– Позвольте мне, – сказала Дебора и перегнулась через нее, чтобы открыть дверцу.

Миссис Проктор выбралась из машины и рассыпалась в благодарностях, но Дебо­ра ее пресекла:

– Право же, не стоит благодарности, мы очень рады подвезти вас. А нельзя ли попросить стакан воды? Глупо, конечно, я понимаю, но в такой зной за рулем жаж­да начинает мучить. Простой воды. Я все­гда предпочитаю воду.

«Господи, ну зачем!» – подумал Феликс, следя, как обе женщины скрываются в Доме.

Интересно, что задумала Дебора, мо­жет, хоть не придется долго ждать. У мис­сис Проктор не было выхода – пришлось пригласить свою благодетельницу в дом. Не вынесешь же стакан воды к машине. Но Феликс-то был уверен, что это вторжение хозяйке не по душе. Она с беспокойством оглянулась на дорогу, перед тем как они вошли в дом, и он понял, что сейчас уже близок роковой час – миссис Проктор в ужасе, что машина не уедет до прихода мужа. Страх, который мучил ее на церковном дворе, вернулся снова. Он почувствовал, как на него накатила волна раздражения. К чему эти номера, как Деборе не стыдно терро­ризировать бедную женщину?!

Деборе были чужды столь тонкие пере­живания, и она без колебаний вошла в го­стиную. Девочка-школьница занималась на пианино, готовила, видно, задание, но ее быстро выдворили из комнаты торопливым приказом: «Принеси стакан воды, дорогая», отданным наигранно-веселым тоном, ка­ким часто родители разговаривают с деть­ми в присутствии посторонних. Девочка вышла с явной неохотой, одарив Дебору долгим, осторожным взглядом. Она была на удивление невзрачным ребенком и все же чем-то напоминала свою кузину. Мис­сис Проктор не представила ее – то ли раз­волновалась и забыла, то ли нарочно их не познакомила, чтобы дочка не знала, где побывала ее мамаша, размышляла Дебора. Если так, наверно, она придумает что-ни­будь, объясняя ее приход, хотя, судя по всему, миссис Проктор не отличается изоб­ретательностью.

Они сели в кресла с пышными, девственно чистыми подушками, на спинке каждого кра­совалась накидка, на которой были выши­ты жесткие, выпуклые шток-розы. Это, бе­зусловно, парадная комната, здесь только принимают гостей или музицируют. На пианино стояли две фотографии юных де­вочек в пачках, они неуклюже склонились в неестественном, угловатом поклоне, на лицах застыли улыбки, на головках – вен­ки из искусственных роз. Одна из них – девочка, только что выбежавшая из ком­наты. Другая – Салли. Странно, как даже в этом возрасте видно, что один и тот же цвет лица и волос, один и тот же костяк в одной проявили неповторимость, в другой – унылую простоту, ничего не обещающую в будущем. Миссис Проктор заметила ее взгляд. – Да, – сказала она, – мы ни в чем ей не отказывали. Ни в чем. И не делали никаких различий. Она занималась музы­кой, так же как Берил, только у нее спо­собностей не было. Но мы всегда к ним относились одинаково. Ужасно, что все так кончилось! А на этой фотографии – мы в день крестин Берил. Это я, мистер Про­ктор, девочка и Салли. Она тогда была такой миленькой, и куда все делось!

Дебора подошла к фотографии. Застывшие на массивных, деревянных с резьбой сту­льях люди на фоне драпированных занаве­сей, отчего фотография казалась более ста­рой, чем была на самом деле. Миссис Про­ктор – помоложе и грудь попышнее – не­умело держит младенца и конфузится в но­вом платье.

Салли надутая. Муж стоит позади них, руки в перчатках по-хозяйски лежат на спинках кресел. Поза довольно неестественная, но лицо непроницаемо. Дебора внимательно всмотрелась в него. Где-то, она-была уве­рена, она видела это лицо, но вспомнить сейчас не могла. В сущности, лицо-то было непримечательное, а фотография десятилетней давности. Она отвернулась от фотографии разочарованная. Она мало что ей сказала, а что именно Дебора хотела узнать – ей самой было непонятно.

Вернулась Берил Проктор со стаканом воды, как видно, выбрала самый лучший и принесла на подносике из папье-маше. Миссис Проктор снова их не познакоми­ла, и Дебора, пока пила, чувствовала, что и мать, и дочка ждут, когда она уйдет. И вдруг ей и самой до смерти захотелось вырваться из этого дома, освободиться от них. И зачем она пошла сюда?! Отчасти от скуки, отчасти надеялась на что-то, а в общем-то из любопытства. Мертвая Салли стала ее интересовать больше, чем интере­совала живая, и ей не терпелось узнать, из какого дома ее выгнали. Теперь ее любо­пытство казалось ей неприличным, а при­ход – просто непрошеным вторжением, она не хотела больше здесь оставаться.

Она попрощалась и вернулась к Феликсу. Он сел за руль, и они молча проехали через весь город, но вот машина вырвалась из цепких лап пригорода и поползла вверх.

– Ну-с, занятия сыском увенчались ус­пехом? – спросил наконец Феликс. – Ты уверена, что хочешь продолжать их?

– Почему бы нет?

– Даже если обнаружишь факты, кото­рые предпочла бы не знать?

– К примеру, что убийца – член моей семьи?

– Я этого не говорил.

– Ты тщательно старался не говорить, но лучше быть честным, чем тактичным. Ты ведь так думаешь, да?

– Если считать, что я убийца, то я до­пускаю эту возможность.

– Ты имеешь в виду то, что произошло в годы Сопротивления. Но это не было убий­ством. И ты не убивал женщин.

– Двоих мужчин убил. Конечно, я стре­лял, а не душил, тогда это казалось необ­ходимым.

– А это убийство тоже казалось необхо­димым – для кого-то, – сказала Дебора.

– Может, все-таки пусть полиция в этом разбирается? Самым трудным для них бу­дет найти улики, чтобы предъявить кому-то обвинение. Если мы начнем вмешиваться, мы сами поможем им с уликами. В деле очень много неясного. Я со Стивеном заб­рался в комнату через окно. Любой другой мог бы сделать то же самое. Каждая соба­ка в деревне знает, где стоит лестница. Факт запертой двери неоспорим. Независимо от того, как убийца попал в комнату, вышел он не из дверей. Вот только снотворное ведет след в Мартингейл, и два эти момента не обязательно взаимосвязаны. Другие тоже имели доступ к лекарству.

– Не много ли ты обращаешь внима­ния на стечение обстоятельств? – спроси­ла холодно Дебора.

– Да каждый день такое случается. Любой суд присяжных может насчитать с полдю­жины таких примеров, с которыми им до­велось столкнуться. Самое вероятное объяс­нение фактов пока что убеждает нас, что кто-то, кого Салли знала, залез к ней че­рез окно и убил ее. Он мог воспользовать­ся лестницей, а мог и не воспользоваться. На стене царапины, видно, он (или она) слез по водосточной трубе, а недалеко от земли сорвался. Полицейские, должно быть, заметили это, но не знаю, как они установят, кто оставил эти царапины. К Салли ведь могли заглядывать гости и до того.

– Конечно, очень соблазнительное объяснение, но почему-то мне не верит­ся. Не похоже это на нее. Я бы и рада поверить, ради нашего же благополучия, но не могу. Мне никогда не нравилась Салли, но поверить, что она крутила налево и направо, не могу. Не надо мне спасе­ния ценой клеветы на несчастную дуру, тем более что она уже не может заступиться за себя.

– Думаю, ты права, – сказал Феликс. – Но не советую делать инспектору такой подарок, сообщать ему свое мнение. Пусть он сам выносит свои суждения насчет Сал­ли. Все дело может рассыпаться, как карточный домик, если будем трезво рассуждать и побольше молчать. Самую большую опасность представляют снотворные и найденный пузырек – одно с другим явно связано. Но таблетки были положе­ны в твою кружку. Их туда кто угодно мог бросить.

– Даже я.

– Даже ты. А может, Салли. Она взя­ла твою кружку, чтобы позлить тебя. Думаю, так и было. Но положила таблетку в кружку, потому что задумала страшное де­ло – решила выспаться. Там была несмер­тельная доза.

– В таком случае почему пузырек был спрятан?

– Ну хотя бы потому, что некто ошиб­ся, подумав, что таблетки в кружке и убийство связаны между собой, захотел утаить этот факт, или же этот человек знал, что они не имеют отношения к убийству, но решил впутать в преступление семью. Пометил колышком с твоим именем, это значит, что хотел втянуть тебя. Так что тебе есть о чем теперь раздумывать.

Они въехали на вершину холма Чадфлита. Под ними раскинулась деревня, над деревьями возвышались высокие серые трубы Мартингейла. Вот они и дома, подавлен­ность и страх, отступившие ненадолго, снова нависли над ними черной тучей.

– Если они так и не раскроют преступ­ления, – сказала Дебора, – ты понима­ешь, что мы не сможем счастливо жить в Мартингейле? Ты разве не подумал ни разу, что ты должен знать правду? И никогда не допускал мысли, что преступление совер­шено Стивеном или мной?

– Тобой? Не такими пальчиками и но­готками. Ты не заметила, что убийце потребовалось немало сил и шея Салли в си­няках, но не поцарапана? Стивен – это еще можно допустить. Но с таким же успехом подойдут Кэтрин, или твоя мать, или Марта. Или я. Слишком много людей на подозре­нии, и в этом наше спасение. Пусть Далг­лиш делает выбор. А насчет твоих слов, что ты не сможешь жить в Мартингейле, пото­му что нераскрытое преступление будет терзать тебя, – полагаю, что за последние триста лет в этом доме свершилось достаточно на­силий. Не все твои предки вели скромный и праведный образ жизни, хотя их отпева­ли священники. Через двести лет смерть Салли Джапп станет еще одной легендой, кото­рой будут пугать своих правнуков на День Всех святых. А если ты действительно не можешь оставаться в Мартингейле, есть еще Гринвич. Больше докучать тебе своими пред­ложениями не буду, но ты знаешь о моих чувствах к тебе.

Голос его звучал почти бесстрастно. Руки лежали небрежно на руле, он смотрел на дорогу внимательно, но без особого напря­жения. Он верно знал, о чем она сейчас думает, потому что сказал:

– Пусть это тебя не беспокоит. Я не стану усложнять тебе жизнь и не буду навя­зывать свою помощь. Просто не хочу, чтобы мордовороты, которые попадаются тебе на пути, неправильно истолковали мое пове­дение.

– А ты по-прежнему хотел бы на мне жениться, если бы я сбежала?

– Не слишком ли мелодраматичная пер­спектива? А что еще каждый из нас делал последние десять лет? Но если ты готова выйти замуж, лишь бы сбежать из Мартингейла, не стоит приносить такую жертву. Когда мы выезжали из Кэннингбери, мы повстреча­ли Далглиша с его помощником. Полагаю, они направлялись по тому же маршруту. Твоя интуиция насчет Проктора не обманывает тебя.

Они молча поставили машину в гараж и вошли в прохладную прихожую. Вверх по лестнице поднималась Кэтрин Бауэрз. Она несла поднос, прикрытый салфеткой, и от ее белого нейлонового халата, который она обычно надевала, когда дежурила возле Саймона Макси, веяло прохладой и целе­сообразностью. Малоприятно видеть, как другой умело, у всех на виду выполня­ет обязанности, которые, по совести ска­зать, – твоя забота. У Деборы хватило че­стности признаться себе, отчего она вдруг разозлилась. Она попыталась скрыть свою злость непривычной для нее словоохотли­востью.

– Ужасные похороны, верно, Кэтрин? Простите нас с Феликсом, что мы сбежа­ли. Отвезли домой миссис Проктор; я вдруг решила, что убийца – этот негодяй дядя Салли.

На Кэтрин ее слова не возымели дей­ствия.

– Я спросила инспектора о дяде, когда он допрашивал меня во второй раз. Он сказал, что у полиции есть все основания считать, что мистер Проктор не мог убить Салли. Но он не объяснил, какие. По-моему, это его забота. Один Бог знает, сколько и без того в доме дел.

И она пошла наверх. Глядя ей вслед, Дебора сказала:

– Я, может, жестокая, но, если убий­ца – один из обитателей Мартингейла, я бы предпочла, чтобы это была Кэтрин.

– Не похоже, – сказал Феликс. – Не могу себе представить, что она способна на убийство.

– А всех нас представляешь? Даже маму?

– Ее как раз могу, думаю, она спо­собна, если сочла бы, что это необходимо.

– Не верю, – сказала Дебора. – Но даже если бы это было правдой, ты мо­жешь представить себе, чтобы она не приз­налась, – ведь полиция оккупировала Мартингейл, подозревают других людей, мисс Лидделл и Дерека Пуллена, к примеру?!

– Нет, – ответил Феликс. – Нет, этого представить не могу.

Глава 7

1

«Розовый коттедж» на Нессингфорд-роуд радовал глаз: старинная постройка конца во­семнадцатого века, скорее всего, в нем жили раньше сельскохозяйственные рабочие, и какой-нибудь проезжавший мимо автомобилист не без основания решил бы, что из него может получиться славный дом, приложи к нему руки. В руках Пуллена он превра­тился в копию муниципального дома, ка­ких сотни тысяч. Огромная гипсовая овчарка водрузилась на подоконнике, заслонив со­бой весь оконный проем гостиной. За ней – подхваченные голубой лентой кружевные занавеси спадали изящными складками. Парадная дверь вела прямиком в гостиную. Здесь страсть Пуллена к современному ин­терьеру вышла из берегов, в результате по­лучилось нечто на удивление раздражающее и нелепое. Одна стена была оклеена обо­ями – розовые звезды по голубому полю. Противоположная стена просто выкрашена в розовый цвет – в тон звездам. Стулья обиты голубым в полоску материалом, очевидно, специально подобранным в тон обоям. Блед­но-розовый волосяной ковер здорово пост­радал от шлепавших по нему туда-сюда грязных башмаков. Все – неряшливо, непрочно, непросто, с вывертом. На Далглиша дом произвел гнетущее впечатление.

Дерек Пуллен и его мамаша были дома. Миссис Пуллен прореагировала не так, как это подобает нормальной женщине, когда в дом приходит полиция, расследующая дело об убийстве, – она встретила их потоком слов, словно давно уже поджидала их, никуда из дома не выходила. Фразы накатывали одна на другую. Как она рада их видеть… ее брат – полицейский констебль… мо­жет, слышали о нем… Пуллен в Баркинг-вэе… всегда лучше сказать полицейским правду… да нет, им-то нечего особенно сказать… бедняжка миссис Макси… ушам своим не поверила, когда мисс Лидделл сказала ей… дома Дереку сказала, он тоже не по­верил… такую приличный человек не выбе­рет… а Макси такие гордые… такая дев­чонка сама себе беду находит. Пока она ло­потала, ее бледные глазки бессмысленно блуж­дали по лицу Далглиша. В глубине ком­наты стоял ее сын, собравшись с духом перед неизбежным.

Итак, Пуллен узнал о помолвке поздно вечером в субботу, полиция уже установи­ла, что вечером он был в Королевском те­атре, в Стрэтфорде, с компанией со сво­ей работы, на празднике не был.

Далглишу с трудом удалось выпроводить говорливую миссис Пуллен на кухню и за­дать ее сыну несколько вопросов. Дерек тоже сердито выговаривал матери, чтобы она их одних оставила. Он явно ждал прихода Дал­глиша. Когда мать сказала, что пришли Далглиш с Мартином, он вскочил со сту­ла с решительным и вместе с тем жалост­ным видом человека, потратившего все свои скудные душевные запасы на ожидание этой минуты. Далглиш беседовал с ним очень мягко. Словно с собственным сыном гово­рил, Мартин уже знал эту его манеру. На­дежный способ, когда имеешь дело с не­врастениками, людьми эмоциональными, особенно если их тяготит чувство вины. Чувство вины, думал Мартин, – забавная вещь. Парнишка этот небось и виноват-то только в том, что пару раз обнял ее да по­целовал, но покоя ведь себе не найдет, пока не выложит все кому-нибудь. С другой сто­роны, он может быть убийцей. Если так, страх заставит его молчать подольше. Но в конце концов он расколется. Скоро он пой­мет, что Далглиш – терпеливый, нестрогий, всемогущий заступник, духовный отец, перед которым он жаждет открыться. А по­том – другая беда; попробуй застенографируй его бред – начнет себя обвинять, виноватиться. Сам себя выдаст, Далглиш это от­лично знал. Сержант Мартин, не отличав­шийся сентиментальностью, не раз думал, до чего же у сыщика паршивая работенка.

Но пока что Пуллен вел себя на допро­се нормально. Признался, что проходил мимо Мартингейла в субботу поздно вечером. За­нимался, готовился к экзаменам и решил перед сном прогуляться. Он часто гуляет поздно вечером. Мать может подтвердить. Он взял конверт из Венесуэлы, найденный в комнате Салли, нацепил погнутые очки и, близоруко щурясь, стал рассматривать нацарапанные даты. Потом тихо сказал, что это он писал. Конверт – от его друга из Южной Америки. Он записал на нем вре­мя, когда сможет повстречаться с Салли Джапп. Не помнит, когда отдал его ей, но даты – дни их свиданий в прошлом месяце.

– Она обычно запирала дверь и спуска­лась к вам по водосточной трубе? – спро­сил Далглиш. – Не бойтесь выдать ее сек­рета. Мы нашли отпечатки ее рук на тру­бе. Что вы делали во время ваших свида­ний?

– Пару раз гуляли по саду. А чаще си­дели в старой конюшне, что напротив ее комнаты, и разговаривали. – Ему вид­но, показалось, что на лице Далглиша не­доверие, он вспыхнул и сказал, оправды­ваясь: – Мы не занимались любовью, если вы об этом. Мне кажется, все полицей­ские подозревают в людях только грязные намерения, но она была не такой.

– А какой? – мягко спросил Далг­лиш. – о чем вы говорили?

– Да о чем угодно. Обо всем. Ей не хватало приятеля-сверстника. Ей, конечно, несладко жилось в приюте, но там можно было с дев­чонками пошутить. У нее была поразитель­ная мимика. Я буквально видел и слышал как лопочет мисс Лидделл. Она и о своем доме рассказывала. Ее родители погибли в воину. У нее все по-другому бы сложилось если бы они были живы. Отец у нее пре­подавал в университете, они совсем не так жили, как ее тетка. Культурно жили., по-другому, в общем.

Далглиш подумал, что Салли Джапп очень любила давать волю воображению, а в Де­реке Пуллене она нашла доверчивого слу­шателя. Но в этих свиданиях было еще что-то, о чем Пуллен предпочел не рассказы­вать. Девчонка использовала его в каких-то целях. Но в каких?

– Вы приглядывали за ее малышом, когда она ездила во вторник в Лондон накануне смерти?

Это был выстрел в темноте, но Пуллен вроде бы и не удивился, что Далглиш зна­ет об этом.

– Да. Я работаю в муниципалитете и могу, когда надо, взять отгул. Салли ска­зала, что ей надо поехать в город. Почему бы ей не съездить, подумал я. Может, в кино хочет сходить или по магазинам пройтись Другие же матери могут…

– Странно, что Салли не оставила ма­лыша в Мартингейле, раз ей надо было ехать в Лондон. Миссис Балтитафт, верно, иногда оставалась с ним. Эта конспирация, прав­да, какая-то неестественная.

– Салли всегда так. Любила секреты. Я думаю, когда она убегала по ночам из Мартингейла, она получала удовольствие от самого этого факта. Иногда мне казалось, что не так-то уж она и радуется нашим сви­даниям. Беспокоилась за малыша, ко сну ее клонило. Но ей нужны были эти свида­ния. Сама мысль, что она убегает из дома, доставляла ей на следующее утро удоволь­ствие.

– А вы не говорили ей, что если о ва­ших свиданиях прознают, то всыпят вам обоим?

– Мне-то с какой стати? – ответил Пуллен мрачно.

– Вы, по-моему, только прикидывае­тесь простачком. Готов поверить, что вы с мисс Джапп не были любовниками, по­тому как думаю, что умею разбираться, когда мне лгут, а когда правду говорят, да и слова ваши совпадают с тем, что я знаю о вас. Но ведь вы вряд ли можете рассчитывать, что другие окажутся столь же понятливы­ми. Факты истолковываются с точки зре­ния общепринятых взглядов так, как боль­шинство видит их, особенно в конкретных обстоятельствах.

– Это верно. Раз у девушки незаконный ребенок, она должна быть нимфоманкой.

Парнишка произнес последнее слово не­уверенно, будто он только что узнал его и в первый раз применил.

– Видите ли, я сомневаюсь, знают ли они, что это слово обозначает. Может, у людей действительно мерзкие мозги, но просто удивляет, как часто эта мерзость торжествует. Не думаю, что Салли Джапп была до кон­ца откровенна с вами, когда убегала из Мартингейла в конюшни. Наверняка вы тоже об этом задумывались.

– Да, согласен.

Парень убито глядел в сторону, а Далг­лиш ждал. Он чувствовал, что тот еще что-то хочет ему объяснить, но мучается от своего косноязычия, от того, что не сообразит, как объяснить двум полицейским офицерам, которые и знать-то ее не знали, какая она, Салли, – живая, веселая, бесшабашная. Да это и понятно. Он не сомневался в том, как рассказ Пуллена будет воспринят при­сяжными заседателями, и радовался, что это уж не его забота – втолковывать дю­жине мужиков, что молоденькая, хорошень­кая и уже попавшая к судьбе в немилость женщина по ночам выскальзывала из спальни, бросала малыша, хоть и ненадолго, исклю­чительно из любви к задушевным беседам с Дереком Пулленом.

– Мисс Джапп никогда не говорила вам, что боится кого-нибудь, что у нее есть враг? – спросил он.

– Нет. Не больно важная птица, чтоб у нее враги были.

«До субботнего вечера их не было», – подумал Далглиш.

– Она никогда не была с вами откро­венна насчет ребенка? Насчет того, кто его отец?

– Нет. – Парнишка в какой-то мере преодолел свой страх, голос его звучал хмуро.

– Она не говорила вам, зачем ей нуж­но было поехать в Лондон в прошлый чет­верг?

– Нет. Попросила приглядеть за Джимми, потому что надоело таскать коляску по лесу и хотелось сбежать из деревни. Мы дого­ворились, что она отдаст мне его на стан­ции Ливерпул-стрит. Прихватила с собой складную коляску, и я пошел с ним в парк святого Иакова, а вечером вернул ей ма­лыша, домой мы возвращались порознь. Не хотел давать повод нашим сплетницам языками чесать.

– Вы никогда не допускали мысли, что она влюблена в вас?

– Да я точно знаю, что нет. – Он метнул на Далглиша взгляд и сказал, словно сам этот доверительный вопрос поразил его: – Она даже не разрешала мне дотрагиваться до нее.

Далглиш переждал, а потом спокойно сказал:

– Это не ваши обычные очки? А что с вашими?

Парень сдернул очки и прикрыл стекла руками жалким в своей бессмысленности же­стом. Потом, осознав значение этого ин­стинктивного жеста, полез в карман за но­совым платком и сделал вид, будто проти­рает их.

Дрожащими руками он водрузил очки сно­ва себе на нос, косо, кое-как, и сказал еле слышным со страху голосом:

– Потерял я свои. Вернее, разбил. Чинить отдал.

– Разбил тогда же, когда синяк схва­тил?

– Да. На дерево налетел.

– Да что вы! На удивление в этих мес­тах деревья опасные. Доктор Макси сказал мне, что поцарапал палец о дерево. Мо­жет, это одно и то же дерево?

– Неприятности доктора Макси не имеют ко мне никакого отношения. Не понимаю, о чем вы.

– А я думаю, что понимаете, – сказал Далглиш мягко. – Хочу попросить вас – об­думайте все хорошенько, о чем мы тут тол­ковали, а потом сделаете заявление и под­пишете его. Никакого пожара нет. Мы знаем, где вас найти, когда вы нам понадобитесь. А если вы или мама захотите меня видеть, дадите знать. И запомните: кто-то убил Салли. Если не вы, бояться вам нечего. В любом случае соберитесь с духом и рас­скажите все, что знаете.

Он переждал минутку, но ничего, кро­ме страха и твердой решимости, в пристальном взгляде паренька не увидел. Потом встал и дал знак Мартину, чтобы тот следовал за ним.

Через полчаса в Мартингейле раздался телефонный звонок. Дебора в эту минуту шла через холл к отцу с подносом, она ос­тановилась, пристроила его на бедро и взяла трубку. Потом заглянула в гостиную.

– Это тебя, Стивен. Дерек Пуллен, – сказала она.

Стивен приехал домой нежданно-нега­данно, всего на несколько часов, он не поднял головы от книги, но Дебора увидела, как напряглась его спина.

– Господи, что ему надо?

– Тебя ему надо. Похоже, чем-то обес­покоен.

– Скажи, Деб, пусть отвяжется. Дебора перевела его фразу на более или менее любезный тон. На том конце про­вода зазвучали возбужденные, бессвязные слова. Отстраняя трубку, Дебора пробор­мотала какие-то успокаивающие восклица­ния и вдруг почувствовала, как к ней под­ступил приступ истерического хохота, в эти два дня то и дело готовый прорваться на­ружу. Она вернулась в гостиную:

– Подойди все-таки, Стивен. С ним прав­да что-то неладное. Ты-то какое к нему имеешь отношение? Он говорит, у него полиция была.

– И все? Не у него одного. Скажи ему, меня она около шести часов мучила. И еще не конец. Скажи, пусть помалкивает и пе­рестанет трепыхаться.

– Может, лучше сам ему скажешь? – ласково спросила Дебора. – Я ведь не твое доверенное лицо и уж подавно не его.

Стивен негромко чертыхнулся и подо­шел к телефону. Остановившись в холле, чтобы поудобнее взять поднос, Дебора ус­лыхала его торопливые увещевания.

– Хорошо. Хорошо. Скажите им, если хотите. Я не останавливаю вас. Они, не исключено, подслушивают наш разговор… Нет, я не говорил, но это не должно иметь для вас значения… Юный рыцарь, да и только… Дорогой мой, меня совершенно не интересует, что вы скажете им, когда и как, но умоляю, не надоедайте мне со всей этой историей. До свидания.

2

Далглиш и Мартин сидели в небольшом зале гостиницы «Охотники за луной», им было явно не по себе: желудки вроде бы полные, а еда – жвачка какая-то. А их-то уверяли, что миссис Пиггот, державшая со своим мужем гостиницу, слывет радушной хозяйкой – кормит щедро, хотя и просто. Последнее замечание насторожило джентль­менов, им столько на своем веку в вечных мотаниях по стране довелось испытать сюр­призов этой самой «простой английской кух­ни»! Мартин, судя по всему, страдал от нее сильнее. В годы военной службы во Франции и Италии он привык к континентальной кухне, наслаждался которой и во время своих от­пусков за границей. Почти все свободное время и все свободные деньги он тратил именно на это. Они со своей веселой, не­поседливой женой были заядлыми и непри­хотливыми путешественниками, знали, что их примут и вкусно накормят практически в любом уголке Европы. Пока что, как ни странно, их нигде не постигало разочаро­вание. Сейчас, ощущая тяжесть в желуд­ке, Мартин с тоской вспоминал cassulet de Toulouse[18], при мысли о poulard en vessu[19], которую он попробовал в первый раз в скром­ной гостинице в Ардене[20], у него засоса­ло под ложечкой. Желания Далглиша были куда проще и четче. Он жаждал простой, прилично приготовленной английской еды. Миссис Пиггот особенно пеклась о своих супах. Оно и видно – содержимое супо­вых пакетиков всегда было хорошо разме­шано, почти без комков. Она даже экспе­риментировала с приправами и готовила супы из свежих помидоров (суп оранжевого цве­та) и бычьих хвостов (красновато-коричневый), до того густые, что ложка стояла, и до того острые, что обжигало рот и глаза. Вслед за супом были поданы бараньи кот­леты, живописно угнездившиеся в карто­фельном холмике и выложенные по обеим сторонам консервированными бобами, не­правдоподобно крупными и светлыми. На вкус они напоминали соевую муку. От них тянулось нечто зеленоватое, имеющее весьма отдаленное сходство с каким-либо овощем и плохо сочетающееся с серой подливой. Затем подали пай с начинкой из яблока и черной смородины, не ведавших о возмож­ности союза меж собой до того, как забот­ливая рука миссис Пиггот соединила их и, не поскупившись, прикрыла синтетическим кремом.

Мартин усилием воли заставил себя пе­реключиться с созерцания этих кулинарных кошмаров на занимавший их обоих сюжет.

– Странно, сэр, что доктору Макси по­надобилось звать Херна, чтобы тот помог ему с лестницей. Ведь с ней справиться крепкому мужчине и одному под силу. Са­мый короткий путь к старым конюшням по черной лестнице. А он вместо этого пошел искать Херна. Такое впечатление, будто без свидетеля боялся этот труп обнаружить.

– Очень может быть. Даже если не он убил девушку, ему нужен был свидетель когда он входил в комнату, не зная, что его там ждет. К тому же он был в пижаме и халате. Вряд ли это самая удобная одеж­да для того, чтобы лазить по лестницам и в окна.

– Сэм Боукок подтвердил в основном рассказ Макси. Но это ничего не значит, пока не будет установлено, когда наступи­ла смерть. Однако доказывает, что в од­ном Стивен не лжет.

– Сэм Боукок любые слова любого Макси подтвердит. Этот человек – находка для ад­воката. Помимо его умения говорить мало, но при этом создавать впечатление абсолют­ной, самой искренней правдивости, он действительно убежден, что никто из Макси не виноват. Вы же слышали его слова. «В этом доме – порядочные люди». Ис­тина, не требующая доказательств. И он не отступится от нее, даже представ перед Всемогущим Богом на престоле Судии. А Олд-Бейли[21] его не пугает.

– Думаю, он даст честные показания, сэр.

– Конечно, ты так думаешь, Мартин. Он бы мне больше по душе пришелся, если бы не смотрел на меня как-то странно – словно немного забавляется, немного со­чувствует мне. Такой точно взгляд я заме­чал у стариков из глубинки. Да ты и сам сельский житель. Уверен, можешь растол­ковать мне, что он означает.

Без сомнения, Мартин мог, но скрыт­ность была самой доблестной чертой его характера.

– По-моему, он очень музыкальный старик. Проигрыватель у него отменный За­бавно что в такой развалюхе – такой отличный современный аппарат, с отличным звуком.

Поигрыватель и полки с долгоиграю­щими пластинками и правда бросались в глаза в гостиной, в которой почти все предметы были реликвиями прошлого. Видно Боукок к свежему воздуху относился столь же уважительно, как и многие сельские жители. Два крохотных оконца были закрыты, и никаких признаков, что их вообще ког­да нибудь открывали. Старые-престарые обои с веночками из выцветших розочек. Тро­феи и сувениры первой мировой воины – отряд кавалеристов на старой фотографии, медали под стеклом, репродукции грязновато-бурых портретов короля Георга V и королевы.

Семейные фотографии; постороннему вряд ли удалось бы определить степень родства запечатленных на них персонажей. Кто этот серьезный молодой человек с бакенбарда­ми возле своей невесты, девицы, одетой по моде эдуардианского времени[22], – отец или дед Боукока? Хранил ли он память и фамильную верность этим сепиям, на ко­торых застыли группы мужчин в котелках и выходных костюмах и их крепкие плоско­грудые жены и дочери? Над камином висе­ли снимки более позднего периода. Сти­вен Макси, переполненный гордостью по случаю своей первой прогулки на лохматом пони, рядом несомненно Боукок, хоть он тут и моложе. Дебора Макси (волосы собраны в конский хвост), наклонясь с сед­ла, берет розочку. В скоплении старых и новых предметов сказывалась привычка бы­валого солдата бережно хранить свое лич­ное имущество.

Боукок пригласил их в дом с приятной учтивостью. Он ужинал. Хоть он и жил бо­былем, на стол он выставил все, как обычно делают женщины, что под рукой было. На нем красовались буханка черствого хлеба, банка с вареньем и ложка сверху, стеклянный с орнаментом кувшин с ломтиками свек­лы; другой кувшин – с весенним луком; огурец, аккуратно сложенный в маленькую банку. В центре – миска с салатом-лату­ком соревновалась за лидерство на этом пиршестве с огромным, домашней выпеч­ки пирогом. Далглиш вспомнил, что доч­ка Боукока замужем за фермером из Нессингфорда и приглядывает за отцом. Пи­рог, должно быть, олицетворял самый свежий пример дочерней заботы. Вдобавок к этим разносолам, судя по запаху и по тарелкам, Боукок только что расправился с жареной рыбой и картошкой.

Далглиша и Мартина уютно устроили в тяжелые кресла, стоящие по обе стороны камина, – Даже в этот теплый июльский день в камине был разведен огонек, его слабый белесый пламень почти не был виден в по­токе солнечного света, льющегося из окна, обращенного на запад. Им предложили по чашечке чая. После этих церемоний Боу­кок безусловно счел, что знаки гостепри­имства не прошли бесследно, теперь долг его дорогих гостей сообщить, зачем они по­жаловали. Он снова принялся за еду, от­ламывая куски хлеба худыми смуглыми паль­цами, машинально, рассеянно отправляя их в рот, молча и сосредоточенно переже­вывая. Он не позволял себе лишних заме­чаний, вдумчиво отвечал на вопросы Дал­глиша, отчего казалось, что у него просто нет никакого интереса к этой беседе, не то что ему не хочется быть полезным. Он раз­глядывал обоих полицейских с откровенной усмешкой, оценивающе, и это несколько смущало и очень даже раздражало Далгли­ша, которому в ляжки впивался конский волос кресла, а от жары пот тек по лицу ручьями.

Неторопливый обмен вопросами и от­ветами не дал ничего нового, ничего нео­жиданного. Стивен Макси был здесь в тот вечер. Он пришел, когда передавали де­вятичасовые новости. Боукок не помнил, когда он ушел. Довольно поздно. Мистер Стивен скорее запомнил. Очень поздно? «Да. После одиннадцати. Может быть, позднее. Может, гораздо позднее». Далглиш сухо заметил, что безусловно мистер Боукок вспом­нит более точное время, когда у него будет возможность подумать. О чем они гово­рили? «Больше слушали Бетховена. Мис­тер Стивен не очень разговорчив». Боукок так это сказал, словно сожалел, что сам-то он чересчур болтлив, а уж весь мир и особенно полицейские – удручающе болт­ливы. Ничего нового не выяснилось.

Он почти не видел Салли во время праз­дника, только к вечеру уже, когда она ка­тала малыша на пони, и потом часов в шесть, когда у мальчишки из воскресной школы шар застрял в ветках вяза и мистер Стивен принес лестницу, чтобы достать его. Сал­ли была рядом, тут же малыш в коляске. Боукок запомнил, что она держала лестницу. А так он ее и не видел. Да, он видел Джонни Уилкокса. Минут десять четвертого или что-то в этом роде. Он выскользнул из палат­ки, где пили чай, с каким-то подозрительным свертком. Нет, Боукок его не остановил. Уилкокс вполне приличный парнишка. Мальчишки не очень-то рвались помогать с чаем. Боукок сам в юности таким был. Раз Уилкокс сказал, что он вышел из па­латки в полпятого, значит, он маленько привирает, вот и все. Парень максимум полчаса поработал. Может, старика и за­нимало, с чего это вдруг полиция интере­суется Джонни Уилкоксом и его провинно­стями, но виду он не показывал и на все вопросы Далглиша отвечал с одинаковым хладнокровием и напускной искренностью. Он ничего не знал о помолвке мистера Макси и в деревне никаких разговоров не слы­шал – ни до, ни после убийства.

– У нас есть охотники языками помо­лоть. Не надо их всерьез воспринимать. Люди они неплохие и хозяева хорошие.

Больше он ничего не сказал. Сомневаться не приходилось: если бы он переговорил со Стивеном Макси и знал, что от него требуется, он куда четче запомнил бы время, когда Макси ушел от него той ночью. А сейчас он был начеку. Но то, что он предан Макси, – очевидно. Они ушли, а он продолжал свою трапезу в гордом оди­ночестве, взволнованный их визитом, пре­даваясь под аккомпанемент музыки воспо­минаниям.

– Да, – сказал Далглиш. – Не похо­же, что нам удастся выудить из Боукока что-нибудь стоящее о Макси. Молодой Макси знал, куда ему пойти, чтобы иметь алиби. Хотя кое-чего мы добились. Коль скоро Боукок не ошибается, а уж он-то наверняка точ­нее, чем Джонни Уилкокс, встреча на чердаке происходила до половины пятого. И это со­впадает с нашими сведениями о дальней­ших передвижениях Джапп, включая эпи­зод в чайной палатке, когда она пришла точь-в-точь в таком же платье, как у мис­сис Рискоу. До без четверти пять Джапп в этом наряде никто не видел, следователь­но, она переоделась после беседы на сено­вале конюшни.

– Смешной номер она отколола, сэр. А зачем она ждала именно этого часа?

– Не исключено, что она купила пла­тье для какого-нибудь парадного выхода. Мо­жет, во время беседы что-то изменилось, и она больше не зависела от Мартингейла. И потому могла себе позволить последний жест С другой стороны, если она еще до субботы знала, что выйдет замуж за Мак­си она вольна была позволить себе эту вы­ходку когда взбредет в голову. Любопыт­ное несовпадение в показаниях насчет это­го предложения руки и сердца. Если верить мистеру Хинксу – почему бы и нет? – Салли Джапп уже знала, что выходит за­муж когда повстречала его в предыдущий четверг. С трудом мне верится, что у нее было два жениха, не такой уж нынче из­быток претендентов. А что до романов мо­лодого Макси, то тут тоже есть кое-что любопытное.

Он протянул лист тонкой бумаги, сма­хивающий на бланк. На нем значилось на­звание небольшого прибрежного отеля.

«Сэр!

Хотя мне приходится беречь свое доб­рое имя и я не особенно жажду иметь дело с полицией, я сочла своим долгом сооб­щить вам, что в прошлом году двадцать чет­вертого мая у нас в отеле останавливался некий Макси с дамой, которую он запи­сал в книге регистрации как свою жену. Я видела фотографию в «Ивнинг Кларион» доктора Макси, замешанного в деле об убий­стве в Чадфлите. В Газете сказано, что он холостяк, а это тот самый человек. Я не видела фотографии убитой девушки, пото­му ничего не могу сказать о ней, тем не менее сочла своим долгом довести выше­изложенное до вашего сведения. Конечно, моя информация может ничего и не про­яснить, но мне не хотелось бы оказаться впутанной в неприятную историю, и по­тому буду вам весьма благодарной, если мое имя останется в тени. А также название моего отеля, который всегда обслуживал весьма почтенную публику. Макси останавливал­ся у нас всего на одну ночь; вел себя очень спокойно, но мой муж считает, что наш долг сообщить вам эту информацию. Пишу вам без всякой предубежденности.

Искренне ваша

Лайли Бервуд (миссис)»



– Эта дама на удивление печется о сво­ем долге, – сказал Далглиш, – правда, трудновато понять, что она имеет в виду под «предубежденностью». Чувствую, что над этим письмом изрядно попотел ее му­женек, над формулировочками тоже, но пред­почел его не подписывать. Я посылал на­шего шустрого юнца Робсона разузнать, что там да как, не сомневаюсь, он получил мак­симум удовольствия. Да к тому же ему удалось убедить их, что та самая ночь не имеет ничего общего с убийством и что самое луч­шее для репутации отеля и для них самих – выбросить эту историю из головы. Хотя все не так-то просто. Робсон захватил с собой несколько фотографий, и они подтверди­ли одну мою небезынтересную версию. Как вы думаете, кто был соучастником грехо­падения Макси?

– Мисс Бауэрз, сэр?

– Именно. А я-то надеялся удивить вас.

– Но кто же еще, сэр, если предполо­жить, что это кто-то из местных. У нас нет никаких оснований считать, что доктор Макси давно крутит роман с Салли Джапп. По­чти год прошел.

– Стало быть, вы не склонны прида­вать этому серьезное значение?

– Просто молодые нынче не относятся к этому так серьезно, как нас учили.

– Грешат-то они столько же, но про­сто легче относятся к греху. У нас нет ос­нований думать, что мисс Бауэрз такого же десятка. Ее, наверно, потрясло слу­чившееся. Она не произвела на меня впе­чатления человека, чуждого условностей, она без ума от Макси и не настолько умна, чтобы скрывать это. Думаю, она спит и видит, как бы ей выйти замуж за Мак­си, и ее шансы после субботней ночи зна­чительно выросли. Она присутствовала при той сцене в гостиной. Она знала, что ей предстоит потерять.

– Думаете, это еще продолжается, сэр? – Сержант Мартин никогда не мог заставить себя более конкретно формули­ровать все связанное с грехами плоти. Он такого наслушался и насмотрелся за тридцать лет работы в полиции, что пора бы ему лишиться иллюзий, но человек он был крепкой закалки, к тому же добрый, он так и не поверил, что люди такие злые или такие слабые, какими их постоянно представляли в суде.

– Вряд ли. Этот уик-энд, не исключе­но, был единственным путешествием в страсть. Может, и совсем неудачным. Может, как вы уже достаточно сурово определи­ли, – минутный каприз. Но это осложня­ет дело. Любовь, такого рода любовь, всегда осложняет дело. Кэтрин Бауэрз относится к типу женщин, которые говорят своему мужчине, что они готовы на все ради него, и так иногда и оказывается.

– А она знала о таблетках, сэр?

– Никто не сознается, что сказал ей, думаю, она не кривила душой, настаивая, что ничего о них не знала. Ей могла ска­зать Салли Джапп, но они не очень-то ла­дили, вернее, насколько я выяснил, они просто не выносили друг друга. Но из этого ничего не следует. Мисс Бауэрз должна была знать, что в доме есть какое-то снот­ворное и где оно может храниться, знал и Херн.

– Странно, что он остался, а не уехал.

– Думаю, объяснение одно: убийство со­вершено кем-то из членов семьи, и он не уезжает, чтобы постараться отвести наши подозрения. Он даже, может быть, знает, кто убийца. Если так, боюсь, он не со­вершит промашки. Я попросил Робсона последить за ним. Его рапорт, если отбро­сить психологические домыслы – а он очень любит их высказывать, – подтверждает мои ожидания. Вот он. Досье на Феликса Херна. В годы войны – отличные отзывы. Бог знает как он их добился, или же все-таки война добила его. С 1945 года он болтается без дела, немного пишет. Он совладетель издатель­ства «Херн энд Иллингворт». Его дед, Мор­тимер Херн, основал это издательство. Его отец женился на француженке, мадемуазель Аннет д\'Апприус в 1919 году. Этот брак ук­репил их материальное положение. Феликс родился в 1921 году. Получил образование в обычных и закрытых дорогих учебных за­ведениях. С Деборой Рискоу его познако­мил ее муж, его школьный товарищ, ко­торый был намного его младше, в Мартингейле: судя по словам Робсона, он никогда не видел Салли Джапп до того, как посе­тил этот дом. У него самого очень прият­ный домик в Гринвиче, похожий на этот, за хозяйством приглядывает его бывший денщик. Ходят сплетни, что он и миссис Рискоу любовники, но доказательств у нас нет, а из слуги хоть калеными щипцами та­щи – не вытащишь ничего. Да я и не знаю, есть ли что выяснять. Миссис Рискоу, ко­нечно же, лгала, когда сказала, что они провели всю субботнюю ночь вместе. По­лагаю, Феликс Херн мог бы в принципе убить Салли Джапп, чтобы вызволить Де­бору Рискоу из затруднительного положе­ния, но присяжные этому не поверят, да и я тоже.

– Он не держит таблеток?

– Нет. Не думаю, что стоит сомневаться в том, что таблетки, которые подбросили Салли Джапп, извлекли из аптечки мисте­ра Макси. Тем не менее такие таблетки были еще кое у кого. Мартингейлский пузырек могли закопать таким эффектным способом для отвода глаз. По словам доктора Эппса, он выписывал это снотворное – соммейль – мистеру Макси, сэру Рейнольду Прайсу и мисс Поллак из приюта святой Марии. Ни один из этих страдающих бес­сонницей людей не может сказать с опре­деленностью, сколько у него было таблеток. И неудивительно. Обычно все отно­сятся к лекарствам весьма небрежно. Где это сообщение? Вот оно. О мистере Макси нам все известно. Сэр Рейнольд Прайс. Рецепт он получил в январе этого года, лекарство купил четырнадцатого января у Гудлиффа. У него было двадцать три таб­летки в гранулах, говорит, что принял при­близительно половину, а потом бросил. Оче­видно, он быстро отделался от своей бес­сонницы. Логика подсказывает, «что пу­зырек, найденный в кармане его пальто доктором Эппсом, принадлежит ему. Сэр Рейнольд готов признать это, хотя не по­мнит, когда сунул пузырек в карман. Не совсем подходящее место для снотворных, но он часто не ночует дома, так что, по его словам, вполне мог второпях положить его в карман. Нам хорошо известен сэр Рейнольд Прайс, местный бизнесмен, cum[23] фермер, позволяющий себе небольшие убытки в сельском хозяйстве, которые он покры­вает за счет прибыли со своего бизнеса. Он был вне себя, что кто-то, как он выражался, осквернил Чадфлит-Нью-таун, построив викторианский псевдозамок, да такой урод­ливый, что удивляюсь, почему никому не пришло в голову основать общество по его охране. Безусловно, сэр Рейнольд – обы­ватель, но, думаю, не убийца. Правда, у него нет алиби на прошлую субботу, от его слуг мы узнали, что он уехал на машине из дома около десяти вечера и вернулся только рано утром в воскресенье. Сэр Рейнольд чувствует себя таким виноватым, он так сконфужен из-за этой своей отлучки и так явно отмалчивается – как и положено ис­тинному джентльмену, – что, думаю, тут кроется любовная интрижка. А когда мы надавим посильнее и он поймет, что ему грозит обвинение в убийстве, мы скорее всего узнаем имя леди. Он частенько отправля­ется куда-то на ночь, и, по-моему, эти экскурсии не имели отношения к Джапп. Он вряд ли рискнул бы поехать на своем «даймлере», если бы ему предстоял столь опасный визит в Мартингейл.

Нам все известно о мисс Поллак. Она, пожалуй, к таблеткам относится, как нар­коман должен бы относиться к кокаину, но такого редко встретишь. Она долго сража­лась с двумя дьяволами – искушением и бессонницей, и в конце концов пыталась бросить таблетки в унитаз, мисс Лидделл отговорила ее от этого и, может, вернула их доктору Эппсу. Доктор Эппс, по сло­вам того же Робсона, не исключает, что она вернула их, но поручиться не может. Их было немного, и опасности они не пред­ставляли, к тому же они были в запечатанной упаковке. Чудовищная небрежность, по-мо­ему, но люди так уж устроены. И снот­ворное не значится в списке DDA[24], к тому же Салли Джапп положили всего лишь три таблетки, и, по здравому рассуждению, они были взяты из мартингейлского пузырька.

– А это вновь возвращает нас к семей­ству Макси и их гостям.

– Безусловно. И преступник не так уж глуп. Если мы не найдем эти таблетки и не докажем, что кто-то из Макси имел к ним доступ, никакого шанса на то, что мы сможем предъявить обвинение. Легко пред­ставить, что нас ждет. Салли Джапп знала о таблетках. Могла сама их принять. Их положили в кружку миссис Рискоу. Дока­зательств, что они были предназначены для Салли Джапп, нет никаких. Во время празд­ника любой мог проникнуть в дом и под­жидать девушку. Просто так, без злого умыс­ла. Кто угодно мог взять снотворное. И на­сколько я знаю теперь, убийца правильно рассчитал.

– Но если он нечаянно положил лиш­нюю дозу и тем самым убил девушку, это непреднамеренное убийство.

– Это невозможно. Эти барбитураты слишком медленно действуют, так что они плохое орудие смерти. Девушка могла быть в состоянии комы несколько дней, а по­том прийти в себя. Любой врач это знает. С другой стороны, попробуй удуши силь­ную, здоровую девушку, да просто пробе­рись к ней в спальню, если она не под дей­ствием наркотика. Комбинация довольно рис­кованная для убийцы, но менее рискован­ная, чем если бы прибегнуть к одному из способов. К тому же не думаю, чтобы кто-нибудь смог проглотить смертельную дозу, даже не заподозрив, что он глотает. Соммейль не такой горький, как большинство снотворных, но не совсем безвкусный. Может, потому Салли Джапп мало выпила какао. Вряд ли сон одолел ее от такой ми­зерной дозы, но она приняла смерть не со­противляясь. Вот что любопытно. Джапп или ждала своего ночного гостя, или не ис­пугалась его. А если так, зачем надо было подбрасывать таблетки? Может, эти два события и не связаны одно с другим, но слишком уж странное совпадение – некто подложил опасное лекарство ей в ту же ночь, когда ее решили задушить. Да и следы от пальцев в неожиданных местах. Некто спу­стился по сточной трубе, но на трубе – только следы от пальцев Джапп, и весьма свежие. В мусорном ведре мы нашли банку из-под какао, но без бумаги, которой она была выстелена. На банке следы пальцев Джапп и Балтитафт. На задвижке в спальне толь­ко следы пальцев Джапп, хотя они почти стерты. Херн говорит, что брался за зад­вижку носовым платком, когда открывал дверь, что – учитывая обстоятельства – сви­детельствует о присутствии выдержки у него. Можно сказать, даже слишком большая вы­держка, Херн – единственный из всех, кто не теряет голову в момент опасности и не забывает о самом важном.

– Тем не менее что-то его здорово вы­било из колеи к тому времени, как он пришел на допрос.

– Верно, сержант. Я бы спокойно от­несся к его выпадам, если бы не считал, что это он со страха. Люди иногда со стра­ха именно так себя ведут. Бедняга просто жалкое зрелище собой представлял. Учи­нил какой-то дикий спектакль. Даже Про­ктор, и тот классом выше представление устроил, один Господь знает, как он на­пуган.

– Мы знаем, что Проктор не мог со­вершить убийство.

– Это знает и Проктор. Но врал он без зазрения совести, только мы его расколем, когда придет время. Думаю, насчет телефонного звонка он не врал, во всяком случае, почти что не врал. Ему не повезло, что дочка подошла к телефону. Если бы он взял трубку, сомневаюсь, чтобы он упомянул об этом звонке. Он по-прежнему настаивает на том, что звонила мисс Лидделл, и Берил Про­ктор подтверждает, что звонившая предста­вилась именно так. Сначала Проктор ска­зал жене и нам, что она звонила просто сообщить, как дела у Салли. Когда мы позднее вновь задали ему этот вопрос, прибавив, что мисс Лидделл отрицает, что звонила ему, он продолжал стоять на своем: ска­зал, что то была или она, или кто-то, при­творившийся ею, но добавил, что она по­делилась с ним новостью – Салли помол­влена и собирается замуж за Стивена Макси. Это уже безусловно более резонный мотив, чем просто желание рассказать, как пожи­вает его племянница.

– Удивительно, как много людей зна­ли о помолвке еще до того, как она состо­ялась.

– Или до того, как она состоялась по версии Макси. Он по-прежнему утвержда­ет, что сделал Салли предложение под вли­янием минуты, когда они повстречались в саду без двадцати восемь вечера, в ту суб­боту, и что раньше он и не думал просить Салли стать его женой. Это не значит, что она не думала о замужестве. Не строила планы. Но слов нет, говорить о радостном событии заранее не надо, можно сглазить. А что могло толкнуть ее сообщить об этом своему дяде, если не злорадство и стрем­ление досадить ему? Коли так, зачем было притворяться мисс Лидделл?

– Вы готовы признать, сэр, что зво­нила Салли Джапп?

– Нам же говорили, что она умела ве­ликолепно подражать другим. Думаю, мы можем с уверенностью считать, что звонила Джапп, и немаловажно, что Проктор по-прежнему не хочет согласиться с этим. Еще одна небольшая тайна, которую, похоже, нам никогда не разгадать, – где была Салли Джапп после того, как уложила ребенка спать, вплоть до своего появления на парадной лестнице в Мартингейле. Никто ее в этот промежуток не видел.

– Разве нельзя допустить, что она была у себя в комнате с Джимми, а потом выш­ла взять какао на ночь, когда уверилась, что Марта легла спать и ей никто не поме­шает?

– Безусловно, это самое убедительное объяснение. Ее вряд ли встретили бы с рас­простертыми объятиями в гостиной и на кухне. Может, она хотела побыть одна. Право же, ей было о чем подумать.

Они помолчали. Далглиш размышлял о том, сколько разных нитей ведет к разгад­ке этого дела. Упорство, с которым Мар­та твердила об одном из недостатков Сал­ли. Пузырек со снотворным, который кто-то второпях зарыл в землю. Пустая банка из-под какао, девушка с золотистыми во­лосами, смеявшаяся над Стивеном Макси, когда он снимал воздушный шар с вяза в усадьбе, анонимный телефонный звонок и рука в перчатке, блеснувшая на солнце, когда кто-то закрывал люк на сеновал в конюш­не Боукока. А в самой сердцевине этой тай­ны – непонятный характер Салли Джапп, разгадка которого все упростила бы.

Глава 8

1

Утро в четверг в госпитале св. Луки вы­далось на редкость суетливым, и Стивен Макси вспомнил о Салли Джапп только за ленчем. Потом, как это всегда бывает, происшед­шее словно ножом отсекло не требующую особых усилий приятную суету повседнев­ности. Разговоры за столом казались сплошной фальшью, а его коллеги словно прятали неловкость, которую испытывали подле него, за потоком банальностей. Они слишком уж предусмотрительно отложили в сторону га­зеты, чтобы какой-нибудь заголовок нена­роком не напомнил им, что среди них – человек, подозреваемый в убийстве. Как осторожно старались они втянуть его в бе­седу. Без излишнего нажима, чтобы он не подумал, что им жаль его. Но и не вяло, опасаясь, что он решит, будто они избе­гают его. Мясо дали отвратное, просто кусок картона. Он заставил себя проглотить не­сколько кусков – совсем никуда не годит­ся коли подозреваемый отказывается от еды, изобразил на лице отвращение к пудингу. Его буквально одолела жажда действия. Если полиции в голову не пришло, то он сооб­разил, что надо делать. Бормоча извине­ния, он оставил своих коллег – пусть себе голову ломают. А как же иначе? Что уди­вительного в том, что они хотят задать ему один-единственный роковой вопрос?! Его мать (рука ее лежала на его руке, когда он взял телефонную трубку, лицо, искаженное горем и отчаянием, повернуто к нему) хотела спросить то же самое. И он ответил: «Мо­жешь не спрашивать. Я ничего не знаю, клянусь».

В его распоряжении был один час, и он знал, что он сделает. Разгадка смерти Салли – в ее жизни, вернее, в жизни до приезда в Мартингейл. Стивен был убежден, что ключ к тайне – в отце ребенка, если только удастся его найти. Он не заду­мывался над тем, что толкает его на эти поиски, рождено ли желание найти неиз­вестного мужчину логикой, любопытством или ревностью. Он искал облегчения в дей­ствии, сколь безуспешным оно ни оказа­лось бы.

Он помнил, как зовут дядю Салли, но точного адреса не помнил, пришлось по­блуждать между разными Прокторами в поис­ках номера телефона обитателя Кэннинг-бери. Ему ответил неестественный, напря­женный женский голос, видно, его обла­дательница не привыкла говорить по теле­фону. Когда он представился, наступило такое долгое молчание, что он решил – их разъединили. Он просто физически ощутил ее недоверие, словно оно передалось ему по проводу, и постарался рассеять его. Но она все еще мялась, и он поинтересовал­ся, может, ей удобнее, чтобы он позво­нил позднее и переговорил с мужем. Он вовсе не собирался ей угрожать. Предста­вил себе, что она относится к тому типу женщин, которые не способны совершить даже пустяковый поступок самостоятельно. Реакция была неожиданной. Она выпалила:

– Ой, что вы! Нет! Вовсе не надо. Мистер Проктор не хочет говорить о Салли. Низачто не звоните мистеру Проктору. В об­щем-то ничего страшного не случится, если мистер Макси узнает, что ему надо узнать. Но лучше бы мистеру Проктору вовсе не знать, что он звонил.

И она дала Стивену адрес. Когда Сал­ли забеременела, она работала в Клубе подбора книг, в Сити, на Фалькон-ярд.

Здание клуба стояло во внутреннем дворе рядом с собором св. Павла. Пройти к нему надо было узким темным проулком, нашел Стивен его с трудом, но сам двор был за­лит светом и был тихим, как площадь пе­ред провинциальным собором. Скрежещу­щее крещендо городского транспорта здесь превратилось в приглушенный стон, точно отдаленный шум моря. Воздух пропитали речные запахи. Он с легкостью нашел нужное ему здание. На солнечной стороне двора в маленьком окошке клуба были выставлены книжки, которые предлагал клуб; витрина эта была устроена с тщательно продуман­ной небрежностью, на фоне драпировок из алого бархата. Клубу неспроста дали такое название. Он обслуживал любителей ост­росюжетных повествований, которым не важно было, кто их придумал, главное – изба­виться от скучной процедуры самостоятельного выбора, они были убеждены, что книжный шкаф с книгами одинаковой величины, объема и цвета придаст благородство лю­бой комнате. Клуб предпочитал, чтобы доб­родетель торжествовала, а порок был на­казан. Тут остерегались непристойностей, избегали двусмысленностей и, чтобы не рисковать, не держали книг безвестных ав­торов. Неудивительно, что сотрудникам частенько приходилось рыться в старых рек­ламных списках издателей, чтобы обеспе­чить текущий выбор. Стивен отметил только несколько книг с импринтом «Херн энд Ил-лингворт». Удивительно, что они тут очу­тились.

Ступени, ведущие к парадной двери, были стерты добела, открытая дверь вела в не­большой уютный офис, предназначенный для тех посетителей, которые предпочита­ли сами выбрать книги раз в месяц. Сти­вен услышал, как пожилой чиновник му­чительно вспоминает подробности и неожи­данную концовку какого-то романа, дежурная библиотекарша бесконечно долго, оживленно его пытает на этот счет, считая, что ему не следует удаляться, пока он не помянет все достоинства предложенной ему книги. После того как он справился с этой зада­чей, последовал вопрос относительно мнения его ближайших родственников, а также его мнения о книгах, предложенных в прошлом месяце. Стивен терпеливо ждал, пока с этим будет покончено, и женщина, освободив­шись, перевела на него свой решительный, ясный взор. Небольшая карточка на столе гласила, что это мисс Титли.

– Простите, бога ради, что задержала вас. Вы наш новый посетитель, верно? Я не имела удовольствия беседовать с вами раньше, если не ошибаюсь; со временем я со всеми нашими читателями знакомлюсь. Вот тот человек, что сейчас был, – Кэ­нон Тэтлок. Очень милый. Наш постоян­ный клиент. Но его нельзя было торопить. Нельзя.

Стивен, пустив в ход все свое обаяние, объяснил, что хотел бы поговорить с кем-нибудь из администрации по очень важно­му личному делу. Он не собирается ничего продавать и, откровенно говоря, не может долго задерживаться. Он просит прощения, что объясняет все скороговоркой, но дело действительно очень важное.

– По крайней мере для меня, – доба­вил он с улыбкой.

Улыбка ему удалась. Мисс Титли, ес­тественно, пришедшая в волнение от не­привычной ситуации, отошла в глубь ка­бинета и с кем-то тихо заговорила по теле­фону. Разговор затянулся. Она бросила на него несколько взглядов, словно хотела убе­диться, насколько он внушает доверие. Наконец она положила трубку и вернулась сооб­щить, что мисс Молпас готова принять его.

Кабинет мисс Молпас был на третьем этаже. К нему вела узкая крутая лестни­ца, покрытая дорожкой. Стивену и мисс Титли приходилось отступать в разные концы лестничной площадки, чтобы пропустить спускавшихся сотрудников.

Ни одного мужчины они не встретили. Наконец, Стивен попал к мисс Молпас, она облюбовала себе прекрасное местечко. Три крутых лестничных марша были просто ми­зерной платой за вид, открывающийся по­верх крыш, за сияние серебряной ленты, бе­гущей от Вестминстера. Мисс Титли скоро­говоркой представила Стивена, – ее объяс­нение было столь почтительно, сколь и не­членораздельно, – и испарилась. Мисс Молпас грузно поднялась из-за стола и предложила Стивену сесть в кресло. Кургузая смуглая женщина, на удивление простецкая. Лицо круглое и большое, прямая густая челка до самых бровей. Очки в роговой оправе такие массивные, что кажутся просто карикатур­ными. На ней были короткая твидовая юбка и белая мужская рубашка с желто-зеленым плетеным галстуком, напоминавшим Стивену отвратительную раздавленную гусеницу. Но голос у нее был приятный, а рука, которую она протянула ему, – прохладная и твердая.

– Вы Стивен Макси, верно? Я видела вашу фотографию в «Эко». Поговаривают, что вы убили Салли Джапп. Это правда?

– Нет, – сказал Стивен. – И никто из членов моей семьи не убивал. Но я пришел не для того, чтобы обсуждать, кто убил. Я хочу узнать, что удастся, о Салли. По­думал, вы сможете мне помочь. Я беспо­коюсь о ребенке. Теперь, когда у него не стало матери, я думаю, очень важно най­ти его отца. Никто не объявился пока, но мне вдруг пришло в голову, что этот муж­чина просто не знает о случившемся. Сал­ли была очень независимой. Если он не знает и готов помочь Джимми, думаю, ему надо дать такую возможность.

Мисс Молпас подвинула к нему лежав­шие на столе сигареты.

– Вы курите? Нет? Тогда я закурю. Вы немного не о том, верно? Лучше выклады­вайте все начистоту. Вряд ли этот мужчи­на не узнал о случившемся. Как он мог не узнать? Непременно узнал. Ведь столько шуму в газетах было. И полиция сюда наведыва­лась насчет этого дела, но не припомню, чтобы ее волновала судьба ребенка. Иска­ли, скорее всего, мотивы преступления. Они такие дотошные, предоставьте им этим за­ниматься.

Значит, полиция побывала здесь. Глупо, просто нелепо предположить, что не побывала, тем не менее известие мисс Молпас его очень расстроило. Так они все время будут его обгонять. Самонадеянность с его стороны полагать, что он разузнает что-нибудь важное о Салли, опытная полиция, упор­ная и бесконечно терпеливая, конечно же, уже сама все вызнала. На его лице, должно быть, проступило разочарование, потому что мисс Молпас расхохоталась.

– Не унывайте! Вы еще сможете их об­скакать. Ничем особенным я вам не помо­гу. Все, что мне было известно, я расска­зала полиции, а они записали самым ак­куратным образом, но я видела – ничего это им не дало.

– Может быть, лишь одно – они окон­чательно утвердились в своей версии, что виновен кто-то из моей семьи.

– Но то, что никто из моих сослужив­цев не виновен, – ручаюсь. Даже не могу представить себе, кто бы мог оказаться от­цом ее ребенка. У нас здесь нет ни одного мужчины. Она, безусловно, забеременела, пока здесь работала, но можете не спрашивать меня, как это произошло.

– А какая она была, мисс Молпас? – спросил Стивен. Он выдавил из себя этот вопрос, понимая его абсурдность. Они все задают один и тот же вопрос, такое впечатление, что вдруг найдется человек, ко­торый в хаосе показаний и сомнений ска­жет: Салли была вот такой.

Мисс Молпас смотрела на него с лю­бопытством.

– Вам самому следовало бы знать, ка­кая она. Вы же были в нее влюблены.

– Если бы был влюблен, то знал бы ее хуже других.

– А вы не были.

То было утверждение, а не дерзкий вопрос; Стивен отреагировал на него с неожидан­ной откровенностью:

– Она мне нравилась, меня тянуло к ней физически. Думаю, это не назовешь любовью. Я никогда ничего другого ни к кому и не испытывал.

Мисс Молпас, отвернувшись от него, смотрела на реку.

– Верно. Сомневаюсь, способны ли вы вообще на подлинное чувство. Такой тип мужчины не способен.

– Она снова повер­нулась к нему и заговорила быстрее: – Но вам интересно, что я о ней думаю. И по­лиции было интересно. Ответ у меня оди­наков. Салли Джапп была хорошенькой, сообразительной, тщеславной, хитрой и не­надежной.

– Вы, похоже, знали ее очень хоро­шо, – сказал Стивен.

– Не совсем. Ее трудно было разгадать. Она проработала здесь три года, а я узнала о ее личной жизни не больше, чем в пер­вый день ее прихода сюда. Вообще-то, взяв ее сюда, мы тем самым шли на риск. Вы, наверное, заметили, что молодежи у нас нет. Ее сюда не заманишь, если не будешь платить в два раза больше того, что они стоят, к тому же они меньше всего думают о ра­боте. Я их не виню. В их распоряжении всего несколько лет на то, чтобы найти себе мужа, а в нашем клубе особенно не пожи­вишься. К тому же они бывают жестоки­ми, если их поставить с пожилыми жен­щинами работать. Видели когда-нибудь молодых кур – как они заклевывают боль­ную птицу? А у нас здесь только старые птицы. Они, может, и медлительные, но зато ме­тодичные и на них можно положиться. Наша работа большого ума не требует. Салли слиш­ком хороша была для нее. Никогда не пойму, почему она осталась у нас. Она работала после школы в агентстве по секретарским услугам и пришла к нам на время: из-за эпидемии гриппа нам рук не хватало. Ей у нас понравилось, и она попросилась остаться. Клуб наш разрастался, нам нужна была еще одна стенографистка. И я ее взяла. Как я уже говорила, мы рисковали. Она одна была моложе сорока пяти лет.

– Работа здесь не для честолюбивых, – сказал Стивен. – А с чего вы решили, что она была сообразительной девчонкой?

– Я наблюдала за ней, слушала ее. Мы здесь – коллекция бывших, она, должно быть, понимала это. Но она была умной, наша Салли. «Да, мисс Титли. Конечно, мисс Крум. Могу я достать вам это, мисс Меллинг?» Скромная, словно монашка, по­чтительная, словно викторианская горничная. Она совсем приручила бедняжек. Они го­ворили, как это замечательно, когда мо­лоденькая девушка работает рядом. Дела­ли ей подарки в день рождения и на Рож­дество. Обсуждали с ней ее будущее. Она советовалась с ними даже насчет своих на­рядов! Будто ее хоть чуточку занимало, в чем мы одеты и о чем думаем! Я бы сочла ее дурой, если бы это было так. Очень мило все у нее получалось. И неудивительно, что спустя несколько месяцев после появления Салли у нас сложилась невыносимая обста­новка. Вы, может, еще не наблюдали по­добного. Поверьте, это не очень приятно. Все были взвинчены, перешептывались друг с другом, обменивались колкостями, ни с того ни с сего вспыхивали ссоры и враж­да. Старые друзья переставали разговари­вать. Возникали какие-то непонятные дру­жеские связи. Началась чехарда и в самой работе, хотя некоторым, видно, все это было по душе. А мне – нет. Я понимаю, в чем крылась причина. Салли держала их в со­стоянии постоянной острой ревности, а бедняги не поняли этого. Они искренне привязались к ней. Мисс Меллинг, по-моему, полюбила ее. Если бы Салли призналась кому-нибудь, что она беременна, то именно Бе­атрис Меллинг.

– Можно мне переговорить с мисс Мел­линг? – спросил Стивен.

– Нет, если вы не ясновидец, Беатрис умерла от неудачной операции аппендици­та через неделю после ухода Салли. Ушла внезапно, даже не попрощавшись с ней. Вы верите, что можно умереть от разбито­го сердца, доктор Макси? Нет, конечно, не верите.

– А что случилось, когда Салли забе­ременела?

– Ничего. Никто не узнал. Мы едва ли самая подходящая компания, чтобы заме­тить такую неприятность. А Салли! Крот­кая, добродетельная тихоня Салли! Я обра­тила внимание, что она стала бледной, по­худела за несколько недель. Потом просто рас­цвела. Свет излучала. У нее, наверное, была четырехмесячная беременность, когда она от нас ушла. Она вручила мне заявле­ние об уходе за неделю и попросила никому не говорить. Ничего не объяснила, а я и не допытывалась. Откровенно говоря, мне стало легче. У меня не было удобного предлога избавиться от нее, но я очень скоро поня­ла, что мой эксперимент не удался. Од­нажды в пятницу она уехала домой, а в понедельник я сказала своим сотрудникам, что она уволилась. Каждый сделал собственное заключение, но, насколько мне известно, никто не догадался об истинной причине. Но шуму было много. Мисс Крум обви­нила мисс Меллинг, что та выжила девоч­ку – допекла ее своими собственнически­ми инстинктами и приставаниями. Дабы не возводить на мисс Крум напраслину, ска­жу лишь, что она не имела в виду что-ни­будь более зловещее, чем тот факт, что Джапп приходилось есть свои сандвичи в компа­нии Меллинг, вместо того чтобы ходить в кафе «Лайонз», что за углом, вместе с Крум.

– Так что вы не знаете, кто этот мужчи­на и где она могла с ним познакомиться?

– Понятия не имею. Знаю только, что они встречались по субботам, с утра. Нам сообщил полицейский. Мы работаем пять дней в неделю, а по субботам наш клуб всегда закрыт. Салли, видно, сказала дяде с те­тей, что он открыт. Она приезжала в го­род почти каждую субботу, будто бы на работу. Ловкий трюк. Они вовсе не интересовались ее работой, но, если бы они ей стали зво­нить в субботу утром, они бы решили, что просто никто не подходит к телефону. Она была девица не промах, эта Салли.

В голосе звучали неодобрение и горечь, не иначе как личная обида клокотала в мисс Молпас. Что же еще ему расскажут о ра­боте Салли в клубе, гадал Стивен.

– Вас поразило сообщение о ее смер­ти? – спросил он.

– Да каждый нормальный человек в ужас приходит, когда средь бела дня случается такое чудовищное событие, как убийство, в него просто поверить невозможно. Я по­размышляла над случившимся и теперь не так ужасаюсь и удивляюсь. Она от приро­ды не была жертвой. А вот что действи­тельно поразило меня, так это известие, что она была матерью-одиночкой. Я-то знала, что она слишком осторожная, слишком расчетливая, чтобы попасть в такую пере­делку! Ей скорее не хватало сексуальности, чем наоборот. У нас произошел один за­бавный инцидент спустя несколько недель после ее появления в клубе. Книги пако­вались в подвале, упаковщик был тихим мужчиной средних лет, коротышка, отец, кажется, шестерых детей. Мы его почти не видели, но один раз Салли послали вниз с каким-то сообщением для него. Он стал ней приставать. Так, ничего страшного. Его уволили, он не мог понять – за что. Вер­но, пытался поцеловать ее, и только. Я всех деталей не знаю. Но она такой шум под­няла, что можно было подумать – ее раз­дели догола и изнасиловали. Ее реакция до­стойна уважения, конечно, но современ­ные девочки сами справляются с подобны­ми ситуациями и не впадают в истерики. А Салли не притворялась, она действительно была напугана. Истинные страх и отвращение ни с чем не перепутаешь. Мне очень жал­ко было Джелкса. У меня брат – бизнес­мен в Глазго, а Джелкс сам из Глазго, и я смогла найти для него там работу. Он хо­рошо устроился и извлек, безусловно, урок из случившегося, но поверьте мне, Салли Джапп не была нимфоманкой.

Это Стивен и сам прекрасно знал. Ка­жется, больше ничего не выудишь из мисс Молпас. Уже больше часа прошло, как он ушел из больницы, Стэнден, верно, по­терял терпение. Он распрощался и без про­вожатых спустился на первый этаж. Мисс Титли по-прежнему сидела в приемной комнате и усмиряла разбушевавшегося члена клуба, которому совсем не понравились три книги, что ему дали. Стивен подождал какое-то время, пока они закончат разговор. Ак­куратные ряды темно-бордовых томов всколыхнули какие-то воспоминания. Кто-то из его знакомых выписывает книги из Клуба подбора книг. Но не его коллеги по боль­нице. Он методично пробегал мысленным взором книжные полки своих друзей и зна­комых и наконец нашел ответ.

– Мне, к сожалению, совсем некогда читать, – сказал он мисс Титли. – Но книги у вас прекрасные. Если не ошиба­юсь, один из моих друзей – член вашего клуба. Вы знакомы с сэром Рейнольдом Прайсом?

Мисс Титли и в самом деле знала его. Сэр Рейнольд их почетный член. Он сам приезжает раз в месяц за книгами, они всегда так интересно беседуют. Очаровательный человек во всех отношениях сэр Рейнольд Прайс.

– Интересно, он видел здесь мисс Салли Джапп? – спросил неуверенно Стивен. Он надеялся, что мисс Титли удивится, но ее реакция была неожиданной. Она оскорби­лась. Очень мягко, но в то же время не­пререкаемо она сказала, что мисс Джапп не имела возможности видеть в клубе сэра Рейнольда. Она, мисс Титли, – старшая в отделе выдачи. Больше десяти лет она на этом месте. Все члены клуба знакомы с мисс Тигли, а она – с ними. В общении с клиентами необходимы такт и опыт. Мисс Молпас полностью доверяет ей, и в мыслях никог­да у нее не было заменить ее кем-нибудь. Мисс Джапп, заключила мисс Титли, была всего лишь младшим библиотекарем. Не­опытная девочка, не более того.

Стивену пришлось довольствоваться этой отповедью.

Он вернулся в больницу около четырех. Когда он проходил мимо привратницкои, его окликнул Колли – он наклонился че­рез конторку с заговорщическим видом. В его старых добрых глазах сквозила тре­вога. Стивен вспомнил, что в больницу на­ведывалась полиция. Они наверняка бесе­довали с Колли. Интересно, здорово ли на­портил старик в своей излишней предан­ности, изо всех сил стараясь не проболтаться. А проболтаться-то было не о чем. Салли только один раз была в больнице. Колли мог лишь подтвердить то, что полиция и так уже знала.

Привратник заговорил:

– Сэр, вам звонили. Из Мартингейла. Мисс Бауэрз просила вас немедленно с ней ч связаться. Дело срочное, сэр. \\

Стивен поборол в себе панику и, прежде чем задать вопрос, заставил себя порыться на почтовой полке, будто ищет письма.

– Мисс Бауэрз что-нибудь пояснила?

– Нет, сэр.

Он решил позвонить из будки, что сто­яла в холле. Больше шансов, что тебя никто не услышит, хотя Колли мог без помех на­блюдать за ним. Он специально отсчитал нужное число монет, не входя в будку. Как обычно, с Чадфлитом соединили не сра­зу, но Кэтрин, видно, сидела у телефо­на. Она взяла трубку чуть ли не раньше, чем зазвонил звонок.

– Стивен? Слава богу, ты вернулся на­конец. Приезжай, если можешь, немедленно домой. Кто-то пытался убить Дебору.

2

Между тем в гостиной по Уиндермиер-Крисчент, дом 17, инспектор Далглиш вел доп­рос, неумолимо продвигаясь к истине. Вид у Виктора Проктора был как у загнанного зверя, который понял, что путь к отступлению пе­рекрыт, но не может заставить себя повер­нуться и встретить свой конец. Его малень­кие темные глазки беспокойно бегали по сто­ронам. Миролюбивые голос и улыбка исчезли. Ничего, кроме страха, не осталось. За пос­ледние десять минут морщины от носа ко рту словно стали глубже. На красном, тощем, как у цыпленка, горле конвульсивно подра­гивал кадык.

Далглиш безжалостно наступал.

– Значит, вы признаете, что не воз­вратили деньги ассоциации «Помоги им не­медля», которой вы заявили, что ваша пле­мянница – сирота, лишившаяся родителей во время войны?

– Вероятно, я должен был сообщить им о двух тысячах фунтах, но ведь это был ка­питал, а не доход.

– Капитал, который вы истратили?

– Я должен был ее содержать. Не отри­цаю, мне эти деньги были переведены как ее опекуну, чтобы я их сохранил, но я должен был ее кормить, разве нет? Нам всегда было трудно с деньгами. Училась она в школе бесплатно, но мы ее одевали. Мне нелег­ко было, поверьте.

– И вы продолжаете настаивать, что мисс Джапп не знала, что ее отец завещал ей деньги.

– Она тогда совсем маленькой была. А потом уже смысла не было говорить ей об этом.

– Потому что к тому времени эти день­ги вы растратили?

– Я тратил их на нее, говорю вам. Я был вправе тратить их. Мы с женой были ее опекунами и делали все, что было в на­ших силах. А надолго бы их хватило, если бы отдали их ей, когда ей исполнился двадцать один год? Мы все эти годы ее кормили, не получая ни от кого ни пенса.

– Если не считать тех пожертвований, которые вы получили от ассоциации «По­моги им немедля».

– Но ведь она потеряла родителей во время войны, верно? Не больно-то они рас­щедрились. Хватало только на школьную форму.

– И вы продолжаете отрицать, что были в Мартингейле в прошлую субботу?

– Я уже сказал вам. Что вы прицепи­лись ко мне? Не был я там, не был, что я там забыл?

– Может, вам захотелось поздравить пле­мянницу в связи с ее помолвкой. Вы же сказали, что рано утром в субботу вам по­звонила мисс Лидделл и сообщила об этом. А мисс Лидделл продолжает отрицать, что звонила.

– Ничем не могу помочь. Если это не Лидделл, значит, кто-то подделывался под нее. Откуда мне знать, кто это был?

– Вы абсолютно уверены, что не ваша племянница?

– Говорю вам, мисс Лидделл.

– Так, значит, под впечатлением от те­лефонного разговора вы решили поехать в Мартингейл, чтобы повидаться с мисс Джапп?

– Нет. Нет же, говорю вам. Я ездил весь день на велосипеде.

Далглиш неторопливо вытащил из портмоне две фотографии и положил их на стол. На них была запечатлена стайка детей, вхо­дящих в огромные кованые железные ворота усадьбы Мартингейл, личики – в гримас­ке, потому что каждый пытается убедить спря­тавшегося фотографа, что именно он – «самый счастливый ребенок, пришедший на праздник». За ними возвышаются взрослые, являя собой менее привлекательное зрелище.

Неприметная фигура в плаще возле столика с входными билетами, руки в карманах; муж­чина получился не очень четко, но оши­биться нельзя. Проктор протянул было левую руку, словно хотел разорвать фотографию, но опустил.

– Ладно, – произнес он. – Лучше уж я скажу. Я был там.

3

Он быстро закончил все дела. И не в первый раз Стивен позавидовал тем, для кого личные заботы отнюдь не всегда стоят на втором месте после профессиональных. К той минуте, как он все сделал и заказал машину, он просто ненавидел больницу и что-то требующих, ненасытных пациентов. Ему было бы легче, если бы доверился кому-то, рассказал о случившемся, но что-то его удерживало. Коллеги, верно, решили, что его вызывает полиция, что арест немину­ем. Ну и пусть. Наплевать на них, пусть думают что хотят. Слава тебе Господи, он смоется отсюда, ведь здесь живые жертву­ют собой ради полумертвых.

Потом он даже не мог вспомнить, как домчался до дома. Кэтрин сказала, что Дебора в безопасности, покушение не удалось, но Кэтрин дура набитая. Как они могли до­пустить такое? Кэтрин была спокойной, когда говорила по телефону, но подробности, которые она рассказала Стивену, хотя и весьма толково, ровным счетом ничего не прояс­нили. Кто-то проник в комнату к Деборе рано утром и пытался задушить ее. Она вырвалась и начала звать на помощь. Пер­вой прибежала Марта, чуть позднее Феликс. К тому времени Дебора уже пришла в себя и притворялась, что проснулась от кошмарного сна. Но она была смертельно напугана и скрыть этого не могла, остаток ночи про­сидела у камина в комнате Марты, запе­рев все окна и двери, подняв как можно выше ворот халата и закутав им шею. К завтраку она вышла, обмотав шею ши­фоновым шарфом; она была немного блед­ной и утомленной, но вполне владела со­бой. Феликс, сидевший рядом с Деборой за ленчем, заметил синяк над шарфом и вытянул из нее признание. Потом посоветовался с Кэтрин. Дебора умолила их не бу­доражить маму, и Феликс уступил ей, но Кэтрин настояла, чтобы послали за поли­цией. Далглиша в деревне не было. Кон­стебль сказал, что он с сержантом Марти­ном в Кэннингбери. Феликс не стал ос­тавлять ему никакой записки, а просто по­просил, чтобы он как можно скорее при­ехал в Мартингейл. Миссис Макси они ничего не сказали. Старый Макси был совсем плох, они надеялись, что к тому времени, как ее мать что-то заподозрит, синяк у Деборы пройдет. Дебора, сказала Кэтрин, не столько боится, что на нее могут напасть, – ее в ужас приводит мысль, что происшедшее напугает мать. Они ждут Далглиша, но Кэтрин сочла необходимым поставить в известность Стивена. Она позвонила, не советуясь с Фе­ликсом. Очень может быть, что Феликс не поддержал бы ее. Но пора кому-нибудь за­няться этим делом серьезно. Марта ничего не знает. Дебора в ужасе еще и от того, что Марта, как только узнает, не захочет оставаться в Мартингейле. Кэтрин не раз­деляет точку зрения Деборы. Раз убийца на свободе, Марта имеет право позаботиться о собственной безопасности. Глупо рассчи­тывать, что происшедшее можно долго хранить в тайне. Но Дебора угрожает, что, если полиция сообщит о происшедшем Марте или матери, она будет все отрицать. Поэтому Стивену следует немедленно приехать и при­нять решение. Кэтрин больше не в состоя­нии все решать сама. Это не удивило Сти­вена. Херн и Кэтрин и так уж слишком много на себя взяли. Дебора совсем рехнулась – хочет скрыть такое. Если только у нее нет на то серьезных оснований. Если опасность во второй раз оказаться в лапах убийцы пу­гает ее меньше, чем перспектива узнать ис­тину. Покуда его руки и ноги автоматически управлялись с переключателем скоростей, тормозом, рулем, мозг лихорадочно бился над вопросами. Сколько времени прошло между тем, как закричала Дебора и как у нее в комнате появились Марта и Феликс? Марта спала за стеной. Естественно, она проснулась первой. А Феликс? Почему он согласился утаить происшедшее? Безумие – относиться к убийце и к попытке убийства так, точно это какие-то военные приклю­чения. Они прекрасно знают, что Феликс проявил себя героем, черт бы его побрал, но кому нужен его героизм в Мартингей­ле? И вообще, что они, собственно, зна­ют об этом Феликсе? Дебора ведет себя стран­но. Не похоже на Дебору – звать на по­мощь. Раньше, когда она дралась, то впа­дала в ярость, а не в панику. Но тут он вспомнил ее застывшее в ужасе лицо, когда они увидели труп Салли, как ее внезап­но затошнило, вспомнил, как она невер­ными шагами побрела к дверям. Кто знает заранее, как человек поведет себя в тяж­кую минугу?! Кэтрин была молодцом, а Дебора сдрейфила. Но Кэтрин больше довелось стал­киваться с жертвами насильственной смерти. И у нее, должно быть, крепче психика.

Массивная дверь в Мартингейле была от­крыта. В доме царила странная тишина. Из гостиной доносились приглушенные го­лоса. Когда он вошел, на него устреми­лись четыре пары глаз, и он услышал, как с облегчением вздохнула Кэтрин. Дебора сидела в кресле с подголовником у ками­на. Кэтрин и Феликс стояли рядом, Фе­ликс – выпрямившись, весь внимание, а Кэтрин – протянув руки над спинкой кресла и положив их на плечи Деборы, словно хотела ее защитить и утешить. Дебора, похоже, не противилась. Голова ее была откинута на подголовник. Рубаха с высоким воро­том распахнута, желтый шифоновый шарф свисал с руки. Даже от дверей Стивену был виден пунцовый синяк над тонкой ключи­цей. Напротив Деборы в спокойной позе на краешке стула сидел Далглиш, но взгляд его был сосредоточенным и внимательным. Он и Феликс Херн напоминали разбежав­шихся по разным углам комнаты ощетинившихся кошек, конечно же, вездесущий сержант Мартин со своим блокнотом тоже где-то здесь, не иначе. Эту немую сцену нарушил бой часов – небольшие позоло­ченные часы пробили три четверти часа, уронив в тишину чистые, как хрусталики, звуки. Стивен быстро подошел к сестре и поцеловал ее. Щека была ледяной. Вып­рямляясь, он встретился глазами с ее взгля­дом, но смысла его он не смог угадать. Может, мольба – или предупреждение? Он повернулся к Феликсу.

– Что случилось? – спросил он. – Где мама?

– Наверху с мистером Макси. Она по­чти все время теперь с ним. Мы сказали ей, что инспектор Далглиш пришел к нам, как обычно, что-то уточнить. Не надо ее пугать, ей и так тяжело. И Марту тоже. Если Марта всполошится и решит взять расчет, придется искать другую опытную сиделку, а сейчас не до этого. Даже если бы и смогли найти женщину, которая захотела бы к нам прийти.

– Вы кое о чем забыли, – оборвал его грубо Стивен. – Как насчет Деборы? Мы станем сидеть и ждать, когда убийца при­дет во второй раз?

Он решил сбить спесь с Феликса, – ду­мает, что все в доме ему подчинены, мол, надо кому-то обо всем заботиться, раз у сьша хозяина дома на первом месте работа, а потом уж семья. Ответил Далглиш:

– Я обеспечиваю безопасность миссис Рискоу, доктор. Пожалуйста, осмотрите ее шею и выскажите ваше мнение.

Стивен повернулся к нему:

– Мне трудно выполнить вашу просьбу. Эппс – наш домашний врач. Почему бы его не позвать?

– Ведь я прошу осмотреть, а не лечить. Не время пускаться нам в глубокомыслен­ные профессиональные дискуссии. Делай­те то, о чем вас просят.

Стивен снова наклонился. Через мину­ту выпрямился и сказал:

– Он душил обеими руками – спереди чуть повыше ключицы, сзади – над лопат­ками. Синяки довольно большие, но ца­рапин от ногтей или следов от больших пальцев нет. Гортань не задета, я в этом уверен. Через день-два синяки сойдут. Ей особого вреда не причинили. – И добавил: – По крайней мере ее физическому состоянию.

– Другими словами, – сказал Далг­лиш, – попытка была любительской?

– Можете, если это столь важно, оп­ределить и так.

– Для меня важно. Не думаете ли вы, что убийца прекрасно знал свое дело? Знал, куда и как давить, чтобы не причинить слиш­ком большого вреда? Может, нас хотели убедить, что человек, убивший мисс Джапп, обладая подобными любительскими навы­ками, на большее и не способен? А вы что думаете, миссис Рискоу?

Дебора застегивала блузку. Она высво­бодилась из хозяйских объятий Кэтрин и начала обматывать шарф вокруг шеи.

– Простите, что я разочаровала вас, ин­спектор. Может, в следующий раз он лучше справится со своей работой. Мне он показался мастером своего дела, спасибо.

– Почему вы так спокойно реагируете на случившееся? – возмутилась Кэтрин. – Если бы миссис Рискоу не удалось высво­бодиться и закричать, ее не было бы в жи­вых. Совершенно ясно, что в темноте ему было трудно, схватил, как смог, а ее крик напугал его. Не исключено, что это не первая попытка. Не забывайте, что снотворное было подброшено в кружку Деборы.

– Я не забыл, мисс Бауэрз. Как не забыл и то, что пропавший пузырек мы нашли под колышком с ее именем. А где вы были прошлой ночью?

– Помогала ухаживать за мистером Макси. Мы были всю ночь вместе с миссис Макси, если не считать минут, когда уходили в ванную комнату. После полуночи мы просто не расставались.

– А доктор Макси был в Лондоне. По­кушение было совершено в удобное для всех вас время. Вы не видели этого таинствен­ного убийцу, миссис Рискоу? Может, уз­нали его?

– Нет. Я спала не очень крепко. И ре­шила, что мне снится кошмар. Я просну­лась, когда почувствовала его пальцы на шее. Ощутила дыхание на лице, но узнать его не смогла. А когда я вскрикнула и стала искать выключатель, он выбежал. Я включила свет и закричала. Я была в ужасе. Даже не со страху. Сон и явь слились каким-то об­разом вместе. Я не понимала, где начина­ется одно и кончается другое.