– Ты думаешь? По-моему, в Лондоне тоже круто. Посмотреть хотя бы на тебя, красотка. Настоящая городская девчонка.

– Твой ребенок тоже будет крутым.

– Спасибо, детка.

– Когда уезжаешь?

– Вот тут вопрос. На поздних сроках беременности нельзя летать, да еще в такую даль. А я лучше совершу этот перелет одна, чем с орущим младенцем!

– Думаю, ты будешь прекрасной матерью.

– Ну не знаю. Как-то боязно поднимать малыша одной.

– Ты сумеешь. – Я не кривлю душой.

– Да уж, если я могу управлять этим заведением, значит, я способна на все!

– Ха. Ага. – Я улыбаюсь. Из вежливости. Но нет сил снова притворно смеяться.

– Да, и это возвращает нас к тому, что я хотела сказать. Прежде чем я уйду, меня просят найти себе замену… так что я собираюсь поговорить с начальством и сделать все, что могу, чтобы пропихнуть твое заявление, чтобы следующий менеджер позаботился о твоем инопланетном будущем, потому что кто знает, в один прекрасный день ты можешь стать капитаном корабля! – Она фыркает. – Я хочу, чтобы ты знала, что останешься в хороших руках и что о тебе позаботятся.

– Постой, так ты это сделаешь?

– Конечно.

Я чувствую, что у меня гора падает с плеч. Какое облегчение.

– Спасибо тебе огромное, Алисия, – улыбаюсь я. – Ты и не представляешь, как много это значит.

Рыбные палочки, чипсы и бобы

Обожаю чипсы.

Любые чипсы.

Жирные, влажные чипсы в забегаловке, которые липнут друг к другу, как горячая глина. Пропитанные солью и уксусом. Луковым уксусом. Вкуснота. Люблю тоненькие ломтики, которые подают к бургерам – косо нарезанные, хрустящие на зубах, – и мягкие тоже люблю, легкий фастфуд, когда можно захватывать в горсть сразу несколько штук и забрасывать в рот, как арахис. Люблю и настоящие чипсы, с морской солью и розмарином, с кожурой на краешках. Люблю и гордые золотистые, воинственные, как бойскаут, нацепивший ленту со знаками отличия на упаковку.

Но скажу по секрету: один из моих любимых способов есть чипсы – это когда в этом участвуем только мы с Дав и целый пакет замороженных чипсов. Мы нагреваем духовку до максимальной отметки, вываливаем целый пакет домашних чипсов на противень и ставим на полчаса в плиту – загорать и подсыхать. На упаковке написано, что ставить нужно на двадцать минут, но этого мало, они остаются слишком крахмалистыми. А я люблю, чтобы чипсы из духовки чуть-чуть пережарились с краев, а середки промокали, впитывая уксус. Еще мы любим добавить коробку рыбных палочек. Рыбные палочки должны быть по-настоящему пережаренными, так что середки почти совсем пересушены и треска превращается в сгустки белого порошка, который крошится, как засохшая зубная паста. Снаружи они становятся коричневато-золотистыми. И нам нравится отколупывать корочку – будто открываешь ларец с сокровищами. Нет ничего хуже, чем влажная рыбная палочка. Когда мы все это готовим, то притворяемся, будто участвуем в кулинарном шоу и готовим самое изысканное блюдо для гурманов. Мы доверху наполняем чипсами большую металлическую миску и по очереди суем туда руки, как эти здоровенные игровые машины с лапами, вытаскивающими плюшевых мишек. Едим мы, конечно, с бобами и огромным количеством кетчупа.

Кажется, самое время этим заняться. Я надеюсь, что это разбудит аппетит и я снова смогу есть. Я суечусь у плиты, а Дав дает мне указания, командуя с дивана, как королева какая-нибудь.

Я не рассказываю Дав о том, что Алисия согласилась подписать заявление на стажировку, не хочу казаться слишком успешной. Как будто у меня все ладится. Хотя и знаю, что Дав только порадуется за меня. Все равно не хочу сыпать ей соль на раны. Я хочу насыпать соль на чипсы и растаять, как пачка масла, и сделать все, чтобы Дав было хорошо.

Но чипсы становятся колом в моем горле.

Дав насыпает горку чипсов на тарелку.

– Би, – внезапно говорит она. – Можешь сделать мне одолжение?

– Да, конечно.

– Что бы там ни было, ты могла бы отныне вести себя со мной нормально?

– Я и веду себя нормально, разве нет?

– Сейчас – да, а раньше нет, и мне это ужасно не нравилось, и я не знаю, что буду делать, если не вернусь к прежнему состоянию. Я хочу, чтобы ты, как раньше, подначивала меня, и толкалась, и вообще.

– Ну толкать тебя мне придется по-любому, – шучу я. – Никуда от этого не денешься.

У Дав расстроенный вид.

– Вот это ты зря, Биби.

– Дав, ну извини, я же пошутила. Я вовсе не хотела… Я думала, ты…

– Да ничего, поделом мне. Я же обзывала тебя толстухой.

Она надувает щеки.

– Не поделом. Извини.

Я смотрю на Дав. Даже прикованная к каталке, она свободнее меня. Я снова и снова вижу, как сестра бросается в пустоту, оставляя все позади, будто ей нечего терять.

С отважной улыбкой она засовывает в рот несколько чипсин. Но я знаю: она притворяется, что сильная и ей все нипочем. Хотя ей вовсе не надо строить из себя героя.

– Я так люблю тебя, Дав. Ты просто чудо.

– Я тоже тебя люблю, – говорит она. – Но правда, обращайся со мной как всегда, ладно?

Слезинка сползает по ее нежному лицу, глаза у нее влажны и затуманены необходимостью держать удар своими силенками. – Извини, что реву, – говорит она. – Просто нам с тобой было так хорошо.

Со звоном уронив вилку, я крепко беру ее за руку.

– Ничего не «было», Дав, – заявляю я. – Нам с тобой хорошо.

И где, черт возьми, я была?

– Не хочешь прогуляться?

Сливочные крекеры

– А где же все?

– Похоже, мы здесь последние.

– Тогда тебе не нужны солнечные очки, а то ты в них похожа на миллионершу, только что узнавшую, что ее муж-кинозвезда скончался.

– Не нужны. – Я снимаю очки.

– Ты же говорила, что тебя не интересуют результаты экзаменов?

Дав открывает пакет крекеров, которые мы только что купили в газетном киоске. Еще мы купили фруктовый лед на палочке, но уже съели.

– Не интересуют.

– Зачем же мы сюда приперлись?

– Ну просто узнать. Из любопытства. И все.

– Хочешь крекер?

– Ага, давай.

Дав сует мне в руку крекер. Солнце припекает наши голые плечи.

– Фу, какие сухие, пить хочется. – Язык будто присыпан песком.

– А ты делай, как я, – советует Дав.

– А что ты такое делаешь? Или лучше не знать?

– Возьми крекер, разжуй, как положено, и оставь в гортани, а потом эту кашицу отрыгни на следующий крекер, ну как птица кормит птенцов, получается такая закуска…

– Ну ты, блин, гений. Но я так делать не желаю.

Я крошу крекер и бросаю голубям. От экспериментов Дав аж затошнило. Она весело жует и говорит:

– А представь, что ты хорошо сдала какую-нибудь математику и теперь решишь стать… постой… зачем вообще нужна математика? В смысле, какая профессия тебе подходит, если ты сильна в математике? Бухгалтер? Э-э-э… диктор?

– Дикторам математика не нужна.

– А вдруг ты захочешь стать учительницей математики?

– С какой это стати?

Мы никуда не торопимся. Летний Лондон предлагает нам зрелища: дядька, поливающий садик перед домом, малыши плещутся в лужице, образовавшейся у его ног, хихикают и брызгаются. Парень чуть постарше меня старательно отмывает новенькую машину, явно первую в его жизни. Двое подростков лет двенадцати, сцепившись локтями, слушают что-то через одну пару наушников; они смотрят на Дав, потом отводят глаза. Парочка с белой пушистой собакой фотографирует деревья на солнце; два мужика с устрашающе выглядящей охапкой дров, небрежно пристегнутой к верху видавшей виды колымаги, врубили в машине гитарную музыку и подпевают во весь голос.

Ну вот, пришли. Школа.

– Ну пошли… Посмотрим, вдруг из тебя выйдет великий диктор…

Назубник

Весь вечер я вспоминаю себя в тринадцать лет. Эта девчонка просто-таки преследует меня, и я злюсь на нее за ее незрелость. Она не была похожа на Дав. Она была так не уверена в себе, что в конце концов зациклилась. Всегда копается в себе. Всегда сравнивает. Стеснительная. Неуверенная. Она вспоминает девочку постарше, хорошенькую, с лицом цвета желтой кожаной сумочки, по имени Чарлина. Та в туалете приводила ее и других девчонок в благоговейный ужас тем, что умела засовывать два пальца в рот. Какое преимущество! Раз – и скрученные буквой «з» ленточки пасты плавают в унитазе, любо-дорого смотреть! Чарлина объясняла, что фишка не просто в том, чтобы пропихнуть в горло пальцы – ими надо побренчать по гландам, и рвота обеспечена в тот же миг. Все девчонки считали Чарлину ужасно крутой. Нам нравился пирсинг у нее в носу и то, как она целыми днями поедала шоколадки и сырные крокеты. Мы все обещали друг другу, что после уроков придем домой и тоже попробуем.

Я помню, что за обедом ела все, что попадалось под руку. Я ела курицу и пирог с грибами – хрустящая, рассыпчатая верхушка и масляные, золотистые бока, переливающиеся через края блюда, как волосы Спящей Красавицы. Папа гофрировал их вилкой. Начинка была кремообразной, идеально приправленной. Она изливалась из отверстия на верхушке пирога, как вулканическая лава, нашептывая тайны теплого зимнего покоя. Курица была такой нежной, что распадалась на волокна от одного прикосновения языка. Грибы пахли лесом и дымом. Маленькие бомбочки лесного корма. Папа вбивает яйцо в приготовленное нами пюре, добавляет масло, черный перец, молоко и кристаллические снежинки соли. Соус затопляет картофельную Гору Грез. Ну и, конечно, горошек.

После обеда я стала поедать все, что только нашлось в дурдоме, который был моим домом. Половина пачки лежалого (даже невкусного) мороженого с клубничным печеньем, миска высохших хлопьев «Шредис», ветчина, предназначавшаяся собакам, крекеры с сыром, пакетик кукурузных хлопьев из школьного ланча Дав, тост с маслом и арахисовой пастой, орешки кешью, немного тунца с майонезом, роскошный вишневый йогурт и несколько шоколадок в форме тыковок, завалявшихся в тумбочке у Дав после Хеллоуина. На вкус они напоминали затвердевшую пыль. Все равно я старательно уничтожила все двенадцать ухмыляющихся тыквенных лун. Потому что. Потому что это был день поедания всего и скоро меня всем этим стошнит. В точности Очень Голодная Гусеница[7], оставляющая за собой проеденные акварельные дырки в форме продуктов. Я приобрела новое умение: есть без последствий. Я – девчонка-обжора, вечный и всенародно любимый супергерой переедания. Я так объелась, что уже не помнила изумительного вкуса папиного пирога. Это было просто временное заполнение пустот между чешуйками языка. И все отправится в унитаз.

Когда семейство примостилось у телевизора, я побежала наверх, в ванную. Я обрызгала помещение дешевым девчоночьим дезодорантом, который мама недавно поставила у двери вместе с бумажными полотенцами и тампонами, – на всякий случай. Кажется, до этого меня тошнило всего четыре раза в жизни. Первый раз на пароме от морской болезни, второй – от несвежих котлет по-киевски, третий – от подозрительной лазаньи и четвертый – когда я впервые понюхала копченую пикшу. Я не была склонна к тошноте. Рвота пахнет противно, и запах нужно отбить. А может быть, на этот раз противнее всего пах мой стыд.

Я разложила на полу полотенце. То, с которым ходила в школьный бассейн, потому что не хотела никого вмешивать в этот кошмар. Дав было лет десять. Мне вовсе не хотелось, чтобы, выйдя из ванны, она завернулась в нечто, принимавшее участие в моей выходке.

Потом я затянула резинкой свои длинные, густые темные волосы. В ванной было гулко. Все мои движения отдавались бренчащим эхо. Его приглушало разве что урчание в моем собственном бунтующем животе.

Я наклонилась над унитазом и испробовала трюк с гландами. Результатов ноль. Попробовала еще раз. Чуть не задохнулась. Испугалась. Побыстрее спустила воду, чтобы заглушить звуки – кашель, сплевывание. Попробовала еще раз. Давай, давай, раз-два, раз-два, так, как говорила Чарлина… Опять отрыжка, может быть, чуть-чуть риса, съеденного во время ланча, и… ничего.

Я так и слышала голоса всех этих дурочек из школы. Понимала, что они болтают ерунду, но желание поднажать не проходило.

И тут я слышу его, этот гнусный, злобный, громкий голос, звучащий у меня в голове в минуты самой большой слабости. Будто кто-то толкает меня в живот и своим злым лающим голосом повторяет извращенную мантру:

«У тебя астма, потому что ты толстая.

У тебя астма, потому что ты толстая.

Поэтому ты не можешь брать поносить нашу одежду.

Поэтому ты не поедешь с нами на каникулы.

Потому что ты толстая. Мы не хотим, чтобы на наших фотографиях был кто-то вроде тебя. Ты их испортишь. Ты понизишь уровень красоты нашей френд-группы. Мы этого не потерпим. Ты толстая. Значит, ты себя не контролируешь. Значит, ты себя не ценишь. Значит, ты себя не уважаешь. Значит, никто на тебя не посмотрит и не станет уважать. Значит, никому нет дела, что ты говоришь на людях. Никто о тебе не думает. Никто тебя не полюбит.

Значит, ты отвратительна».

Тут я выключаю громкость. Это же не на самом деле. На это меня не поймать.

И тут я вспоминаю, как в последний раз пыталась вести дневник. И почему это плохо кончилось.

На глазах выступают слезы. Меня охватывает паника. Чарлина говорила, что это легко – ничего подобного. Слезы. Пот. Все тело затекло. Ноги болят от того, что я стою на коленях на полотенце, на пухлых коленках червячками отпечатался ворс. Не могу. Я неудачница. Даже блевать не умею. Неправильная, ненастоящая девчонка. Настоящие девчонки владеют собственным телом. Дисциплиной. А я, оказывается, сожрала всю эту дрянь, которой мне вовсе не хотелось, просто так, без толку. Вот только новый жир прилипнет ко мне, калории вздуются на моем лице, как щеки хомяка. Нужно от этого избавиться. Я снова спускаю воду, чтобы все выглядело убедительно: вдруг кому-нибудь из членов семьи станет достаточно скучно, чтобы подумать: «Не послушать ли, как Блюбель вызывает у себя рвоту».

И вбегаю в свою комнату, утвердившись в мысли: рвоту вызвать необходимо. Немедленно. Ведь завтра на большой перемене придется сидеть рядом с подружками и Чарлиной и слушать, как они, с серыми зубами и маслеными глазами, мурлычут, наслаждаясь своим маленьким триумфом, – а я что? Пухлое недоразумение, от смущения жующее собственные волосы. Пусть я даже совру. Это совсем не то. Я знаю. Я так и чувствую вес своих жировых складок, которые иногда щипаю до синяков.

Я ищу вешалку для одежды. Металлическую, из химчистки, не красивенькую деревянную. Мы натыкаемся на такие только случайно, когда перевешиваем одежки, – вообще-то ими пользуются мама с папой. Я сгибаю вешалку, как бумеранг, отогнув крючок вниз. В точности ружье. Затем снова запираюсь в ванной, подбегаю к унитазу и сую вешалку в горло так быстро, что даже не замечаю своих ощущений.

Просто холодно. Противно. Неправильно. Мешает. Больно.

Рвота меня разочаровала. Несколько кукурузных палочек. Парочка хлопьев. Коричневые пятна непрожеванного шоколада. Я совершила над собой насилие. Осталось только плакать. И маме нельзя сказать, потому что она тоже заплачет. И папе, потому что он заплачет еще горше.

Мои зубы звякают об унитаз. Как же мне хотелось поскорее ликвидировать последствия. А то все равно что выболтала секрет на вечеринке с ночевкой.

Я стала прибирать в комнате: нужно было выбросить вешалку так, чтобы это не бросалось в глаза. Хитрые увертки, обычно девочки в моем возрасте так себя ведут, когда курят первую сигарету. Мне не терпелось избавиться от вешалки. Будто от орудия убийства. Мне уже казалось, что это не последний раз, когда я ее вижу: она обязательно обнаружится, будет ухмыляться мне из пластикового пакета из-под сэндвичей, как улика на суде моего стыда.

Так и хочется обнять эту девочку, которая когда-то была мной.

Но она осталась позади.

Проснувшись на следующее утро, я ощущала себя неостывшим трупом. Я так скрежетала зубами, что у меня свело челюсти. Суставы не действуют. Зубы стискиваются сами собой. Я могла бы их отломать. Слишком тесно сжаты. Я благодарна своему телу за то, что оно не достигло такой глубины падения, как мой рассудок. Добрая старая Широкая Кость не стала блевать. Не захотела дать мне то, чего я требовала. Иногда разум – это не главное. Иногда тело само знает, что ему нужно. Поэтому я прислушиваюсь к нему, поэтому ем все, что хочу. И уважаю его.

После этого дня я перестала дружить с теми девчонками. После этого дня я вообще ни с кем в школе не дружила. Просто втянула голову в плечи и жила как жила. Ко мне неплохо относились. Я ждала, что начнутся сплетни, что меня станут дразнить, но потом подумала: если бы какая-нибудь девчонка попробовала сотворить то же, что и я, она чувствовала бы себя так же мерзко, независимо от результата. И вряд ли захотела бы об этом говорить.

Все шло своим чередом.

Но я продолжала стискивать зубы. Мама раздобыла мне назубник. Я примеряла его в кабинете дантиста, где на стенах висели странные картинки из бисера, изображавшие броненосцев. Дантист сказал, что у меня это может быть на нервной почве. Возможно, из-за того, что родители в первый раз расстались. Знала бы я тогда, что скоро привыкну к этому.

Врач наполнил мой рот гипсом с удивительно мятным вкусом, мне даже понравилось – новое ощущение удушающей свежести. Будто жуешь упругий мячик. Как собачка. Через неделю мы пришли получать новенький назубник. Слепок ротовой полости из студенистого воска. Мои нижние зубы раздвинулись, как веер.

Поначалу края кололись и прорезали изнутри новоиспеченные «жабры» в моих красных щеках, отчего я, кажется, стала еще сильнее стискивать зубы. Как будто у меня во рту бирка от одежды «Фишбоун». Я боялась, что проглочу эту штуку во сне и задохнусь насмерть. Хотя вряд ли это было бы хуже вешалки. Но потом я к ней привыкла. Разносила. Светлый пластик помутнел и был изгрызен так яростно, что резцы оказались прокушены до дыр и зубы просто терлись друг о друга, как камни. И превращались в песок.

К счастью, в «Планете Кофе» я встретила Камиллу. Она говорит, что ее испытательная смена в кофейне была проверкой не на способность к работе, а на способность к дружбе. «Планета Кофе» оказалась подходящим антуражем для двух чокнутых инопланетянок, чтобы подружиться. Это Камилла так говорит.

После встречи с Камиллой назубник оказался ненужным.

Но, кажется, сегодня вечером его придется надеть.

Я получила «отлично с плюсом» по рисованию.

По остальным предметам оценки так себе, средненькие.

А за мое угольное безобразие – «отлично с плюсом».

Яичница

Проснувшись, я спускаюсь и вижу Дав у плиты.

– Что ты делаешь? Неужели готовишь? – не до конца проснувшись, набрасываюсь я на нее. Стойка слишком высока для нее.

– Именно что готовлю. Это мне не запрещается.

– Извини. Извини. Конечно, нет.

– Это так бесит. Мне не три года.

Нужно что-то сказать в свое оправдание, но сказать нечего. Челюсть сверхчувствительна. Десны болят.

– Мама обустроила для меня нижнюю полку. Видишь, кастрюли, сковородки и посуда, и я достаю до двух передних горелок.

– Очень хорошо.

– Тогда выключай тостер.

– Ты и на мою долю приготовила?

– Да, и на твою. Ждала, пока ты проснешься, а я ведь знаю, что запах еды сделает свое дело.

– Слишком хорошо ты меня знаешь, – вру я, протирая глаза вместо того, чтобы потирать живот, и ставлю чайник. Хотя по-прежнему не могу проглотить ни крошки.

– Все готово. Ждет на столе в комнате.

– Потрясающе, спасибо, Дав. Что у нас сегодня?

– Яичница.

Дав вообще-то готовить не умеет. Так что у меня сильные сомнения. Хотя насколько можно испортить яичницу?

– Кошмар, – говорит она, попробовав.

– Вовсе нет, – вру я, с трудом делая второй глоток чая. Яичница серого цвета. И полна перечных зернышек, которые взрываются на зубах, как бомбы.

– Не ври. – Она надавливает вилкой на кусок яичницы, и водичка молочного цвета пропитывает тост. Он становится цвета тюлевой занавески, посеревшей от табачного дыма. Дав отпихивает от себя сковородку. Она издает утробное рычание и сердито швыряет поварешку через всю кухню, оставляя яичные брызги на кафеле.

– Гадость! Ненавижу! Гадость! Гадость! Я просто хотела… сделать что-нибудь!

Мне хочется ее обнять, но я воздерживаюсь.

Поднимаю ложку с пола и протягиваю ей.

– Ты просто взялась не за свое дело. Ты и раньше была никудышной поварихой, – говорю я. – Давай-ка сюда яйца. Начнем сначала.

– Это отдай собакам, – ворчит она, грызя корочку тоста, – а мне передай джем.

Яичница, типа, по-мексикански

На сковородку с горячим маслом, таким горячим, что аж скворчит, мы кладем зеленый лук, чили и полуувядший зеленый перчик, завалявшийся в холодильнике. Я добавляю помидоры и немного табаско, кайенский перец и вяленую паприку. И пусть жарится…

С лица Дав исчезает недовольное выражение.

Тортильи у нас дома не водится, но в морозильнике имеется пита. Дав быстро разогревает ее в тостере, а потом мы кладем питу на гриль, чтобы подрумянилась до черных лопающихся пузырьков на поверхности. Затем я бросаю ужасную яичницу снова на сковородку. Все шипит. Я достаю кусок чеддера и тру на сковородку. Сыр и яйца – друзья навеки. То и другое – съедобный клей, который объединяет любые продукты. Я добавляю чуть-чуть феты. Ну не чуть-чуть. Много. Сверху режу не совсем еще почерневшие листья из пучка засыхающей петрушки и протягиваю сковородку сестре.

У Дав загораются глаза.

– Ух ты! Как здорово выглядит!

Она улыбается.

– Не знаю, как на вкус.

– Наверняка замечательно. – Она отламывает кусок хлеба и подцепляет им яйцо. – Ммм! И как тебе удалось? Так вкусно!

– Думаю, все дело в твоей яичнице.

Не переставая жевать, она наблюдает, как соседская кошка тигровой окраски скользит вдоль забора, взбирается на сарай и элегантно вспрыгивает на наш подоконник. От острых специй Дав раскраснелась. Она улыбается кошке. Потом переводит глубокий и серьезный взгляд на меня.

– Никогда не переставай двигаться, Биби, даже если это трудно, даже если считаешь, что это не для тебя и не любишь этого. Не переставай двигаться. Бегай. Плавай. Катайся на велосипеде. Лазай по горам. Прыгай. Танцуй. Что угодно. Только не останавливайся. Никогда, – требует она. – Обещаешь?

Я киваю. Вначале меня смущает ее напор, но она говорит серьезно, и только отвечаю: «Обещаю». Мне хочется заплакать, потому что она попала в больное место. Потому что я знаю, что она права.

– Обещаю.

Пытаюсь вспомнить, заставляла ли я хоть раз в жизни свое сердце биться учащенно. Конечно, бывает, что я психую, злюсь, волнуюсь, пугаюсь, но это неконтролируемые эмоции и пользы в них нет никакой. Но я никогда не заставляла себя потеть и нестись куда-то просто так, потому что я это могу. Для того чтобы успокоиться, получить удовольствие, дать выход энергии. Никогда я не утруждала ноги бегом… не слышала, как кровь колотится в висках.

Но я знаю…

Эту пулю придется словить.

И я иду наверх – искать купальник.

Фруктовый салат

По-моему, у меня лучший купальник на свете. Это винтаж. Из секонд-хенда. Некоторые считают недопустимым, чтобы подержанная вещь прикасалась к твоим интимным местам. Как будто эти пластиковые наклейки на всех местах у купальников, когда вы примеряете их в магазине, лучше. Мой купальник похож на индустриальную броню, он хорош в сугубо архитектурном плане. Жемчужно-белый, в голубой горошек. Чашечки оттопыривают грудь, но сиськи не вываливаются. Талия затянута до предела и крепко держит живот, из-под которого выпирают бедра. Иногда я пытаюсь представить себе женщину, когда-то носившую этот купальник. Вероятно, в пятидесятые или шестидесятые годы. Готова поспорить, это была клевая тетка, которая носила очки для чтения в черной оправе с брюликами в уголках. Готова поспорить, фигура у нее была вроде моей, она втискивалась в прямую юбку-карандаш, а телеса так и лезли наружу из V-образного выреза открытой блузки и из разреза сзади на юбке, очаровывая весь мир. Готова поспорить, она была потрясная и носила какое-нибудь невероятное имя вроде Дикси. Или Лаки. Или Скранчи.

Единственная проблема… Я никогда не надевала свой купальник, чтобы в нем плавать. Так что это первое, что я испробую во время рекомендованных мне упражнений. Чтобы мама заткнулась. Чтобы Дав мной гордилась. Попытаюсь заняться плаванием. Так как я хочу держать себя в форме. Я хочу быть сильной. Не хочу худеть, но хочу быть здоровой.

Купальник я нахожу на дне старой пляжной сумки – в прошлом году я собиралась брать его в открытый бассейн, но несговорчивая английская погода украла у меня эту возможность. В сумке только скомканный купальник и штук пятнадцать разноцветных, как конфетти, карамелек «Фруктовый салат». Жевательные леденцы с предполагаемым вкусом фруктового салата. Я засовываю одну в рот. На вкус в точности кирпичик из «Лего». Я жую конфетку; похоже, передний зуб сейчас сам собой вытянется из десны. Я все равно проглатываю и долго-долго ощущаю кусочек «пластика», засевший у меня внутри, по идее, разлагающийся, но как бы не так. Он еще поболтается там, этот леденчик, как последний пациент в приемной.

В самом деле? Это действительно происходит сейчас? Я действительно собираюсь в этот спортзал?

Колбаса

В колбасу кладут всё. Глазные яблоки, копыта. Даже задний проход. Пакость. Когда-то мне рассказывали, как кто-то нашел в своей пицце дырку с волосками на ней. Вот так, свиная задница со свиной щетиной прямо на пицце.

Моя спальня выходит в сад. Я вижу собак, рыщущих, принюхиваясь, по двору. Задергиваю шторы, чтобы переодеться. Мне всегда кажется странным, когда соседи задергивают шторы в середине дня. Выглядит как-то подозрительно. Я раздеваюсь догола, чтобы примерить купальник. И мельком вижу себя в зеркало в полный рост. Шире меня никого на свете нет. Пухлая, спелая, как картошина в мундире. Или как сырая колбаса. Повсюду родинки, которые украшают меня, как шоколадные чипсы. На бедре треугольный, как горная вершина, шрамик от кончика утюга. Бедра соприкасаются, как сырые сосиски. По всей коже растяжки, серебристые шелковичные червячки, образующие узор вроде дорожной карты на кальке. Я представляю себе, что я – Невероятный Халк[8], вырывающийся из собственного тела, раздирая ткани и мышцы.

Я снимаю зеркало со стены и ложусь на пол, держа его над собой. Запрокидываю голову, руки вытянуты, плечи разведены – полный обзор с головы до пят. Хочу увидеть, как я выгляжу голой, лежа. Мои сиськи соскальзывают с обоих боков, как соус, переливающийся через края тарелки, ребра поднимаются, а живот опускается. Бедра раздаются вширь и лежат на полу толстыми лепешками. От трусиков на коже глубокие красные полосы.

Я – колбаса. Красная колбаса, скворчащая в кастрюле. Я поворачиваю зеркало – держать его теперь тяжело, но я не могу от него оторваться.

Я наклоняю его над собой в лучах солнца, пробивающихся через щель в занавесках и красящих в желтый цвет участки моего тела. Алмазные блики отражения подчеркивают мою округлость, врезаются в нее, как нож в именинный пирог. Может быть, я не колбаса. Может быть, я именинный пирог? Я откладываю зеркало в сторону, прислонив его к батарее, холодной, как холодильник. Переворачиваюсь на бок, превращаясь в полумесяц. Живот под воздействием силы тяжести сползает и растекается лужей по полу. Подбородок у меня здоровенный.

Ты не хочешь идти в спортзал, потому что, по-твоему, это сдача позиций. Ты боишься, что предаешь себя, что сдаешься. Ты каждый день ходишь с гордой, отважной миной на лице. Ты любишь свое тело, так что другим необязательно его любить, и думаешь, что спортзал остудит эту любовь. Что ты соглашаешься со всеми в том, что это просто ложь, оборонительный фронт. Что они правы. Что ты ненавидишь свое тело.

Но это неправда.

Ты любишь свое тело.

Просто хочешь, чтобы оно было сильнее. Это значит, что ты еще больше любишь свое тело, Блюбель, несмотря на широкую кость.

Вот так-то.

Хлорка

Девушки у стойки регистрации уже смотрят на меня.

Знаю я этот взгляд.

– Я хотела бы записаться в тренажерный зал.

Отсчитываю секунды до момента, когда они предложат мне записаться на программу снижения веса или, и того лучше, спросят, хочу ли заниматься с личным тренером. Им доставляет удовольствие сидеть и предвкушать мое преображение: как я однажды появлюсь перед ними, продемонстрирую, как с меня сваливаются джинсы, в которые может спокойно влезть еще один человек, и заведу волынку: «Возможно ли поверить, что я ТАК похудела?» А обвисшая коже будет болтаться на мне как рюкзак. И меня попросят позировать для рекламы спортзала.

Они видели миллион таких девиц, как я, – у всех хорошие намерения и большие надежды.

– Ну конечно. Вы проходили инструктаж? – Очень спортивная девица. По одежде видно, что ей нравится сердито свистеть в свисток, прохаживаясь по краю бассейна. И выпендривается – в помещении ходит в уличных кроссовках. Вторая девушка – крошечная, тоненькая, как стрелка, а на ее скулах можно делать спиральную нарезку овощей. У нее зачесанные назад гладкие волосы, собранные в конский хвост так туго, что оттягивают щеки, и мерцающий блеск для губ. Ей бы еще пластиковую бутылку ненатурально оранжевого напитка – и можно отправляться веселиться на Ибицу. Она внимательно оглядывает меня, будто, присмотрев себе платье, теперь ищет на нем изъян, лишь бы не покупать его. С головы до ног и обратно. Не может от меня оторваться. Как будто в трансе. Узкие глаза пытаются меня вместить. Зрачки как будто хотят заключить в свои границы. Мне хочется сжаться в комок, поэтому, противясь этому желанию, я слышу тоненький голосок Дав, который велит мне выпятить грудь. Самоуверенно надуться, как голубь, желающий понравиться подружке.

– Да, – вру я. И смотрю на фотографии личных тренеров, вывешенные на стенке в ряд, как в зале славы, – все как один с выставленными напоказ белыми зубами и отягощенными гормонами глазами. Не хочу знать никого из этих парней. Меньше всего на свете мне хочется, чтобы какой-нибудь накачанный загорелый тип по имени Тодд вгонял меня в смущение, показывая, как нужно управляться с тренажерами.

Интересно, насколько это трудно. Нажми «старт». Легко.

– Как вас зовут?

– Блюбель Грин.

Ибица тоже заглядывает через плечо той, что похожа на физручку, пытается найти мое имя, скашивая глаза из-под искусственных ресниц. Обе подергивают головами в такт оглушительной танцевальной музыке, несущейся из зала. Они перешептываются – нет уж, они ни за что не упустят новенькую.

– Не могу найти вас… как странно… ну все равно… давайте мы вас запишем.

– Отлично. – Я краснею, как рак. Пятнами. И почему, интересно, я смутилась сейчас, когда уже обманом проникла в зал без инструктажа, а не тогда, когда обманывала? Неужели потому, что теперь назад пути нет? И мне придется кинуться в водоворот физической активности? Заполняя кучу граф в членской анкете, я так и слышу, как я маленькая смеюсь над собой сегодняшней. Над тем, что предаю себя, записываясь в зал, над своей бесхарактерностью. И вспоминаю, как в школе, освобожденная от физкультуры, толстая и потная, сижу на скамеечке у стены, в то время как остальные играют в крикет. Под грудями, которые я отрастила первой в классе, образовались полукружья пота, при том, что я ровно ничего не делала. Меня никогда не брали ни в одну спортивную секцию – разве что в младших классах, когда кто-то решил, что я неплохо «стою на воротах». Мальчишки сообразили, что я могу просто стоять столбом, как указатель туалета для мальчиков, и отражать удары, как огромный пряничный человечек. Все было хорошо, пока мяч не угодил мне в лицо и моя приклеенная улыбка не превратилась в гримасу.

– Поскольку вам нет восемнадцати, вступительный взнос платить не надо.

Вот с этим я полностью согласна! Мои деньги могут найти себе лучшее применение, чем утекать в эту пыточную камеру с кондиционером.

– Вы не выглядите на шестнадцать. – Ибица улыбается, по ее мнению, это комплимент, а по мне – просто свинство. Пытается меня расколоть. Небось завидует, что я могу записаться в кучу клубов как несовершеннолетняя. Если бы захотела, конечно, а я не хочу.

Они требуют, чтобы я сфотографировалась. Тут я чувствую, что моя уверенность крадется прочь, как тень Питера Пэна. Сползает с моей спины, словно шарф на ветру, и кидается к двери. Я успеваю поймать ее. Ну нет. Ты никуда не пойдешь. Останешься здесь со мной.

– Улыбочку! – И я на миг изображаю улыбочку, растянув губы, как тряпичная кукла.

И все… я вместе со своей уверенностью заперта в тренажерном зале.

– Показать вам, где раздевалки?

– Нет, спасибо, – отвечаю я. – Я знаю дорогу. Вообще-то я в бассейн.

Могу поспорить, они думают: куда же еще? Будет плескаться, как бегемот, вообразивший себя морской звездой, и елозить по дну, как подводная лодка. Они не считают плавание настоящим упражнением. Они, наверное, считают, что плавание – это отдых от упражнений. Чтобы набраться сил. В выходные, после того как целую неделю качаешь пресс и поднимаешь… все, что под руку попадется.

Я уже жалею, что пришла сюда. Почему это я жалею, что пришла поплавать? Заткнись, мозг.

Я нахожу женскую раздевалку. Здесь все не так, как когда мы ходили плавать с мамой. С мамой было весело. Мы все набивались в одну семейную кабинку и хохотали, когда Дав сдирала с меня белье на лестнице. И конечно же, мы и не думали плавать. Только макали друг друга в воду, играли в русалок или притворялись, будто работаем в пабе в море пива, ныряли на дно, лежали на поверхности и отплевывались хлоркой. Только мама плавала брассом.

А теперь я одна. Одна и очень стараюсь.

Очень стараюсь выглядеть взрослой, уверенной женщиной, которая знает, что делает, хотя больше всего на свете мне хочется оказаться в семейной кабинке с мамой и Дав. Едва ли я готова быть взрослой. Независимой и самостоятельной.

Раздевалка – мрачная, сырая комната. Неровный пол усыпан черными курчавыми волосками, жесткими, как иглы ежа. Купальник уже на мне, под одеждой, от этого мне становится жарко, и страшно, и неудобно. О чем нам разговаривать? Мне и всем этим теткам? Вдруг они сразу поймут, что я самозванка? Станут ли они меня осуждать? Вот она, тайная жизнь людей в свободное от работы время, вот она, кроличья нора мира. Бассейн.

Мне ужасно жарко, и еще я боюсь, что кто-нибудь предложит мне помощь, а это будет значить, что я проиграла свою игру в самостоятельность и оздоровление. В любой момент я могу хлопнуться в обморок, мне уже не терпится содрать с себя одежки и оказаться в воде. Я запихиваю шмотки в шкафчик, перед этим уронив джемпер на отвратительный влажный пол. Пакость. Все липнет. Я, конечно, забыла захватить монетку, чтобы запереть шкафчик, но вряд ли кто-нибудь здесь украдет мое барахло, поэтому я оставляю его как есть, борясь с искушением одеться и уйти домой.

Бедра немного чешутся. К тому же они усеяны синяками ведьминского фиолетово-зеленого цвета – фирменный знак моей неуклюжести и неумения ориентироваться в тесном пространстве. С другой стороны… возможно ли, живя в Англии, обладать ровным цветом кожи? У нас холодно, центральное отопление сушит нас, к тому же все время идет дождь, что очень полезно для картофеля, но это не значит, что и я должна быть похожа на картофелину. Шершавую, корявую и бугристую.

Плюх. Плюх. Блям. Блям. К бассейну! Мне страшно нравится, что ногти у меня на ногах покрашены зеленым лаком. Очень оживляет отвратительный бежевый пол.

Я захожу в воду. Под водой все выглядит как мираж, размытая картина, кривое зеркало…

Жир под мышками – на месте.

Жир на спине, выпирающий из бретелек, – на месте.

Пупочная впадина, зияющая под тканью купальника, – на месте.

Серебристые линии растяжек на руках и ногах – на месте.

Все на месте и в полном порядке.

Плюх. Плюх. Плюх. И – невесомость…

Плавая, я успокаиваюсь. Нахожу ритм. По крайней мере, плавать я не разучилась. Не вспотела ли я? Стоп, разве можно вспотеть в воде? Я себе представляю, что это должно быть похоже на крем для загара на поверхности бассейна, жирный, в радужных разводах.

Мои детские кудряшки щекочут мне уши, я глубоко дышу, руки равномерно движутся туда-сюда, вспенивая воду, словно бабочки. Я не могу понять, нравится мне это или нет. Нормально? Не понимать, хорошо тебе или плохо? Я представляю себе, как выгляжу сзади. Ткань купальника замялась между грудей и между круглых бедер. Моих широких бедер. Коленки раздвигаются и сдвигаются, как у лягушки. Я начинаю задыхаться. Плавать, оказывается, не так легко, как кажется. Я не свожу глаз с часов. Замерзли, что ли, эти секунды? Я останавливаюсь.

В волнистом зеркале бассейна я мельком вижу свое отражение. Нагнувшись, я собираю волосы в большой пучок на макушке. Мимо проплывает брассом костлявая седовласая старуха. Она смотрит на меня и тут же отводит глаза, будто увидела то, чего не хочет видеть, но пытается быть вежливой.

Кажется, единственный результат моих упражнений – то, что я наглоталась хлорки.

Банан

Мне хочется в туалет. Я одновременно устала и набралась сил, и наконец, в первый раз за много дней, по-настоящему голодна. Мне кажется, что я стала выше ростом. Здорово.

У меня есть банан, потемневший и помятый. Это не страшно, наоборот, такие только слаще. Я ем банан и ищу ингалятор. От плавания я проголодалась как волк. С чего бы это? Нужно где-то сполоснуться.

Душевая – огромный общий заполненный паром ящик, где моются всевозможные женщины, как пасущиеся фламинго… как говорящие деревья… как гибкие фламингообразные говорящие деревья. Защитные очки, серебристые пятна пенистого геля, пахнущие хлоркой желтеющие трусики от купальников всех видов, щелканье латексных шапочек для купания. Плитка пола залита мочой и шампунем, засыпана колечками волос и полумесяцами остриженных ногтей. Я вхожу, женщины смотрят на меня. Клубящиеся, как спруты, в облаках пены, пахнущей ванилином. Они сбились в кучу, как домашний скот. Похоже, в основном мамаши. Я самая младшая, не считая малыша, цепляющегося настырными, хваткими ручонками за мамашины большие, колонноподобные ноги, и младенца, которого та же мамаша держит на одной сильной руке. У нее лиловые соски, отвисшие почти до лобка, бугристый, как вспаханное поле, живот, по которому струятся извивающиеся ручейки растяжек. Когда-то – домик младенца. Карман кенгуру. Священное гнездо творения. Руки мускулистые и рельефные от таскания сумок с продуктами, толкания колясок и плавания брассом на длинные дистанции. Она втирает шампунь в космы растрепанных волос. Вся измочаленная и побитая жизнью. Бедра, как большой ковш. Наверное, малышу очень удобно катать по ним машинки. Мальчик глазеет на меня. На мое тело. Я все еще в купальнике. И сама чувствую себя ребенком. Интересно, эта мамаша тоже думает, что я ребенок? Они вытираются и уходят, при этом мать несет какую-то околесицу про рисовые кексы.

Странно, что женскому телу больше всего достается как раз тогда, когда в нем происходят самые радикальные перемены… В каком непонятном мире мы живем.

Стесняться тут нечего. Как будто смотришь передачу о природе и видишь, как пятьдесят слонов купаются в озере. Для нас они все выглядят одинаково, а на самом деле каждый из них уникален, со своими чертами и повадками, – но мы этого не видим, мы видим только пятьдесят слонов. Вот и мы в душевой выглядим так же. На великой сцене мира мы все похожи друг на друга, мы все стая, вид – вполне себе красивые женщины, просто принимающие душ, следящие за собой. Вот и все. Я горжусь тем, что я девушка. Потому что это факт. Но еще больше горжусь тем, что нравлюсь себе. Потому что это мой выбор.

Кукурузный початок

И у Камиллы, и у меня помада размазалась по подбородкам, потому что мы грызем кукурузные початки. У нее помада лиловая, у меня розовая.

Соленое масло стекает по рукам каждый раз, когда мы откусываем. К деснам прилипают черные хлопья гари, вместо зубов у нас маленькие золотистые квадратики. Я знаю, что должна это сказать. Сердце колотится.

– Извини, на той неделе я вела себя отвратительно.

– Вовсе нет.

– Да.

– Нет. Извини, что я так с тобой разговаривала, Биби. Я же знаю, что тебе необходимо понять, как правильно себя вести. Знаю, что это трудно, что каждый день происходит что-то новое, но ты нужна Дав. Больше, чем когда-либо.

– Понимаю, ради нее я должна быть сильной.

– Да не сильной, просто будь собой, такой, как всегда, нормальной. Вредной. Как обычно.

– Ты права.

– И я буду с тобой.

– Ты со мной.

– Улыбнись.

– И ты давай, ну-ка… – Улыбка, полная крошек, кукурузных зерен и черных комочков во влажной, масляной массе.

– Прелесть моя, поцелуй меня!

– О, чмок…

– Кстати… к вопросу о поцелуях… Что там у тебя с Максом?

– Не знаю. Наверно… все кончено.

– Почему кончено?

– Ну я же все испортила, верно?

– Почему? Как? Тем, что ушла из кафе, где оладьи?

– Блинчики, Камилла. Не оладьи.

– Все равно. Ничего ты не испортила. Сейчас же напиши ему эсэмэску.

– Нет. У меня есть дела поважнее.

– Ну и пусть. В общем, ничего ты не испортила. Если он не сходит по тебе с ума, то он сумасшедший! – Камилла облизывает зубы. Желтые огрызки кукурузных зерен соскальзывают с ее языка.

– Алисия собирается дать ход моему заявлению. Кажется, свершилось.

– Душа моя! – Камилла широко улыбается. – Да это же потрясно!

– Ага. – Мне становится тошно. – Ты думаешь?

– Ну конечно, потрясно! Ты же этого хотела, разве нет?

– Да как-то боязно. Понимаешь… свернуть с проторенного пути…

– Ты же всегда сворачиваешь с проторенного пути, в этом твоя… фишка… и кому вообще нужен этот дурацкий путь? Везде есть пути. Куда поставишь ногу, там и начинается путь, и если его нет… ты сама его проложишь.

– Думаю, не вернуться ли в школу.

– Нет. – Камилла качает головой. – Так и знала, что до этого дойдет. Вечно ты идешь по пути наименьшего сопротивления. Каждый раз – с тренажерным залом, с Максом… Ты знаешь, что должна делать. В конце концов, ты же получила «отлично с плюсом» по рисованию! Оценку «А со звездочкой»! И если захочешь продолжать и заняться искусством, можешь сделать это в любой момент, никогда не поздно. Подруга, ты будешь стажироваться, ты получила, что хотела. И это классно, Би. Ты победила.

Камилла права. Может быть, я победила.

Печенье «Яффа»

Я снова иду плавать. Однажды я видела, как футболист, выбегая на поле, ел печенье «Яффа», так что я тоже закидываю в пасть несколько штук, прежде чем зайти в воду, чтобы выглядеть, как профи, как настоящая спортсменка. Темный шоколад, хрустящий на зубах, оставляющих на нем отпечаток-полумесяц, маленький диск апельсинового желе и легкий, мягкий сдобный бисквит внизу.

Сегодня здесь две тощие женщины, беседующие у края бассейна с мелкой стороны. Их малыши в плавательных поясах плещутся рядом, и мамаши покрикивают на них в промежутках между сплетнями. Обе загорелые, будто только что с пляжа, плечи похожи на отполированные до блеска дверные ручки. Интересно, они знают, что с точки зрения стереотипа их фигуры «лучше», чем у шестнадцатилетних, и все человеческое попросту выдавлено из их тел? Вообще-то я видела и шестидесятилетних женщин, у которых фигуры «лучше» моей. Я выгляжу так, будто вот-вот начну рожать котят.

Я начинаю плавать. И думаю о собственном скелете. Как будто мои кости – части корабля. Но это не так. Они такие же тонкие и нежные, как эти женщины с детьми.

Однажды я смотрела документальный фильм про мальчика, который страдал от ужасной болезни, его кожа была как будто съеденной. Вся раздраженная и в крови. Даже прикосновение ткани причиняло ему боль. И вода в ванне. Ему приходилось постоянно мазаться толстым слоем лечебной мази и увлажнителя, чтобы ничего не терлось о его истонченную воспаленную кожу. И накладывать повязки, как мумия в сложном одеянии из бинтов и подушечек… В одежде он выглядел как пугало, из-за прокладок между одеждой и кожей казалось, что он набит ватой. Или как ребенок в маскарадном костюме толстяка.

Вот я и представляю себе: если люди вдруг подумают о моем скелете, я буду выглядеть для них так же? Как будто он спрятан для защиты. Спрятан под жиром?

Мне не нравится вылезать из бассейна, подтягиваясь на руках, как в рекламе, я боюсь, что руки у меня слишком слабые, чтобы вытянуть мой вес из воды, и в конце концов я буду выглядеть в точности как Небыть, когда он пытается залезть с улицы на высокую стену и опрокидывается на спину. Собаки тоже смущаются, вы не знали? Я пользуюсь лесенкой, несмотря на то что задеваю задом о стойки, а ступеньки подо мной гнутся и скрипят, как будто я вот-вот сорву их со стены. И люди пялятся.

Их взгляды я спиральными кругами смываю в слив.

Не высушив до конца волосы, я оглядываю зал. Думаю, что влажные волосы – ясный знак, что я собираюсь уходить, и никакой Тодд или другой личный тренер не заманит меня на кардиотренажеры.

Зал просторный и белый. И совершенно пустой. Только ряды и ряды совершенно одинаковых штуковин. Уродливые блестящие машины, фыркающие и ухающие, и выставляющие напоказ свои хай-тековые мускулы. Я представила, как это выглядит, когда здесь полно народу: все двигаются одновременно, как муравьи. Как в каком-нибудь видео с музыкой «Дафт-Панк». Сплошные роботы. Серебристые, серые и черные. Головокружительная поп-музыка завлекает внутрь, так и зазывает встать на одну из машин и попытать счастья, пронизывая своим отражением коридоры из миллионов зеркал. Я озираюсь, пытаюсь угадать, для чего служат гигантские цветные надувные пузыри. Оказывается, тренажерный зал – это электронная футуристическая игровая площадка для тех же людей, что пьют двойной эспрессо.

Я полощу рот водой из фонтанчика и удаляюсь. По дороге прохожу мимо зала, полного людей, быстро-быстро крутящих педали стационарных велосипедов под громкую-громкую музыку, а по стенам скачут дискотечные огоньки.

Мимо проходит сотрудник зала с папкой в руках. Молодой парень, не Тодд, на лице следы от угревой сыпи.

– А что это там происходит? – спрашиваю я.

– Это велотренажеры.

– А почему бы просто не покататься на велике по улице?

Он смеется, хотя ему не смешно. Это неестественный смех.

– Можно, конечно, но такого потоотделения не достигнешь. Плюс музыка: видите, как они качаются вверх-вниз и вправо-влево? На улице так не сделаешь.

Я продолжаю смотреть. Выглядит весело. Я произношу это вслух:

– Выглядит весело.