принял коричневый конверт большого формата с машинописным адресом.

– Еще один такой же, как вчера, я ей пере­дал, сэр, – пояснил почтальон, кивая на Сильвию. Но так и не дождавшись ни от кого ответа, отошел, пятясь и желая всем добро­го утра.

Реклесс проговорил, обращаясь к Далгли­шу:

– Адресовано Морису Сетону, эсквайру. Опущено либо поздно вечером в среду, либо рано утром в четверг, в Ипсвиче, штемпель вчерашний, дневной.

Он держал письмо осторожно, за один угол, по-видимому, заботясь о том, чтобы не оставить лишних отпечатков. Ловко надор­вал большим пальцем конверт. И вынул лист бумаги, покрытый машинописью через два интервала.

Реклесс принялся читать вслух:

– «В виду суффолкского побережья дрей­фовала небольшая парусная лодка, на дне ее лежал труп с отсеченными кистями рук. Покойник был мужчина средних лет, малень­кий, молодцеватый, обряженный в элегант­ный темный костюм в белую полоску, так же безупречно сидящий на мертвом, как преж­де сидел на живом…»

Сильвия Кедж протянула руку:

– Дайте посмотреть.

Реклесс, поколебавшись, поднес листок к ее лицу.

– Это он написал, – сдавленным голосом проговорила Сильвия. – Он. И машинка его.

– Возможно, – сказал Реклесс. – Но не он отправил. Даже если письмо опущено вече­ром в среду, этого не мог сделать он, так как был к тому времени мертв.

Но она закричала:

– Это он печатал! Говорю вам, я его рабо­ту знаю. Печатал он! А ведь у него нет рук!

И зашлась в приступе истерического хо­хота. Хохот громким эхом отдался на мысу, спугнул стаю чаек, они вдруг сорвались с берегового обрыва и закружились белым вихрем, тревожно крича.

Реклесс равнодушно смотрел на выгнутое тело и разинутый рот Сильвии, не делая ни малейшей попытки как-то ее успокоить, привести в чувство. В стеклянных дверях вдруг появился Дигби Сетон, нелепая серая повязка подчеркивала бледность его лица.

– Черт, в чем дело?..

Реклесс посмотрел на него без всякого выражения и ответил своим ровным туск­лым голосом:

– Мы получили письмо от вашего брата, мистер Сетон. Правда, как чудесно?

12

Утихомирить Сильвию Кедж удалось далеко не сразу. Истерика была настоящая, без притворства. Но Далглиша удивляло, почему она так расстроена. Изо всех обитателей Монксмира всерьез потря­сена и подавлена смертью Мориса Сетона была одна мисс Кедж. И ее нервный срыв не вызывал подозрений. Она и выглядела, и держалась так, как будто едва-едва владела собой – и вот сорвалась. Но потом опять с усилием взяла себя в руки и наконец опра­вилась настолько, что можно было везти ее домой. Сопровождал ее Кортни, которого совершенно покорило ее осунувшееся лицо и страдальческие глаза, – он покатил ее ин­валидное кресло вниз по Кожевенному про­улку трепетно, как молодая мать, являющая враждебному миру свое хрупкое новорож­денное чадо. Далглиш вздохнул с облегчением. Он убедился, что присутствие Сильвии Кедж ему в тягость, и стыдился своего чув­ства, понимая, что это нехорошо с его сто­роны и ничем не оправдано. Она отталки­вала его физически. Для соседей Сильвия была средством удовлетворить свой ин­стинкт сострадания без особых затрат и зная при этом, что им вернется сторицей. Ее, как нередко бывает с убогими в обществе, одно­временно и баловали, и эксплуатировали. А вот интересно, что она-то обо всех них ду­мает? Далглиш корил себя, что не испыты­вает к ней должной жалости, но он не мог без неприятного ощущения наблюдать, как она ловко пользуется своей немощью. Хотя это же ее единственное оружие! И, презирая молодого сержанта за наивность и мягкосер­дечие, а себя – за бесчувственность, Далглиш отправился в «Пентландс» обедать. Обратно он шел по грунтовке. Так было дольше и ме­нее живописно, но Далглиш очень не любил возвращаться по своим же следам. Путь ле­жал мимо жилища Джастина Брайса. И ког­да он поравнялся с его домом, на втором эта­же открылось окно, хозяин высунул голову на длинной шее и позвал:

– Милый Адам, зайдите ко мне. Я вас спе­циально подкарауливаю. Знаю, вы тут соби­раете сведения для этого вашего скучного приятеля – инспектора, ну да Бог с вами. Оставьте ваше орудие устрашения за дверью и зайдите налейте себе что по вкусу. Я сию минуту спущусь.

Далглиш, поколебавшись, толкнул дверь и вошел. Маленькая неприбранная гостиная Брайса служила своего рода хранилищем для всяких пустяков, которым не нашлось места в лондонской квартире. Решив не пить без хозяина, Далглиш крикнул наверх:

– Он вовсе не мой скучный приятель, а очень толковый полицейский офицер!

– Несомненно, несомненно, – голос Брай­са звучал приглушенно, он, по-видимому, как раз натягивал через голову какую-то одежду. – Такой толковый, что мне надо глядеть в оба, не то он сцапает меня моментально. Полто­ра месяца назад меня задержали за превыше­ние скорости на шоссе А13, и офицер, с ко­торым пришлось объясняться, эдакий рыжий детина со взором василиска, держался край­не нелюбезно. Я написал жалобу начальнику полиции. И разумеется, это был роковой шаг с моей стороны. Теперь-то я понимаю. Они мне спуску не дадут, будут сводить счеты. Моя фамилия значится у них в специальном чер­ном списочке, можно не сомневаться.

Он успел спуститься по лестнице, и Далг­лиш, к своему удивлению, увидел, что он действительно взволнован. Пробормотав слова утешения, Далглиш принял от него рюмку хереса – у Брайса напитки всегда были выс­шего качества – и уселся в прелестное вик­торианское кресло с высокой спинкой – не­давнее приобретение в хозяйстве.

– Ну-с, Адам, как это говорится, давайте выкладывайте, что Реклессу удалось разуз­нать?

– Он со мной не очень-то делится. Могу вам сказать, что прибыло продолжение ру­кописи. Стиль уже получше. Описывается труп без рук на дне лодки, и отпечатано на этот раз самим Сетоном.

Далглиш не видел смысла скрывать но­вость от Брайса. Сильвия Кедж, разумеется, молчать не станет.

– Когда отправлено?

– Вчера в первой половине дня. Из Ипс­вича.

Брайс застонал.

– Ну вот, этого только не хватало! Что бу­дешь делать, если как раз был в Ипсвиче в это время? Если часто туда ездишь? За покуп­ками, вы понимаете? И некому засвидетель­ствовать!

– Я думаю, не только ваши действия неко­му засвидетельствовать, – утешил его Далглиша. – Мисс Кэлтроп, например, тоже куда-то выезжала. И Лэтем. Да и я сам проехал через Ипсвич. И даже женщина из «Настоя­тельских палат» куда-то в ту сторону ездила на таратайке. Я видел, как она возвращалась.

– Это Алиса Керрисон. Домоправительни­ца Синклера. Она, я думаю, ездила только до Саутуолда. В булочную.

– Вечером в четверг? Разве у магазинов не короткий день?

– Милый Адам, ну какая разница? Значит, ездила просто так, покататься. Не будет же она гонять лошадь до самого Ипсвича, что­бы опустить в ящик какую-то подозритель­ную бумагу. Но Сетона она, конечно, нена­видела, это да. Она вела хозяйство в «Сетон-хаусе», пока была жива его жена. Потом, когда Дороти покончила с собой, поступи­ла к Синклеру и с тех пор так и живет у него. Удивительная получилась история! Алиса оставалась с Сетоном вплоть до предвари­тельного разбирательства, а когда вынесли вердикт, ни слова не говоря, собрала вещи, пришла к «Настоятельским палатам» и спро­сила у Синклера, не будет ли у него для нее работы. Ну а Синклер как раз достиг той ста­дии, когда жажда самостоятельности уже не распространяется на мытье посуды, и взял ее к себе. Насколько мне известно, ни он, ни она в этом не раскаялись.

– Расскажите мне про Дороти Сетон, – попросил Далглиш.

– О, она была прелестна, Адам! У меня где-то лежит фотография, надо будет вам пока­зать. Психопатка, конечно, страшная, но бе­зумно хороша. На медицинском жаргоне ее болезнь называется маниакально-депрессив­ный психоз. Только что веселилась до упаду – и вот уже сплошной мрак, прямо чувству­ешь, как тебя заражает унынием. Мне это было, разумеется, совершенно не показано. Я и со своими-то психозами не знаю как сла­дить, не до чужих. Сетон, я думаю, намучился с ней страшно. Пожалуй, даже посочувству­ешь ему – если бы не бедняжка Арабелла.

– А как она погибла? – спросил Далглиш.

– О, это кошмар, ужас! Сетон повесил ее на крюке для окороков, который торчит из потолочной балки у меня в кухне. Никогда не забуду это висящее тельце, вытянутое, как убитый кролик. Она была еще теплая, когда мы перерезали веревку. Пойдемте, я вам по­кажу.

И поволок его в кухню.

Только на полпути Далглиш сообразил, что речь идет о кошке. Он чуть не расхохотался, но овладел собой и последовал за Брайсом добровольно. Тот весь трясся от ярости, с неожиданной силой сжимая ло­коть Далглиша и свирепо замахиваясь на потолочный крюк, словно тот разделял ужасную вину Сетона. Теперь, когда он так горячо переживал заново гибель Арабеллы, выспрашивать его об обстоятельствах смер­ти Дороти Сетон было, по-видимому, беспо­лезно. Далглиш сочувствовал Брайсу. Он и сам любил кошек, хотя не так громогласно. Если человек действительно из мести и зло­бы убил сиамскую красавицу, его как-то не жаль. А главное, у такого человека наверня­ка имелось много врагов.

Далглиш поинтересовался, кто обнаружил Арабеллу.

– Сильвия Кедж. Она пришла поработать под мою диктовку, а я ехал из Лондона и за­держался, приехал на пять минут позже нее. Она успела вызвать по телефону Селию Кэл-троп, чтобы та срезала Арабеллу, самой ей было не достать. Естественно, они обе встре­тили меня страшно расстроенные, Сильвию даже затошнило. Нам пришлось подкатить ее кресло к кухонной раковине, и ее вырва­ло прямо на мою немытую посуду, но не буду распространяться о моих переживаниях. Хотя я думал, вам известно все в подробнос­тях, я же просил мисс Далглиш написать вам, может быть, вы смогли бы приехать и дока­зать, что это дело рук Сетона. От местной полиции невозможно было добиться проку. Подумайте, какой бы поднялся шум и крик, если бы это был человек. Например, Сетон. Просто смешно. Я совсем не так сентимен­тален, чтобы считать, будто люди важнее, чем другие формы жизни. И вообще нас слишком много, и редко кто из нас умеет радоваться жизни и радовать других. К тому же мы безобразны. Да. Мы уроды. Вы знали Арабеллу, Адам. Ведь это такая красота! Смотришь, душа радуется. Жизнь наполня­ется смыслом.

Далглишу претили подобные словеса, но он высказался с надлежащей похвалой о кошке Арабелле, которая действительно была красавица и сама это прекрасно созна­вала. Его тетя Джейн писала ему в свое вре­мя об этом происшествии, естественно, не упомянув о просьбе Джастина Брайса, что­бы он приехал и занялся расследованием. О том, что никаких улик против Сетона не было, он сейчас Брайсу напоминать не стал. Было много злобы, вражды и подозрений, но минимум разумного анализа. Впрочем, возвращаться к расследованию этой истории сейчас он был совершенно не склонен. Вы­манив Брайса из кухни обратно в комнату, он снова задал ему вопрос, как умерла Доро­ти Сетон.

– Дороти? Она уехала на осень отдыхать в Ле-Туке с Алисой Керрисон. К этому време­ни отношения у них с Сетоном совсем раз­ладились. Она вообще без Алисы шагу сту­пить не могла, а Сетон, наверно, тоже считал, что пусть при ней кто-то будет для присмот­ра. Одна неделя прошла, и Сетону стало ясно, что жить с ней он больше не в силах. Он на­писал, что хочет разъехаться. Точно, что там в письме было, никто не знает, но Алиса Кер­рисон присутствовала при том, как Дороти его вскрыла, и она показала на предвари­тельном разбирательстве, что миссис Сетон сразу ужасно расстроилась и велела немед­ленно собираться домой. Сетон писал то письмо в «Клубе мертвецов», они вернулись в пустой дом. По словам Алисы, Дороти дер­жалась вполне нормально, спокойно и даже бодрее обычного. Алиса принялась готовить ужин, а Дороти что-то писала за своим сто­лом. Потом поднялась и сказала, что пойдет прогуляться по пляжу, хочет посмотреть луну на волнах. Она добрела до того места, куда выходит Кожевенный проулок, разде­лась донага, аккуратно сложила одежду, при­давила камнем и вошла в воду. Тело нашли только через неделю. Что это самоубийство, не было сомнений, под камнем она положи­ла записку, что никому не нужна, ни себе, ни другим, она в этом убедилась и решила по­кончить с собой.

– А что сталось с письмом от Сетона?

– Его не нашли. Среди вещей Дороти его не было, и Алиса не видела, чтобы она его уничтожила. Но Сетон не скрывал его содер­жания. Он очень сожалеет, он хотел сделать как лучше. Так продолжаться больше не мог­ло. Я только через два года понял, до чего его довела жизнь с Дороти, – когда посмотрел его пьесу. Там изображается брак с психопаткой, только убивает себя муж, а не жена. Есте­ственно, Сетон хотел фигурировать в глав­ной роли. Не в прямом смысле, конечно. Хотя мог бы сыграть сам себя и на подмостках. Уж наверно, вышло бы не хуже, чем у бедняги Барри. Но актеров винить нельзя. Это такая плохая пьеса, Адам! Притом что написана очень искренне и с большой болью.

– Вы присутствовали на премьере?

– Сидел в третьем ряду партера, в самой середине, мой милый. И не знал, куда деваться от неловкости. А Сетон в ложе. И с ним – Селия. Дама, надо признать, достойная кава­лера, он мог гордиться: сверху до пояса прак­тически никакой одежды и обвешана побря­кушками, как рождественская елка. Может быть, Сетон хотел, чтобы ее сочли его лю­бовницей? Мне кажется, наш Морис любил строить из себя проказника. Вы себе не пред­ставляете, мой милый, это зрелище – про­сто очередная королевская чета в изгнании. У Сетона была даже какая-то медаль в пет­лице, кажется, за службу в местной берего­вой охране. Я сидел с Полом Маркемом, он так тонко воспринимает искусство, он зали­вался слезами к концу первого акта. И, по меньшей мере, треть публики, надо при­знать, тоже, но они, я думаю, просто от сме­ха. Мы удалились в первом же антракте и остаток вечера пили в ресторане «Молони». Я готов терпеть всякие страдания, при усло­вии, что они – чужие, но публичная казнь – это все же слишком. А Селия мужественно досидела до конца. У них даже потом был банкет в «Айви-клубе». Вспоминая этот спек­такль, я говорю: о Арабелла, ты отмщена!

– А рецензия Лэтема, как я слышал, была из разряда самых зубодробительных? Как вам кажется, в его нападках не было ничего личного?

– Да нет, я бы не сказал. – Брайс смотрел на Далглиша большими, младенчески не­винными глазами, но Адам знал, что за ними скрывается интеллект, к которому он питал глубокое уважение. – Оливер совершенно не выносит плохую литературу и плохую ак­терскую игру, а когда они сочетаются, он просто звереет. Так что если бы это Оливе­ра нашли мертвым с обрубленными кистя­ми, можно было бы понять. Чуть не любая из нынешних подержанных красоток без среднего образования, которые шныряют по Лондону и воображают себя актрисами, с радостью бы с ним рассчиталась таким образом, если бы умишка хватило.

– Но Лэтем был знаком с Дороти Сетон?

– Право, Адам, ну что вы так: знаком, зна­ком. Чересчур примитивно, мой милый. Ра­зумеется, был. Здесь все с ней были знакомы. У нее была привычка ни с того ни с сего вдруг заявляться в гости. Иногда в трезвом виде, иногда нет, но так или иначе, это неудобно.

– Они с Лэтемом не были любовниками? – в лоб спросил Далглиш Брайса. Тот, как и следовало ожидать, не был ни шокирован, ни удивлен. Закоренелый сплетник, он пи­тал неутолимый интерес к людям и, конеч­но, сам задавался аналогичным вопросом, когда видел, что знакомые мужчина и жен­щина проявляют склонность к общению друг с другом.

– Селия утверждала, что да, но чего же от нее еще ожидать? Бедняжка, она не в состо­янии себе представить никаких других от­ношений между гетеросексуальным мужчи­ной и миловидной женщиной. И в приме­нении к Лэтему это, по всей видимости, справедливо. Трудно осудить Дороти, запер­тую в стеклянном доме с Сетоном. Ведь это такая скука! И у кого бы она ни искала уте­шения – ее право, лишь бы не у меня.

– Но вы не думаете, что Лэтем был к ней по-настоящему привязан?

– Не знаю. Едва ли. Бедный Оливер стра­дает от отвращения к самому себе. Преследу­ет женщину, а когда она влюбляется, начи­нает ее презирать за неразборчивость. Бед­няги они все, зря стараются. Утомительно, должно быть, плохо к себе относиться. А вот я, слава Богу, нахожу себя обаятельным.

Его обаяние уже переставало действовать на Далглиша. Он взглянул на часы – без чет­верти час! – объявил, что его ждет обед, и собрался уходить.

– Но вы же хотели взглянуть на фотогра­фию Дороти. Где-то она у меня есть.. Даст вам представление о ее прелестной наружности.

Брайс поднял крышку бюро и стал рыть­ся в пачках бумаг. На взгляд Далглиша, дело выглядело безнадежно. Но в хаосе у Брайса, по-видимому, была своя система, ибо не про­шло и минуты, как он нашел, что искал. И поднес снимок Далглишу.

– Снимала Сильвия Кедж как-то в июле, когда мы устроили пикник на пляже. Она вообще увлекается фотографией.

Снимок был, конечно, любительский, групповой, на фоне яхты «Чомга». Вся ком­пания: Морис и Дигби Сетоны; Селия Кэлт-роп с букой-девочкой, в которой можно было узнать Лиз Марли; Оливер Лэтем и сам Брайс. Дороти Сетон в купальном костюме стояла, облокотясь о корпус яхты, и с улыб­кой смотрела в объектив. Отпечатанный вполне четко, снимок, однако, мало что ска­зал Далглишу. Женщина как женщина, до­вольно хорошенькая, с неплохой фигурой, умеющая принять выигрышную позу. Толь­ко и всего.

Брайс заглянул ему через плечо. И словно заново убедившись в коварстве времени и предательстве памяти, грустно сказал:

– Надо же… Это совсем не дает о ней пред­ставления… Я думал, она гораздо лучше…

Брайс проводил его до ворот. В то время как Далглиш прощался, по улице, переваливыс­кочила крупная темноволосая женщина с мускулистыми ногами в белых носочках и детских сандалиях, и ее появление Брайс приветствовал радостными возгласами:

– Миссис Бейн-Портер! Неужели вы их привезли? Правда? Как это бесконечно мило с вашей стороны!

Густой аристократический дамский бас миссис Бейн-Портер, натренированный на­водить страх на низшие сословия в империи и разноситься по хоккейному полю сквозь завыванье вьюг, отчетливо прогудел, сотря­сая барабанные перепонки Далглиша:

– Вчера я получила ваше письмо и поду­мала, что надо рискнуть. Привезла вам тро­их самых хороших из помета. В домашней обстановке выбирать всегда вернее. И для них тоже лучше.

Была открыта задняя дверца машины, и миссис Бейн-Портер с помощью Брайса ос­торожно достала три кошачьи корзинки, из которых немедленно раздались трехголо­сые завывания контрапунктом к басу мис­сис Бейн-Портер и радостному фальцету Брайса. Вокальный ансамбль скрылся в две­рях дома, а Далглиш в задумчивости побрел на встречу со своим обедом. Маленькая де­таль, может быть, пустячная, а может, очень многозначительная: если миссис Бейн-Пор­тер получила от Джастина Брайса письмо в четверг, значит, оно было отправлено самое позднее в среду. А это означает, что в среду Брайс либо решил бросить вызов кошкоубийце Сетону, либо же знал, что опасности уже больше не существует.

13

В пятницу после обеда все подозреваемые, кто пешком, кто на машине, прибыли или были доставлены в маленькую гостиницу на окраине Данвича, в которой расположился Реклесс со своими сотрудниками, и там с них были официально сняты показания. В Монксмире всегда считали, что «Зеленый человечек» предназначен для обслуживания местных жителей, что он – своего рода местный клуб, и то, что инспектор сделал его своим штабом, вызвало с их стороны осуждение, нарекания: все-таки это бестактно, и вообще человек о других не думает. Особенно негодовала Селия Кэлтроп, бывавшая там всех реже. Просто безобразие, что Джордж Прайк согласился предоставить «Зеленого человечка» для таких неблаговидных целей. Нет, она лично больше не сможет покупать у него херес, ведь при каждом глотке на ум будет приходить инспектор Реклесс, и посещение бара повлечет за собой душевные травмы. Лэтем и Брайс тоже не одобряли Реклесса. Он с первого взгляда им не понравился, и теперь, присмотревшись получше, они только укрепились в своей неприязни. Возможно, как предположил Брайс, на их отношение повлияло близкое знакомство с несравненным инспектором Бриггсом, идеальным сыщиком из романов Сетона. Рядом с ним реальный Реклесс совершенно не смотрелся. Бриггс, или Бриггси, как его иногда надменно-панибратски именует в книгах его милость высокородный Мартин Керрадерс, обладает одним важным достоинством, которого нет у Реклесса: он знает свое место. Он хоть и занимает в Скотленд-Ярде важную должность, однако всегда готов играть вторую скрипку при Керрадерсе и мало того что не против вмешательства высокородного Мартина в следствие, но даже сам его приглашает, когда требуется его авторитетное мнение. А так как тот является неоспоримым авторитетом по части вина, женщин, геральдики, помещичьих родов, экзотических ядов и некоторых подробностей творчества малоизвестных поэтов-елизаветинцев, его мнение очень часто оказывалось незаменимым. Инспектор Бриггс, ворчал Брайс, не выживает людей из их любимых кабаков и не смотрит на них в упор черными, сумрачными глазами, словно слышит из того, что ему говорится, дай Бог половину, да и тому не верит. И не обращается с писателями как с обыкновенными смертными, разве что умеющими сочинить себе алиби позаковыристее. У инспектора Бриггса подозреваемые, если им и приходится давать официальные показания, могут делать это в удобной обстановке у себя дома, а полицейские чины им подобострастно прислуживают, и тут же находится Керрадерс, всегда готовый тактично одернуть Бриггса, если тот все-таки зарвется.

Они являлись к Реклессу поодиночке, стараясь меньше попадаться друг другу на глаза; если в четверг разговор шел в открытую, прямой, то теперь в их поведении появилась некоторая настороженность. За сутки хватило времени собраться с мыслями, и смерть Сетона воспринималась уже не как причудливое вторжение литературного вымысла в реальность, а как обескураживающий, но бесспорный факт. Поневоле напрашивались кое-какие неприятные выводы. Последний раз живым Сетона видели в Лондоне, однако его изуродованный труп спущен на воду в Монксмире. Чтобы в этом убедиться, не требовалось сложных расчетов, лоций и данных о силе и направлении ветра, скорости прилива и отлива. Сам Сетон, возможно, погиб в Лондоне во время одной из своих экскурсий в криминальный мир «за материалом», но подделанная рукопись, отрубленные руки, телефонные звонки в «Сетон-хаус» имели скорее местную окраску. Селия Кэлтроп страстно поддерживала гипотезу о шайке лондонских злодеев, но даже и. она затруднилась мало-мальски убедительно объяснить, откуда преступники узнали место стоянки «Чомги» и зачем им было привозить труп в Суффолк. «Чтобы навести подозрение на нас» – единственное, что она могла сказать, но это, по всеобщему мнению, влекло за собой больше вопросов, чем предлагало ответов.

Дав показания, они начали усиленно перезваниваться. Осторожно – а то вдруг все-таки подслушивают? – обменивались разрозненными сведениями, слухами, догадками, которые, будучи сопоставлены, могли бы дать общее представление о происходящем. Видеться друг с другом они сейчас опасались, чтобы не услышать и тем более не брякнуть лишнего. Но очень хотелось знать новости.

В «Пентландсе» на звонки всякий раз вежливо и скупо отвечала неумолимая Джейн Далглиш. Прямо попросить к телефону Адама и тем выдать себя с потрохами никто не отваживался, кроме Селии Кэлтроп, однако и она ничего не добилась и предпочитала думать, что ему просто нечего им сообщить. Но между собой они все время переговаривались, ища повод облегчить душу и узнать что-нибудь новенькое и раз от разу все больше теряя бдительность. Обрывочные сведения, часто искажаемые при передаче и нередко подменяющие действительное желаемым, давали вместе весьма неполную и невразумительную картину. Все подозреваемые твердо придерживались своих первоначальных показаний, и ничье алиби на вечер вторника пока не было опровергнуто расследованием. Дама Лэтема действительно с готовностью подтвердила его алиби, но поскольку Реклесс вообще помалкивал, а Лэтем отмалчивался из соображений рыцарства, имени ее, несмотря на общее любопытство, суждено было, похоже, так и остаться неизвестным. Когда обнаружилось, что Элиза Марли, по ее собственному признанию, со вторника на среду ночевала в Лондоне, все пришли в радостное возбуждение, тем более что Селия всем назойливо и неубедительно объясняла, что ее племяннице срочно понадобилось посетить Лондонскую библиотеку. Как заметил Брайс в разговоре с Лэтемом, другое дело – если бы девочка училась в каком-нибудь из новых муниципальных университетов, но в Кембридже, помнится ему, чего-чего, а уж книг всегда хватало. У Брайса и у Лэтема полиция произвела тщательный осмотр автомобилей, но ни тот ни другой особенно не протестовали, и в Монксмире пришли к выводу, что, значит, им нечего скрывать. Еще говорили, доктор Форбс-Денби в присутствии Брайса отбрил по телефону инспектора Реклесса, заявив ему, что никого не касается, звонил ему его пациент или нет, это врачебная тайна. И только когда Брайс почти впал в истерику, умоляя ответить, тот удостоверил, что да, действительно, такое обращение по телефону имело место. Сообщение Селии, что это она подсказала Морису мысль про плывущего по морю мертвеца, получило подтверждение от одного старого уолберсвикс-кого рыбака, который явился к Реклессу с рассказом о том, что мистер Сетон не так давно справлялся у него, куда вынесет приливом лодку с мертвым телом, если пустить ее в море с монксмирского пляжа. Но так как это показание Селии никто не подвергал сомнению, рассказ рыбака особого интереса не вызвал. Поскольку все дружно желали, чтобы возобладала версия о «лондонской шайке злодеев», самое огорчительное было то, что никто, кроме Брайса, не видел в среду в Монксмире никого из посторонних. Он вышел в восьмом часу вечера во двор принести дров из сарая, и в это время в проулок с шоссе с ревом въехал мотоцикл и стал разворачиваться у самой его калитки. Для Джа-стина мотоциклы – это ужасно, шум был немыслимый, и он возмущенно закричал на парня, а тот в отместку несколько раз проехался туда-сюда у него перед домом, сопровождая катание, как выразился Брайс, неприличными жестами. А потом издал на прощание истошный гудок и умчался. Отношение Реклесса к этому свидетельству неизвестно, хотя факт, что он спросил у Брайса, как выглядел мотоциклист, и, наверно, занес бы описание в протокол, сумей Брайс ему вразумительно ответить. Но мотоциклист был весь в черной коже, на голове шлем и защитные очки, и Брайс сказал только, что тот, по-видимому, был молод и безусловно дурно воспитан. Селия не сомневалась, что это – член шайки. Иначе что бы ему понадобилось в Монксмире?

В субботу к полудню слухи разрослись и приумножились. Дигби получил в наследство сто тысяч, двести тысяч, полмиллиона; сообщение о вскрытии задерживается, так как доктор Сиднем никак не определит причину смерти; Сетон утонул, его задушили, отравили, он истек кровью, умер от удушья; Форбс-Денби заверил Реклесса, что Сетон мог бы еще прожить добрых лет двадцать; что у Сетона сердце могло остановиться в любую минуту; Адам Далглиш с инспектором Реклессом не разговаривают; Реклесс готов арестовать Джейн Далглиш, ему только мотива не хватает; Сильвия Кедж капризничает и отказывается принять от Дигби 300 фунтов наследства; Реклесс со своими подручными явился в пятницу поздно вечером в «Настоятельские палаты», их видели с фонариками на спуске к пляжу; предварительное разбирательство состоится в среду в половине третьего. Разночтений не было только по последнему пункту. Предварительное разбирательство действительно было назначено на среду. На него вызывались Дигби Сетон и Сильвия Кедж. Остальные, получив право выбора, сомневались, как будет воспринято их присутствие, не возбудит ли излишнего любопытства, или, наоборот, развеет подозрения, или просто элементарное благоразумие требует, чтобы они явились из уважения к памяти усопшего.

Утром в субботу стало известно, что инспектор Реклесс ночью выехал на машине из Монксмира в Лондон и ожидается обратно только в воскресенье. Цель его поездки – проверить лондонские алиби, а также ознакомиться с «Клубом мертвецов». Что он выделил на это всего сутки, никого не удивило, он, похоже, уже четко представлял себе, что ищет. Но даже и краткое его отсутствие было облегчением. Словно туман развеялся над Монксмирским мысом. Сумрачный, молчаливый разоблачитель уехал, и стало легче дышать. Но после себя он оставил в сердцах тревогу, и она требовала действий. Все вдруг устремились прочь из Монксмира. Даже Джейн Далглиш с племянником, испытывавших воздействие Реклесса в меньшей степени, чем остальные, рано утром видели у моря – они шагали в сторону Сайзуэлла, обвешанные этюдниками, биноклями и рюкзаками, и было очевидно, что до наступления темноты им не обернуться. Вскоре после этого выехал Лэтем; его «ягуар» пронесся мимо «Дома с розмарином» на скорости шестьдесят пять миль в час, и Селия имела повод колко заметить, что Оливер предпринимает очередную попытку сломать себе шею. Она и Элиза собрались взять с собой Сильвию Кедж и устроить пикник под Олдборо, но Элиза в последнюю минуту передумала и отправилась одна пешком в сторону Уолберсвика. Какие планы были у Дигби Сетона, никто не знал, но когда мисс Кэлтроп позвонила в «Сетонхаус», чтобы зазвать его с ними на пикник, телефон не ответил. Брайс объявил во всеуслышание, что поедет на распродажу в одну усадьбу под Саксман-демом, где надеется приобрести фарфор XVII века. В половине девятого он уже был далеко, и Монксмир остался в распоряжении приезжих, которые прибывали по одному и по двое в течение дня, оставляли машины в проулке за «Домом кожевника» и разбредались по холмам, да редких пеших туристов из Данвича или Уолберсвика, шагающих через дюны по направлению к птичьему заповеднику.

Но Реклесс, должно быть, возвратился еще в субботу, – потому что, когда рассвело, его машина опять стояла у «Зеленого человечка», а в начале десятого сержант Кортни уже обзванивал всех подозреваемых, приглашая прибыть в гостиницу. Тон у него при этом был безупречно вежливый, но ни у кого не возникло ложного впечатления, что будто бы можно явиться, а можно – нет, как захочешь. Впрочем, выполнять приказ никто не торопился, и все, по молчаливому уговору, прибывали порознь. Сильвию Кедж доставил, как и в предыдущие разы, сержант Кортни в полицейской машине. Вообще Сильвия от всего этого явно получала удовольствие.

В гостинице «Зеленый человечек» их ждала портативная пишущая машинка Мориса Сетона. Она стояла на отдельном дубовом столике в баре, низенькая, поблескивающая металлическими частями, словно вышла из рук специалистов по отпечаткам пальцев и экспертов по машинкам новее, чем была. И казалась в одно и то же время заурядной и жуткой, безвредной и убийственной. Из всего имущества, оставшегося от Сетона, это была, пожалуй, самая его близкая, личная вещь. Глядя на блестящие клавиши, невозможно было не подумать с содроганием о кровавых обрубках его рук, не задаться вопросом, куда делись отнятые кисти. Зачем их всех пригласили, догадаться было нетрудно. Каждому было предложено напечатать два прозаических отрывка: про то, как Керра-дерс посещает ночной клуб и как по морю в лодке плывет мертвец без рук.

Сержант Кортни, проводивший следственный эксперимент, чувствовал себя исследователем человеческой природы, наблюдения за реакциями испытуемых давали ему очень богатый материал. Сильвия Кедж довольно долго устраивалась за машинкой, а когда приступила к делу, ее сильные, костлявые мужские пальцы молниеносно запрыгали по клавишам, и чуть не мгновенно появились на свет оба отрывка, четко и красиво перепечатанные без единой помарки. Отличная работа всегда внушает уважение, и сержант Кортни смотрел на перепечатанный Сильвией текст почтительно и немо. Мисс Далглиш, появившаяся в «Зеленом человечке» на двадцать минут позже, неожиданно оказалась вполне умелой машинисткой. Когда-то ей приходилось перепечатывать проповеди отца и расписание служб, и она овладела этим искусством с помощью самоучителя. Она печатала, как полагается, всеми пятью пальцами, но не быстро и, в отличие от мисс Кедж, не поднимая глаз от клавиш. Мисс Кэл-троп посмотрела на машинку так, будто впервые видит подобное приспособление, объявила, что печатать не умеет – она работает с диктофоном – и не понимает, зачем ей попусту терять время. Когда же ее все-таки удалось уговорить, провозилась полчаса, результатом чего явились две никуда не годно напечатанные страницы, и она протянула их сержанту с видом отмщенной страдалицы. А сержант Кортни, глядя на ее длинные ногти, дивился, что она вообще все же как-то ударяла по клавишам. Брайс не сразу приступил к работе, но печатал быстро и правильно, хотя и отпускал попутно язвительные замечания о стилистических достоинствах этой прозы. Хмурый Лэтем оказался мастером не хуже мисс Кедж, только стрекот стоял. Мисс Марли предупредила, что машинописью не владеет, но согласна попробовать. Отказавшись от помощи сержанта, она минут пять присматривалась, соображала что и как, а потом взялась за дело и напряженно, слово за словом, перепечатала весь текст. Вышло неплохо, и сержант Кортни мысленно аттестовал ее как вполне толкового работника, вопреки мнению родной тетки, оценивавшей ее способности на «посредственно». У Дигби вообще ничего не получалось, и заподозрить в этом притворство было невозможно. В конце концов, ко взаимному облегчению, сержант его от дальнейших попыток освободил. Как и следовало ожидать, все, пробы, в том числе и не состоявшееся произведение Дигби, вышли совершенно не похожими на выданные образцы. Да и удивительно было бы, если бы оказалось иначе, – так считал сержант Кортни, он был убежден, что второй отрывок, а может быть, и первый напечатаны лично Морисом Сетоном. Правда, последнее слово было не за ним. Пробы предназначались теперь к отсылке эксперту, который должен был провести более тщательное сопоставление. Этого сержант подозреваемым не сообщил. Впрочем, их и незачем было просвещать: даром, что ли, они читали романы Мориса Сетона?

Прежде чем жители писательского поселка уехали из «Зеленого человечка», у них сняли отпечатки пальцев. Мисс Кэлтроп, когда очередь дошла до нее, выразила глубокое возмущение. И в первый раз пожалела, что поскупилась пригласить своего адвоката. Зато она щедро поминала его звания и фамилию, а также фамилии местного члена парламента и начальника полиции. Но сержант Кортни так старался ее успокоить, так очевидно нуждался в ее помощи и был любезен, не сравнить с грубияном-инспектором, что она в конце концов все же сменила гнев на милость и согласилась. «Старая дура, – думал сержант, нажимая по очереди на ее толстые пальцы. – Если и остальные будут так артачиться, я тут провожусь с ними до самого возвращения шефа».

Но остальные вообще не артачились. Дигби Сетон плоско шутил, норовя спрятать нервозность за преувеличенным интересом ко всей этой процедуре. Элиза Марли подчинилась молча, а Джейн Далглиш явно думала о другом. Всех больше недоволен был Брайс. Ему чудилось что-то непоправимо жуткое в этом акте отдачи в посторонние руки знака уникальности собственной личности. Недаром же первобытные люди так заботились, чтобы ни один их волос не достался врагу. С брезгливой гримасой он прижимал к листу палец за пальцем и чувствовал при этом, что жертвует собой.

Оливер Лэтем тыкал пальцем в чернильную подушечку, словно в глаз проклятому Реклессу. А подняв голову, и вправду увидел перед собой инспектора, который неслышно вошел и наблюдал за ним. Сержант Корт-ни вскочил. Реклесс сказал:

– Добрый вечер, сэр. Это всего лишь формальность.

– Благодарю. Осведомлен. Сержант произнес для моего успокоения все, что в таких случаях полагается. Хотелось бы знать, до чего вам удалось докопаться в городе. Надеюсь, не без приятности провели время, допрашивая мою, как вы тут выражаетесь, «знакомую»? И швейцара в доме, где я живу в Лондоне? Данком, надо надеяться, был готов к сотрудничеству?

– Да, сэр. Все шли мне навстречу, благодарю вас.

– Не сомневаюсь. Даже с радостью. Жизнь в Лондоне сейчас спокойная, скучноватая. А туг такое развлечение благодаря мне, есть о чем посудачить. Ну а поскольку мы все так открыты к сотрудничеству с вами, может быть, и вы нам слегка откроетесь? Или есть какие-то возражения против того, чтобы я знал, как именно умер Сетон?

– Ни малейших, сэр, – в свое время. Мы пока еще не получили заключение медэкс-перта.

– Вот как? Медленно он у вас работает.

– Напротив, сэр, доктор Сиднем работает очень быстро. Но надо еще сделать некоторые анализы. Случай не вполне очевидный.

– Мягко выражаясь, – кивнул Лэтем.

Он вынул носовой платок и стал тщательно обтирать и без того чистые кончики пальцев. Наблюдая за ним, инспектор негромко сказал:

– Если вам так не терпится, мистер Лэтем, могли бы поспрашивать знакомых. Вы ведь не хуже меня знаете, что кому-то в Монкс-мире точно известно, как именно умер Морис Сетон.

14

Сетон после смерти брата зачастил в «Дом с розмарином». Он там обедал и ужинал, а «воксхолл» дожидался его на травянистой обочине перед домом, вызывая пересуды соседей. Что Селия будет поощрять визиты богатого мужчины, тут вопросов не было, но вот чего надо ему, об этом приходилось гадать. Что он прельстился чарами хмурой, неприветливой Элизы или даже что просто избрал ее в качестве средства для овладения капиталом Мориса, таких предположений все же никто не выдвигал. Преобладающее мнение было, что он предпочитает есть домашнюю стряпню Селии – хотя стряпуха из нее никакая, – чем дважды в день кататься в Саут-уолд или готовить себе самому. И еще – что он прячется от Сильвии Кедж. Со времени убийства от этой девушки в «Сетон-хаусе» совсем не стало житья, она появлялась там снова и снова с упорством профессиональной плакальщицы, которой забыли уплатить за участие в похоронной процессии. Все безумное тщание, прежде отдаваемое работе Мориса, она теперь обратила на его дом: убирала, мыла, чистила, пересчитывала белье и перебиралась на костылях из комнаты в комнату с влажной тряпкой в руке, словно с минуты на минуту может вернуться хозяин и провести для проверки пальцем по подоконнику. Это жутко действует на нервы, жаловался Дигби Элизе Марли. Ему вообще никогда не нравился «Сетон-хаус» – вроде бы современный, светлый дом, а угнетает, что-то в нем есть зловещее. Да еще из любого закоулка или чулана на тебя могут сверкнуть два черных глаза, будто два тлеющих угля, – ну прямо кажется, что участвуешь в греческой трагедии и за сценой ждут своего выхода бешеные евмениды.

Последняя фигура речи привлекла внимание Элизы, так как выходило, что Дигби вовсе не такой толстокожий остолоп, каким считался. Он ее по-прежнему нисколько не волновал как мужчина, но слегка заинтересовал после этого, даже, пожалуй, заинтриговал. Просто удивительно, как меняет человека обладание двумястами тысячами фунтов. На нем лежала уже легкая патина успеха, самоуверенности и самодовольства, неизменно рождаемых в человеке властью или богатством. Перенесенная ею болезнь оставила после себя слабость и подавленное состояние духа. В таком настроении, когда и не работается, и безделье раздражает, радуешься всякому обществу. Элиза, хоть и презирала тетку за легкость, с какой та переменила мнение о Дигби и видела теперь в нем уже не Морисова непутевого братца, а милейшего молодого человека, – несмотря на все это Элиза и сама начала подумывать, что, пожалуй, в Дигби Сетоне все-таки что-то есть. Что-то, но не Бог весть что.

Он не принял приглашения мисс Кэлтроп к воскресному ужину, но в начале десятого вдруг объявился и уходить явно не спешил. Было уже почти одиннадцать, а он все сидел за пианино, крутился то вправо, то влево на вертящемся табурете и наигрывал обрывки каких-то мелодий своего и чужого сочинения. Элиза забралась с ногами в кресло у камина, смотрела, слушала, и ей было хорошо. Дигби прилично играл. Таланта настоящего у него, конечно, не было, но когда он, вопреки обыкновению, старался, выходило довольно приятно. Морис, припомнилось ей, одно время даже поговаривал о том, чтобы выучить Дигби на пианиста. Бедный Морис! Он тогда еще не оставил попыток доказать самому себе, что у его единокровного брата и единственного родственника есть хоть какие-то качества, достойные такого родства. Любыми успехами Дигби, даже самыми скромными, когда, например, он выиграл школьные соревнования по боксу, Морис хвастался словно величайшим триумфом. Чтобы брат Мориса Сетона и не имел никаких талантов – разве такое мыслимо? Да он и вправду был небесталанный. Однажды один, по своим чертежам, выстроил парусную лодку «Чомгу» и два сезона увлеченно ходил под парусом. Но потом остыл. Впрочем, спортивный азарт, проявленный Дигби Сетоном в этом деле и в общем-то для него самого нехарактерный, совсем не отвечал запросам Мориса с его интеллектуальным снобизмом. В конце концов Морис вынужден был смириться, как смирилась и Селия Кэлтроп с тем, что ее племянница нехороша собой и никогда в жизни не будет пользоваться успехом как женщина. Элиза покосилась на свою увеличенную и раскрашенную фотографию, разоблачавшую унизительные, смехотворные претензии тетки. Ей на этом снимке одиннадцать лет – три года, как она осталась без родителей. Густые черные волосы закручены в идиотские колбаски и перевиты лентой, белое платье из органди стянуто широким розовым кушаком, и все это вульгарно и совершенно не к лицу такому непривлекательному, насупленному ребенку. Естественно, что в ее красоте тетя разуверилась довольно быстро. Но на смену этому самообману пришел другой: милочка Элиза, раз она не может быть хорошенькой, должна быть умной. Теперь говорилось так: «Моя племянница, вы знаете, удивительно способная девушка. В Кембридже учится». Бедная тетя Селия! С Элизиной стороны было бы нечестно отказывать ей в этом маленьком интеллектуальном удовольствии, загребаемом чужими руками. В конце концов деньги-то ее. Но Дигби Сетону Элиза сочувствует. Они с ним оба в каком-то смысле жертвы давления чужой индивидуальности, оба пользуются благами в награду за качества, которых не имеют и никогда не. будут иметь, оба не оправдали чьих-то расчетов. Вдруг, неизвестно зачем, она спросила:

– Как по-твоему, кто из нас убил твоего брата?

Он в это время делал попытку воспроизвести синкопированный мотивчик из нового лондонского мюзикла. Получалось не очень похоже и чересчур громко. Чтобы она услышала, ему пришлось чуть ли не проорать в ответ:

– Это ты мне скажи. Ты же у нас умная.

– Ну, не такая умная, как изображает тетя. Но хватает ума заитересоваться: почему это ты именно мне позвонил и попросил встретить тебя в Саксмандеме? Вроде мы никогда особенно не дружили?

– А может, я решил подружиться. И потом, если я хотел доехать на дармовщинку, кому же еще было звонить?

– Это верно. А также – если хотел заручиться свидетелем, что приехал на поезде.

– Я и так могу доказать. Контролер меня запомнил. И в вагоне у меня был интересный разговор с одним пожилым джентльменом, рассуждали про распущенность современной молодежи. Тоже, наверно, меня узнает. Так что я могу доказать свое алиби без твоей помощи, крошка.

– Да, но где ты садился?

– На Ливерпул-стрит. Там была толкучка, так что вряд ли кто-нибудь меня заметил, но пусть Реклесс попробует доказать, что меня там не было. И вообще, откуда вдруг такие подозрения?

– Никаких подозрений. По-моему, ты не мог этого сделать.

– И на том спасибо. В полицейском участке «Уэст сентрал» тоже так считают.

Злизу вдруг передернуло. Она взволнованно произнесла: