Когда вино на столе, Епифания приступает.

– Ты же понимаешь, если я расскажу, мне придется тебя убить.

– Разумеется. Так что давай, выкладывай. Кто что натворил – якобы?

– Кто-то из сотрудников столовой подмешал в кофе членов подкомитета по рационализации ресурсов Виагру. Якобы.

– Ну и молодец. Подозреваю, некоторые из них могут быть ему благодарны!

Епифания смеется.

– Слушай дальше. Глава подкомитета встал, чтобы произнести речь на совещании, и понял, что стоит не один. Он не знал, гордиться или краснеть!

Мы допиваем вино и утепляемся перед выходом на холодную улицу.

– Ой, кстати, забыла сказать. У Рони новый парень.

– Да ладно! Что за тип?

Рони – младшая сестра Епифании и ее полная противоположность.

– Понятия не имею, но скоро мы все узнаем. Он придет на ужин в следующую субботу. Как и ты.

8

Элис

Капающий кран отмерял время, отдаваясь в голове болезненным стуком. Они поспорили, и она вышла из себя. Свежеиспеченный шоколадный пирог на бело-голубой тарелке смотрел на нее с издевкой.

– Мне не нужен твой тупой, дерьмовый пирог!

Неужели Мэтти действительно так сказал? Ее Мэтти? Нет. Он выкрикнул это ей прямо в лицо, приблизившись вплотную. Она смогла разглядеть багровую пятнистую сыпь от утреннего бритья на подбородке и почувствовала мускусный запах подростка, его не мог скрыть никакой одеколон. Элис устало села и потерла ладонями виски. Он задержался, было уже темно, и она заволновалась. Это ведь нормально, да? Любая мать бы заволновалась. Но в глубине души она знала: ее страх становился все сильнее с каждым разом, как Мэтти уходил из дома. Она всегда боялась, что больше никогда его не увидит. Она поймала себя на том, что впала в состояние транса, металась между часами на стене и окном. Когда он вернулся домой, опоздав почти на час, ее голова была готова взорваться. Он зашел к Сэму, посмотреть его новую гитару. А не позвонил, потому что ему уже ТРИНАДЦАТЬ! Он не ребенок. У Сэма классная мама. Она отпускает Сэма в город одного и не смотрит каждый день в окно, дожидаясь его из школы, как какой-то психованный маньяк. И ему не нужен ее тупой, дерьмовый пирог!

Элис вытерла ладонью слезы. С этим она еще не сталкивалась. Мэтти всегда был милым послушным мальчиком, а теперь вдруг рядом оказался раздражительный, непредсказуемый подросток. Она даже больше не узнавала его голос. Он то рычал, то пищал, словно дуэт медведя гризли и морской свинки. А сегодня она его чуть не ударила. Но вместо этого ушла. В сад, к ограде, удерживающей буйство ежевичных кустов. Мэтти потопал наверх, в свою комнату, вымещая ярость в каждом шаге. Она видела из сада, как в окне спальни он снимает и швыряет на кровать форму. Было слишком холодно, чтобы долго оставаться снаружи, и теперь она вернулась на кухню к дерьмовому пирогу, раздумывая, что же делать дальше. Она – его мать. Она должна знать, что делать, и у него есть только она. Ни бабушек, ни дедушек, ни теть, ни дядь. Ни фей-крестных. Элис проверила лазанью в духовке. Та начала подгорать по краям, а начинка, пузырясь, потекла наружу. Наверное, от ее дерьмовой лазаньи он тоже откажется. Элис выключила духовку.

Вскоре дверь кухни отворилась, и внутрь проскользнул Мэтти в своих любимых старых трениках, робко улыбаясь. Он снова казался таким маленьким, похожим на ее мальчика. Она глубоко вздохнула.

– Мэтти, я беспокоилась. Сейчас так рано темнеет, а на улице всего два фонаря. Если бы ты позвонил и спросил, все было бы иначе. Для этого и нужен телефон. Но ты не позвонил, и я начала беспокоиться, что случилось что-то плохое. С тобой, – она немного помолчала и добавила: – Понимаешь?

Он кивнул, опустив взгляд.

– Прости, мам. Не хотел тебя тревожить.

В детстве он бы обнял ее, но сейчас слишком стеснялся. Он неловко погладил ее по руке – неуклюжий, любящий жест, после которого все вдруг стало хорошо. Элис потрепала его по волосам – он по-прежнему был ее мальчиком – и покачала головой с наигранным сожалением.

– Ну, боюсь, это придется просто выбросить, – она взяла тарелку с пирогом и направилась к мусорке.

– Нееет! – завопил Мэтти и проткнул пальцем шоколадную глазурь, а потом намазал ею кончик ее носа.

После ужина, когда Мэтти доделал домашнее задание, они устроились на диване, чтобы в сотый раз посмотреть «Валл-И». Мультфильм про маленького милого робота, который остался один, чтобы чистить Землю после апокалипсиса, горячо любимый Мэтти с того дня, как они впервые посмотрели его в кино. И до сих пор, что убеждало Элис – ее маленький, милый мальчик по прежнему живет где-то внутри долговязого подростка, сидевшего рядом с ней, и, когда в конце заиграла знакомая музыка, она точно видела, как он смахнул со своей раздраженной бритьем щеки слезу.

9

Маша

Одноквартирный дом 1930-х годов, где живут мои родители, – настоящая машина времени. Каждая комната отправляет в определенный отрезок прошлого. На стене той, что некогда была моей спальней, по-прежнему крепко приделан постер с репродукцией «Красных крыш» Писсарро. Теперь загнувшийся по углам и потрепанный по краям, он был подарком на мой четырнадцатый день рождения, и тогда с двух сторон от него висели Мадонна и Бой Джордж. Одноместная кровать пуста, но я все еще помню украшенное розами стеганое одеяло, которым ее накрывали. В нем был особый, потрепанный шик – такие теперь стоят на «Эбей» целое состояние. Я помню, как покалывались перышки, высовываясь сквозь шелковистую ткань, помню пудровый, фиалковый аромат, когда я сворачивалась под ним зимними ночами. Мама много раз пыталась убедить меня поменять его на обычное пуховое одеяло, но оно было из дома моей любимой бабушки, и я отказывалась с ним расставаться. Мой белый туалетный столик стоял у окна, усыпанный разными побрякушками, столь ценимыми каждой девочкой-подростком. Блестящие флакончики с духами и яркими лаками для ногтей, тушь и тени от «Мэйбеллин» и деревянная музыкальная шкатулка, где лежал серебряный браслет с брелоками и клубок дешевой бижутерии. Теперь тут ничего нет, только пустая кровать и постер, но эти четыре стены по-прежнему хранят дух моей подростковой сущности.

Мама и папа собирались переделать эту комнату для своего внука. Но прежде чем из кладовой успели принести стремянку и сколотить стол для поклейки обоев, их планы стали неактуальны. Я не стала спрашивать, куда они дели обои с кроликом Питером и подходящее к ним постельное белье.

На лестничной площадке – небольшой застекленный шкафчик с коллекцией маленьких статуэток животных, папа дарил их маме, когда за ней ухаживал. Собаки всегда были моими любимцами, и, когда мне было шесть или семь, мне иногда разрешали доставать их, чтобы поиграть. Аккуратно. Я воспроизводила сюжет «Ста одного далматинца» – ну, или его весьма вольную интерпретацию, с парой мопсов, таксой, большим догом и одним невнятным экземпляром, моим любимым товарищем по играм, который напоминал помесь овцы и ласки. Он по-прежнему стоит в шкафу, хотя и потерял в одном из наших приключений ногу. Он десантировался на пол на парашюте из дождевика, чтобы спасти одного из мопсов из цепкой хватки беспощадной долгоножки, и не рассчитал приземление, ударившись о край журнального столика во время спуска. Я приклеила его лапу обратно маленьким кусочком жвачки. Мама, наверное, до сих пор не знает.

На кухне задняя стена кладовой по-прежнему хранит обрывки обоев из моих самых ранних воспоминаний – жуткий коричнево-кремово-оранжевый цветочный узор, – некогда они покрывали все стены и являлись элементом высокой домашней моды, когда я еще сидела в высоком стуле. А еще где-то в недрах кладовой, возможно, спрятанный за пыльным пакетом кукурузной муки или убранный в пустую жестянку из-под какао, лежит белый фарфоровый слоник – фигурка для выпускания пара из пирога. Он еще бабушкин, и мама использовала его каждый раз, когда готовила яблочный или черничный пирог. В детстве я очень его любила. И мой малыш тоже любил. И именно поэтому теперь его убрали подальше, опасаясь, что он может вызвать болезненные воспоминания. Он, я знаю, он все еще здесь, где-то здесь. Они бы не смогли с ним расстаться, но видеть его тоже невыносимо.

Хайзум врывается через заднюю дверь, неистово размахивая хвостом, и направляется на поиски мамы, которая весьма слабохарактерна, если дело касается содержимого холодильника. Прежде чем я успеваю вытереть ноги о коврик, она спешит вслед за ним на кухню.

– О, мой большой мальчик! – приветствует она пса, обхватив его голову руками. – Наверное, голодный, да?

Она открывает холодильник и скармливает ему полдюжины коктейльных сосисок – Хайзум заглатывает их, не прожевывая.

– Чашечку чая, милая? – осторожно спрашивает она у меня.

– Спасибо, мам. Только быстренько. У меня куча дел. Я зашла сообщить папе имя старшего констебля.

Я всегда так делаю. Прокладываю путь к отступлению, едва ступив на порог. До возвращения на работу у меня есть как минимум час, но я не могу здесь находиться без проторенной дорожки к двери. Мне нужно видеть горящую в темноте табличку «ВЫХОД», просто на случай, если придется убегать от воспоминаний, которые постоянно здесь резонируют. Заходить было вовсе не обязательно. Я могла позвонить, но я люблю с ними видеться. И знаю, какую радость доставляют им встречи с Хайзумом. Но. Я прохожу в гостиную, оставив Хайзума в кухне выпрашивать у мамы сосиски. Эта комната кажется самой близкой к настоящему, но все равно будто застряла в том ужасном моменте, который навсегда переменил наши жизни. Гостиная выходит на две стороны, на переднюю и заднюю части сада, и сейчас купается в рыжеватом свете солнечного зимнего полдня. Я, как обычно, сижу на диване лицом к окну, которое выходит на тщательно подстриженную лужайку и живую изгородь из бирючины, где нашла убежище стайка болтливых воробьев.

Раньше фотографии занимали почетное место на каминной полке, но сейчас они стоят на письменном столе в темном углу комнаты, возле окна, выходящего на задний двор. Всего три. На одной из них ему всего десять недель. Он у меня на руках, всматривается в лицо, а маленькие пальчики левой руки сжимают мой большой палец. Когда я смотрю на снимок, руки вспоминают его теплую живую тяжесть и как крепко он держался за палец, словно никогда не отпустит. Но я не смотрю. На другом фото он в саду, на заднем дворе этого дома, сидит на покрывале, раскинув ноги, и играет в мяч. Третья была сделана всего за неделю до смерти. Это студийное фото гордых бабушки и дедушки с драгоценным внуком. Счастливые улыбки перед большим несчастьем. Мы никогда это не обсуждали – переезд фотографий. Мы вообще теперь многое не обсуждаем.

Заходит крайне довольный собой Хайзум, а за ним несет две чашки чая мама.

– Я уже дважды звонила твоему отцу, но он возится с чем-то в гараже, так что, если его чай остынет, сам виноват.

Она дает мне кружку и пододвигает подставку под горячее, лежащую на приставном столике рядом с диваном. Стоит маме опуститься в кресло, как Хайзум роняет ей на колени свою голову, не сводя обожающего взгляда.

– Как поживает мой красивый мальчик? – спрашивает она, поглаживая его по ушам.

– Полон сосисок, судя по тому, сколько времени провел, засунув нос в твой холодильник, – поддразниваю я.

Хайзум довольно вздыхает, наслаждаясь всеобщим вниманием. А может, у него просто несварение. Я не удивлюсь.

– Он такой здоровяк, ему нужно поддерживать силы.

Хайзум поддерживает мамину точку зрения, положив ей на колено громадную лапу.

– Чай холодный! – врывается папа, все еще в кепке и комбинезоне, с покрасневшим от холода в гараже носом.

– Я звонила тебе дважды, но ты либо оглох, либо слишком громко слушал радио. В любом случае, в чайнике есть еще, можешь налить себе свежий.

Хайзум спешит за папой обратно на кухню, и я слышу, как опять открывается дверь холодильника.

– Он так разжиреет! – кричу я, но папа либо действительно оглох, либо – что более вероятно – предпочитает меня не слушать.

Мама подкладывает себе под спину подушку, берет со столика чашку и делает глоток.

– Твой отец не только оглох, он еще и умом тронулся, – ворчит она. – Чай еще вполне горячий. Ну, как там на работе? Много дел?

Мило, безопасно. Это мы обычно и обсуждаем – работа, Хайзум, погода. Забирают ли коммунальщики на этой неделе садовый мусор или отходы из оранжевого контейнера. Удобные темы. Другие разговоры готовы вырваться в любую секунду, но мы их тщательно душим.

– Довольно много. На этой неделе было два новых клиента, от них всегда много хлопот.

Равномерно тикают часы, отмечая чуть неловкие паузы в нашей беседе. Мама тихо считает секунды, но прекращает, поймав мой взгляд на своих тихо шепчущих губах.

– Пегги, соседка, пойдет на следующей неделе к врачу, лечить катаракту. Я пообещала приготовить ее Роланду куриную запеканку, чтобы помочь ему продержаться, пока она не привыкнет к повязке на глазу. Она боится, что не сможет готовить, потому что все будет валиться из рук.

– У нее будет повязка на глазу, а не гипс на руке. Ей просто охота заполучить твой домашний обед вместо месива из микроволновки, которое она обычно готовит.

Соседи – очень милая пара, но готовка никогда не была сильной стороной Пегги.

– Ты вообще своего барбоса кормишь? Он помирает с голоду, – возвращается папа, уже без кепки, но с чашкой чая. Хайзум идет за ним, тычась носом ему в карман.

– Он уж точно не голодает. Знаешь ли, волкодавы едят солидные порции. Просто он понял, что вы с мамой готовы баловать его до бесконечности.

Хайзум засовывает нос папе в карман, из-за чего тот проливает чай на брюки. Я хватаю пса за ошейник и говорю строгим голосом:

– С меня довольно, дружок. Или сиди спокойно, или будешь ждать на улице!

Попытка восстановить дисциплину провалена, потому что папа немедленно бросается на защиту собаки:

– Ой, оставь оболтуса в покое. Его просто привлек мятный леденец в моем кармане.

В качестве доказательства он достает подтаявшую конфету, и Хайзум тотчас же с надеждой подскакивает к нему.

– Исключено! – предупреждаю я. – Особенно если учесть, что ты никогда не даешь мне чистить свои зубы, – добавляю я опечаленному Хайзуму.

Я допиваю чай, встаю и протягиваю папе листок бумаги.

– Вот координаты старшего констебля. Только не делай глупостей…

По очереди целую родителей.

– Не провожайте. Пейте чай.

– Его остатки! – поправляет папа, потрепав Хайзума по голове.

Проходя через кухню, я останавливаюсь возле задней двери и заглядываю в кладовку. На несколько мгновений меня охватывает желание зайти и отыскать фигурку для пирогов. Взять ее в руку, почувствовать холодную гладкость фарфора. Но нет. Я оставляю нетронутым горько-сладкий мир оттенков сепии, в который превратился дом моих родителей.

10

Сегодня температура воды – 8,7. Иными словами, абсолютно ледяная. Я провела в бассейне от силы десять минут. Отчасти из-за холодной воды, отчасти из-за любопытной варвары в гидрокостюме. Я знаю, что большинству людей мое поведение в бассейне кажется немного странным, и прекрасно понимаю почему. Я уплываю на глубину, исчезаю под водой, остаюсь там долго, насколько могу, и возвращаюсь к выходу. Прекрасно понимаю, выглядит подозрительно, но я не делаю ничего плохого. Не писаю в воду и не пожираю глазами проплывающие надо мной достоинства в плавках. Я не ожидаю, что мне станут задавать вопросы. Мы в Англии. Но женщина в гидрокостюме была из Австралии.

– Обалдеть, что вы творите? Немного прохладно для игры в рыбку, разве нет?

Видимо, она зашла в воду сразу после меня, и из-за нее я теперь сижу в машине на парковке и делаю вид, что пою, пока Эдит Пиаф устраивает мне сцену. Эдит Пиаф – моя машина, бело-зеленый Citroen 2CV. Как и тезка, она – маленькая француженка с огромными глазами (фарами) и порой ведет себя как настоящая дива. В данный момент она возмущена холодом и отказывается заводиться, и поэтому мне приходится устраивать это нелепое представление, пока австралийка бесконечно долго возится с замком велосипеда на велопарковке.

– Я певица. И погружаюсь под воду, чтобы отрабатывать дыхательные техники.

В тот момент я была вполне довольна собственной ложью. Она застигла меня врасплох. Я сказала первое, что пришло в голову, и, мне показалось, прозвучало вполне достоверно. Но более длительную беседу я бы поддержать не смогла. Я ничего не знаю о «настоящем» пении. Так что теперь я тщательно создаю видимость на случай, если австралийка наблюдает, и мечтаю, чтобы Эдит поскорее соизволила завестись. Я даже решила изобразить, что пою «Вальсируя с Матильдой». Наконец Эдит издает сдавленный звук, вздрагивает и оживает. Мерси боку!

Доехав до дома, я паркую Матильду и отправляюсь в супермаркет на углу. Не уверена, что она завелась бы снова, если бы я остановилась у магазина. На полу сидит Элвис, тщательно изучая банки с томатным супом. Не мастер крутить бедрами из Грейсленда, Мемфис, штат Теннеси, а местная его реинкарнация. Нашему Элвису далеко за шестьдесят, у него прилизанные черные волосы и красные ковбойские сапоги. Сегодня на нем кожаная кепка, потертые бархатные брюки и несколько слоев косметики. А еще наш Элвис ездит на велосипеде. Но не на обычном велосипеде. Это великолепная машина с разноцветными кисточками, приделанными к ручкам, большой плетеной корзиной и массой зеркал на длинных ножках, которые напоминают странные футуристические цветы. Я отчетливо помню, что в детстве пределом моих мечтаний были две вещи, прежде чем отчаянная тоска по пони затмила все остальные желания. Я хотела купальник с маленькой юбочкой в оборках и разноцветные кисточки на ручках велосипеда. Но не получила ни того, ни другого. Каждый раз, когда я вижу велосипед Элвиса, то испытываю легкую зависть и аккуратно глажу кисточки, если он стоит возле входа. Однажды я даже задумала великую кражу велосипеда. Но мне с ним никак не скрыться. Всем известно, что это – машина мечты Элвиса.

Элвис – въедливый покупатель. Сегодня в его списке томатный суп, а значит, каждую банку нужно достать с полки, тщательно изучить и поставить на пол. Когда будут осмотрены все банки, примется решение, и выбранная банка отправится в корзину для покупок. Периодически кто-нибудь неодобрительно цокает языком: чтобы добраться через Элвиса и расставленные на полу продукты до кукурузных хлопьев, приходится совершать сложные маневры, но постоянные клиенты просто через него перешагивают. Буквально.

Магазин на углу – миниатюрный макет всего района. Корзины, наполненные продуктами, – маленькие окошки в жизни его клиентов. Консервированный чернослив и очиститель для протезов покупают обитатели жилья для пенсионеров. Конфеты, чипсы и газировку берут ученицы младших классов частной школы для девочек чуть дальше по улице: шумные, самоуверенные существа в гольфах и с повязками на голове, как у Алисы в Стране Чудес. Журналы со сплетнями о знаменитостях, бутылки воды со вкусовыми добавками и блеск для губ – для учениц средней школы, стройных девушек, менее громких и самоуверенных, но более высокомерных. Сигареты, дешевый сидр и разводную лапшу предпочитают резиденты льготных квартир, в основном молодые одинокие безработные мужчины. Дорого одетые тридцатилетние карьеристы, живущие на улицах по сторонам от главной дороги, в больших домах, до краев наполненных техническими новинками и дизайнерской мебелью, покупают лемонграсс, трюфельное масло и козий сыр для совместных ужинов с другими дорого одетыми тридцатилетними карьеристами, с именами вроде Хьюго или Оливия.

А может, я их недооцениваю.

Может, эта разодетая в «Тед Бейкер» дама, которая тщательно выбирает спелый авокадо, чтобы подложить его к сметане, фаршированным оливкам с перцем и органическому шоколаду, крутит бурный предпенсионный роман с инструктором по зумбе, у которого узкие бедра и влажные губы. Может, она идет домой, чтобы переодеться в нижнее белье от «Ажен Провокатор». Может, эта дама и ее любовник измажут друг друга органическим шоколадом, а потом будут слизывать его во время фрикций неистового и потного секса. Может быть. Но насчет людей из квартир для пенсионеров я точно права. Консервированный чернослив берут для пищеварения, а не для секса. Я зашла купить бутылку вина, кремовый пончик, собачье печенье, пачку мятных леденцов и бумажные платочки, и, вероятно, это означает, что я выпивающая одинокая собачница, которая утешается едой, имеет проблемы со свежестью дыхания и хронический насморк.

Элвис стоит за мной в очереди, тихо напевая себе под нос. Пожилая женщина на кассе пытается вытащить из кошелька монеты шишковатыми артритными пальцами, чтобы заплатить за пинту молока и упаковку сливочной помадки. Интересно, будет ли сливочная помадка в Хэппи Эндах? От этой мысли мне становится немного дурно. Монеты выпадают из неловких пальцев бедной женщины и разлетаются по полу. Элвис собирает их и осторожно опускает в ее покрытую венами и трещинами ладонь, игриво подмигивая. Она улыбается.

По дороге домой я снова вижу Элвиса, он пролетает мимо на своем прекрасном велосипеде. Улыбается всем, кого видит, и громко поет, а кисточки развеваются на ветру. Эти простые удовольствия делают его очень преуспевающим человеком, и я завидую богатству такого рода. Счастью. Я хочу снова стать счастливой.

Вино я купила для сегодняшнего вечера у Епифании. Но там, слава богу, нет ни малейшей опасности встретить какого-нибудь Хьюго или Оливию. Скорее уж я встречу там Элвиса – того, который умер в 1977.

11


Ужин – одна из самых важных форм досуга. Гораздо почетнее быть приглашенным на ужин, чем на обед или на вечеринку.
Леди Трубридж


– Знакомьтесь – Хьюго! – Софрония, младшая сестра Епифании, явно без ума от самодовольно улыбающегося спутника. – Он – любовь моей жизни!

Господи помилуй.

Софрония предпочитает сокращать свое имя до «более крутого» Рони, и она – полная противоположность Епифании во всех возможных смыслах. Высокая и фигуристая, с роскошной гривой иссиня-черных волос, большая часть которых принадлежала раньше девочкам-сироткам из Индии. Выдающиеся волосы дополняют глаза – сегодня они столь изумительно бирюзовые, что она явно носит контактные линзы либо сделала косметическую операцию по смене цвета (оказывается, это становится очень популярным – очередной ценный факт, почерпнутый из «Гугла»). Свой сногсшибательный образ Рони дополнила акриловыми ногтями, которые легко можно принять за холодное оружие. Она нанесла больше косметики, чем продается в супермаркетах по субботам, и залила все это лаком для волос и духами в таком объеме, что можно было бы задушить целую стаю шахтерских канареек. Именно таких, как она, моя бабушка, неодобрительно цокая языком, называла привлекательными в «очень очевидном» смысле. Платье Рони практически отсутствует – в буквальном смысле. Оно мало минимум на размер. Двенадцатилетней девочке. Рони работает в колл-центре, но, глядя на нее, я поражаюсь, как она вообще может что-то делать. Должно быть, по утрам она тратит несколько часов, чтобы накраситься, а потом у нее возникает непростая задача сохранить лицо в целости. Как от нее не отваливаются куски краски – для меня полная загадка.

У меня закрадывается тайное подозрение, что Хьюго – агент по недвижимости и – это лишь предположение – полный придурок. На нем ярко-розовая рубашка и дизайнерские джинсы, а его улыбка примерно такая же искренняя, как обещания политиков. Но может, он просто нервничает в незнакомой компании.

– Неплохое тут у тебя местечко, Фанни, – нарочито громко заявляет он Епифании. – Продал похожее на прошлой неделе за кругленькую сумму паре из Лондона. Разумеется, дизайн интерьера там сделан профессионалом, не то что у тебя, и нет всего этого старья (он обводит жестом драгоценное имущество Епифании), но, если немного поработать, добавить качественную сантехнику и мебель, твое будет стоить почти столько же. Если задумаешься о продаже, дай знать, я с удовольствием дам тебе пару наводок.

Выходит, я была права оба раза. Епифания с трудом сглатывает и отвечает с завидным самообладанием:

– Спасибо, буду иметь в виду. И кстати, предпочитаю, когда меня называют Епифания.

Хьюго слишком занят расчетом рыночной стоимости ее жилища, чтобы ответить.

Епифания в роскошном черном с золотой вышивкой кимоно тридцатых годов, как всегда, приветствует меня воздушными поцелуями и подает приветственный бокал «Совиньон Блан». Она закатывает глаза в сторону Хьюго, и я сочувственно улыбаюсь. Епифания очень любит сестру, но ей частенько приходится бороться с желанием ее придушить. Рони – милая девушка с прекрасными зубами, изумительной грудью и полным отсутствием здравого смысла, из-за чего она постоянно вляпывается в катастрофические отношения с довольно неприятными мужчинами, и ее вечно постигают разочарования в любовных делах. Список ее предыдущих парней привел к справедливой настороженности у Епифании и у меня перед знакомством с новыми возлюбленными, и Хьюго производит явно не лучшее первое впечатление.

Помимо меня, пришла наша общая подруга и моя коллега Хелен с мужем Альбертом, астрофизиком. У них есть восхитительная дочь, Джулия, уже в свои одиннадцать лет пугающе красивая и мудрая, и я имею честь быть ее крестной, феей или вроде того. Я очень радуюсь, увидев, что мой Эдвард с Лордом Байроном уже здесь, элегантно растянулись на кушетке. Мы с Эдвардом познакомились на учебном курсе много лет назад, когда я еще работала на местные власти. У джентльмена, который вел учебу, были досадные неприятности с личной гигиеной, которые можно легко было решить походом в душ и, возможно, чистой рубашкой, но вместо этого он пытался замаскировать их чем-то, что подозрительно напоминало по запаху хвойный дезинфектант, и отчаянно прижимал руки к бокам. Обучение проходило в крошечном помещении бывшей фабрики в особенно жаркий день лета. Не в силах выносить бесконечную монотонность голоса преподавателя вкупе со специфическим ароматом его тела и совершенно не вдохновленные премудростями обязательных конкурентных торгов, мы провели большую часть дня прогуливая занятия за мусорными баками с сигаретами Эдварда. Случайно сплоченные одинаково чувствительными носами и низким порогом скуки, с тех пор мы были неразлучны. Эдвард – библиотекарь в отделе антикварных книг, с особым интересом к редким и ценным историческим томам. Он – страстный коллекционер старинных детских книг, ненасытный читатель литературы начала двадцатого века и мой самый любимый мужчина во всем мире. Веселый, неглупый, остроумный, язвительный и питает глубокую страсть к канадскому певцу Майклу Бубле. Лорд Байрон – его маленький, но идеально ухоженный гладкошерстный фокс-терьер. У Лорда Байрона и кошек Епифании – полное взаимопонимание. Они совершенно друг друга игнорируют и, вероятно, страшно брюзжат на тему друг друга на следующий день. Я присоединяюсь к ним на кушетке и выпрашиваю у Эдварда сигарету – он курит их через янтарный мундштук с серебряным наконечником, сбрасывая пепел в горшок с аспидистрой.

– Я смотрю, Софрония пришла сегодня в наряде fille de joie. А в вопросах макияжа она явно не сторонница философского принципа «ars est celare artem».

– Ой, Эдвард, хватит, не порти удовольствия. Если уж говоришь гадости, то делай это на английском, чтобы я понимала, – к нам с заговорщическим видом наклоняется Хелен.

– Откуда ты знаешь, что я говорил гадости, если не понимаешь? – с деланым возмущением отвечает Эдвард.

– Потому что ты говорил.

– Я лишь сказал, что Рони одета как жрица любви и явно чужда принципу «чем меньше, тем лучше» в вопросах макияжа.

– Или декольте. Я очень надеюсь, что меня не посадят с ней рядом. Она так надушилась, что я боюсь задохнуться.

Закончив бросать профессиональные взгляды на квартиру Епифании, Хьюго с важным видом подходит к нам.

– Итак, Эдвард, какая у вас машина?

– Вообще-то, у меня нет машины.

Сомневаюсь, что Хьюго это интересно. Он просто хочет рассказать нам про свою.

– Только получил новенький «Бумер», темно-синий кабриолет, резвый, как метеор.

Я пытаюсь придумать какой-нибудь вежливый ответ и ради Епифании стараюсь изо всех сил. Что касается транспорта, я куда лучше разбираюсь в велосипедах с кисточками на руле, и мне удается выдавить лишь:

– Звучит очень практично.

Зря я беспокоилась. Вскоре становится ясно, что Хьюго нужна публика, а не беседа. За десять минут нам оглашается подробная опись ценного имущества Хьюго, включая детальную информацию о его полностью встроенной ультрасовременной домашней развлекательной системе, квартире на Ибице и подписанном экземпляре диска Кайли Миноуг «Шоугерл: Возвращение». Еще мы узнаем, что он прекрасно катается на лыжах, может перепить практически любого, лично знаком с вокалистом группы «Оазис» Лиамом Галлахером и может бесплатно достать билеты в местный кинотеатр – там работает управляющим его двоюродный брат. Хьюго, несомненно, принадлежит к сильным мира сего.

Из кухни появляется Стэнли и объявляет, что ужин готов. Я с облегчением узнаю, что сижу не рядом с Рони, а значит, можно не бояться моментального удушья или необходимости поддерживать беседу о достоинствах и проступках разных сериальных звезд. Она сидит между своим новым мужчиной и Епифанией. Но я все же расстроена своей позицией между Хьюго, который, боюсь, проведет весь вечер в рассказах о своих идиотских достижениях, и Эдвардом, который проведет весь вечер его подстрекая. Эта рассадка ставит меня в довольно затруднительное положение.

Много лет назад Епифания подарила мне на день рождения «Книгу этикета (полный справочник социальных норм)» известной светской львицы Леди Трубридж. И с тех пор я стала ее рьяной поклонницей. Ее книга – бесценное руководство по всем щекотливым вопросам, например: снимать ли перед обедом перчатки, когда следует или не следует делать поклон, как вести себя с прислугой и что надеть на Ривьере. Особенно большой и подробный раздел посвящен поведению за столом, в частности тому, как правильно есть определенные блюда – «не следует переворачивать птицу на тарелке или пытаться есть ее ноги» – и как обеспечить досуг всем гостям. Леди Т. советует: «Хозяйка должна постараться расположить мужчину, который любит слушать собственный голос, рядом со скучной или молчаливой женщиной». Что Хьюго наслаждается собственным голосом, сомнений уже не осталось, но ведь Епифания только с ним познакомилась, так что вряд ли меня сочли молчаливой или скучной. Но еще Леди Т. Пишет: «Гость, принимающий приглашение на ужин, должен осознавать свою ответственность перед хозяевами и взять на себя труд по развлечению своих соседей, даже если он предпочел бы другую компанию». Черт. Значит, я должна попытаться с ним поговорить.

Лорд Байрон сидит за столом с другой стороны от Эдварда, и у него есть персональная льняная салфетка, приделанная серебряной клипсой к ошейнику. Перед ним стоит маленькая серебряная мисочка, и он терпеливо ждет ужина, демонстрируя прекрасное воспитание. Я беру себя в руки, подключаю всю свою любезность (а ее, надо сказать, не слишком много даже в лучшие времена) и, сделав для храбрости несколько глотков вина, поворачиваюсь к Хьюго.

– Итак, Хьюго, расскажи, почему ты решил стать агентом по недвижимости?

Знаю, не слишком оригинально, но все же лучше, чем «Итак, Хьюго, расскажи, что заставляет тебя вести себя как полный придурок?».

– Ну, если честно (ого, что-то новенькое для агента по недвижимости!), у меня талант взаимодействовать с людьми. Они доверяют мне, и я постоянно работаю над собой. Я готов на что угодно, лишь бы достичь цели. Меня признавали лучшим продавцом месяца чаще, чем кого-либо еще из нашего отделения, а чем чаще меня признают, тем больше я зарабатываю.

– Должно быть, за это очень много платят, – замечает Эдвард.

Я пинаю его ногой под столом – боком, что слегка неудобно. Сильно пинаю.

– Ради этого и стараюсь. То, что мне нравится, стоит денег, и немало. «Хорошо работать, хорошо отдыхать, твердо стоять» – таков мой девиз.

На фразе «твердо стоять» Хьюго поворачивается ко мне и подмигивает. Эдвард щиплет меня под столом за ногу. Больно. Я делаю еще один глоток вина. Мысли о «твердо стоящем» Хьюго – это для меня уже слишком. Нужно срочно сменить тему.

– Хьюго, а что ты любишь читать? У Эдварда прекрасное собрание антикварных книг. Он библиотекарь.

Хьюго громко смеется, словно я пошутила, и отвечает:

– Книги – это не мое, по мне, так пылесборники. Если история действительно стоящая, я лучше дождусь, пока она выйдет на DVD.

Я чувствую, что Эдвард начинает терять терпение. Его тон по-прежнему вежлив, но в словах проскакивает затаенная ненависть.

– Вполне можно понять, если учесть, сколько ты заплатил за свою потрясающую развлекательную систему.

– Именно, Эдди. Признайся, должно быть, жутко скучно переставлять целый день книжки. Это вовсе не та головокружительная карьера, что нужна мужчине. Книги хорошо смотрятся в библиотеке какого-нибудь чертовски огромного дома, из тех, что я пытаюсь продать людям, которые воображают себя интеллектуалами. Но даже они на самом деле не будут эти книги читать. Просто хотят, чтобы так думали их друзья.

Хьюго только что принизил одну из главных радостей в жизни Эдварда до уровня предмета интерьера, и я борюсь с желанием вылить ему на промежность что-нибудь горячее. Как раз вовремя, Стэнли подает суп. А Лорду Байрону приносят толстую свиную сосиску, порезанную на кусочки. Он одобрительно обнюхивает еду и приступает к трапезе. Ложка с супом Хьюго замирает в опасном положении, на полпути между тарелкой и ртом, и я сразу понимаю, что настал момент истины. Момент, когда судьба Хьюго будет решена, момент, когда он не сможет смолчать. И пробил час, и явился придурок.

– Поверить не могу, что ты позволяешь собаке есть за столом. Не слишком гигиенично, разве нет?

Хьюстон, у нас проблема. Я наблюдаю, как огромная капля супа неотвратимо падает с ложки Хьюго и приземляется на его кислотно-розовую рубашку. Это кроваво-красный борщ, и теперь кажется, что на груди у него маленькая рана. Впрочем, вечер только начался, судя по разговорам Хьюго и набору приборов на столе, у него все шансы вскоре получить и настоящую.

– Лорд Байрон всегда ужинает с нами, за столом, и не беспокойся – он полностью привит, так что вряд ли чем-то от тебя заразится.

Вид у Эдварда дружелюбный, но тон ледяной. Его терпение наконец лопнуло. В этот момент большинство людей бы поняли намек, сменили тему или просто заткнулись. Но не Хьюго. И он выбирает себе в союзники наименее подходящего человека. Он поворачивается ко мне.

– Тебе не кажется глупым, когда хозяева обращаются со своими животными, как с людьми?

– Конечно, Хьюго, – отвечаю я. – Меня поражает, когда совершенно разумные на первый взгляд хозяева считают, будто могут обращаться со своими кошками и собаками насмешливо, будто они – люди. Ведь абсолютно ясно, что Лорд Байрон куда умнее большинства людей, и я уверена, что его манеры безупречны.

Хьюго гомерически хохочет (слово дня – смеяться громко или не в меру), а это не самый лучший ответ.

– Рони предупреждала меня, что у ее сестры эксцентричные друзья. А по-моему, вы все просто чокнутые.

Уверена, Леди Т. бы крайне неодобрительно отнеслась к удару кулаком одним из гостей другого, так что, если это продолжится, мне, возможно, придется сесть себе на руки.

– Уверяю тебя, у меня не было намерений тебя веселить.

Хьюго снова находит мой ответ безмерно забавным и хрюкает от смеха, словно трюфельная свинья-кокаинщица. Эдвард наблюдал за разговором с плохо скрываемой яростью из-за хамства Хьюго, но теперь в его глазах сверкнуло озорство. Он спрашивает у Хьюго почти доброжелательно:

– А почему именно ты считаешь нас «эксцентричными»?

– Ну, для начала, вы носите одежду, которую большинство нормальных людей сочтет маскарадным костюмом!

Хьюго явно считает себя остроумным и мудрым. И он еще не закончил.

– И высказываете убеждения, в которые явно не верите сами, просто привлекаете внимание эпатажем.

Я раздумываю, сочтет ли он резкий удар по яйцам в равной мере шокирующим и развлекающим.

– Например? – Эдвард побуждает Хьюго открыть рот еще шире, чтобы поглубже запихнуть туда свою ногу. Хьюго откидывается на спинку стула и готовится изречь очередную мудрость.

– Например, вся эта история с собаками. Согласен, они довольно милые, эти избалованные песики, – он снисходительно машет рукой в сторону Лорда Байрона, – но они слишком маленькие, чтобы считаться нормальными собаками.

– А как насчет волкодава Маши? Это «нормальная» собака? – спрашивает Хелен, которая слушает разговор с возрастающим раздражением.

– Ну, это совсем другое дело! – поворачивается ко мне Хьюго с развратной улыбкой. – Размер имеет значение, – он поднимает пустой бокал, показывая, что ему нужно долить еще вина, и продолжает: – Но, разумеется, большинство этих избалованных собачонок лишь заменяют детей людям, которые не хотят брать на себя настоящую ответственность.

Повисает короткая, но крайне неловкая пауза, но потом Рони объясняет:

– У Хьюго есть маленькая дочка, Софи. Она живет с мамой, но приезжает к нему на каждые третьи выходные.

Я скорее чувствую, чем вижу тревожные взгляды, и все в моем направлении. Под столом Эдвард берет и слегка сжимает мою ладонь. В этот момент я извиняюсь и выхожу из-за стола. В безопасном укрытии прекрасной уборной Епифании я пытаюсь сморгнуть подступающие слезы вины. Стены маленькой комнатки покрыты странными и чудесными картинками, вырезанными из журналов, вдохновляющими и жизнерадостными цитатами и всем остальным, что понравилось Епифании. Подоконник заполнен китчевыми безделушками, а маленькое окошко обрамлено гирляндой огоньков в форме цветов, которые отражаются в зеркале на двери. Женщина, которую я вижу в зеркале, – эгоистичная, жалеющая себя дура, немногим лучше кошмарного Хьюго. Это изысканное молчание – полностью моя вина.

Сегодня моему сыну исполнилось бы четырнадцать, и все эти годы я обрекала своих друзей. Обрекала на болезненную осторожность из страха задеть мои чувства, и понадобилась бесцеремонность Хьюго, чтобы до меня наконец дошло. Моя скорбь превратилась в одержимость, дурную привычку, как истрепанное до дыр детское одеялко, с которым я спала слишком долго. Хватит. Я снова смотрю в зеркало и пытаюсь представить, каким бы увидел мое лицо незнакомый человек. В нем есть все необходимые компоненты, чтобы казаться относительно привлекательным: зеленые глаза, полные губы хорошей формы и ровный, прямой нос. Но во взгляде нет жизни, и глубоко въевшееся поражение виднеется в каждой черте. Женщина в зеркале – не я. Она – лишь призрак, которому я позволила занять свое место, и я больше не хочу ею быть. Я хочу стать прежней Машей, которая, дай бог, по-прежнему прячется где-то внутри меня, висит на кончиках пальцев. Возвращаясь в столовую, я сталкиваюсь с Епифанией, которая уносит суповые тарелки обратно на кухню. Она встревожена.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

Хватит.

За столом Стэнли раскладывает ризотто с горошком и мятой. Съев немного, Хьюго начинает сморкать нос в салфетку. Леди Т. крайне резка на тему «некрасивого поведения за столом», и, уверена, она бы определила это именно так. Но Епифания явно задалась целью быть радушной хозяйкой до последней капли крови: она поворачивается к Хьюго.

– Хьюго, расскажи, какой дом тебе было продать сложнее всего?

Она старается изобразить искреннюю заинтересованность, несмотря на тот факт, что с момента появления Хьюго говорил непрерывно, восторженно и исключительно о себе. Единственными передышками от этого безжалостного хвастливого монолога были периодические обидные и дурацкие замечания, направленные в сторону одного из ее гостей.

– У меня никогда не возникало сложностей с продажей недвижимости.

Почему мы не удивлены?

– У меня особый талант. Нужно просто знать, о чем говорить покупателям и о чем умолчать.

– Но разве сейчас не существует определенного свода правил, созданного, чтобы защитить нас, простых смертных, от коварных агентов по недвижимости с их заманчивыми описаниями и ловко обрезанными и отредактированными фотографиями? – спрашивает Хелен, которая подумывает о переезде.

– Говорят, такой документ существует, но меня это не слишком волнует.

Хорошие манеры Хьюго иссякают прямо пропорционально объему вина, которое он заливает себе в глотку. Притом что вежливость изначально не была его сильной стороной. Он продолжает миссию, покоряя нас своей потрясающей, престижной работой.

– Но, я вам скажу, у меня было несколько рискованных моментов.

– Не сомневаюсь, что скажет, – шепчу я Эдварду.

Хьюго выдерживает эффектную паузу, поправляя рукава своей жуткой розовой рубашки, и я замечаю у него на запонках слова «взболтать» и «смешивать» – агент 007 бы им гордился.

– Однажды я приехал показывать дом чуть раньше, чем нужно. Ожидая потенциальных покупателей, я решил проверить ящики с нижним бельем в хозяйской спальне. Я видел продавцов, и жена была в прекрасной форме. Я предполагал увидеть «Ля Перла», «Ажен Провокатор» и немного «Энн Саммерс» для пикантных поездок на выходные. Я неплохо разбираюсь в женском нижнем белье, особенно в том, как его снимать.

Хьюго мне подмигивает. Опять. Но на этот раз в ход идет и потная рука, которая ложится мне на бедро. В такой критической ситуации желание ударить Хьюго становится особенно сильным. Мои запасы любезности иссякают окончательно, я начинаю закипать. Эдвард задыхается от смеха, а Епифания залпом выпивает бокал. Альберт пристально всматривается в ризотто, а Рони с обожанием глядит на Хьюго, совершенно не замечая, что все остальные считают его заносчивым развратным болваном. Хьюго искренне верит, что мы все восхищены его дерзостью, и продолжает:

– В общем, я только начал, как домой неожиданно вернулась хозяйка и чуть меня не поймала.

– Какой ужас! – Стэнли откидывается на спинку стула и изумленно качает головой.

– Полностью согласен, приятель! – Хьюго не совсем понимает, что имеет в виду Стэнли. – Я успел лишь быстро просмотреть один ящик, когда она ввалилась.

Стэнли подается вперед и пристально смотрит на Хьюго тяжелым взглядом.

– Ты правда считаешь, что людям твоей профессии допустимо копаться в личных вещах клиентов?

– Я называю это рабочими преимуществами, приятель. Рабочими преимуществами.

На мгновение наступает неловкое молчание, когда каждый из нас, кроме Рони, пытается определить, должны ли мы по-прежнему соблюдать вежливость, или черта пройдена и, несмотря на советы Леди Т., пора сбрасывать перчатки. Первым решается Стэнли.

– Ну, а я бы назвал это мерзким копанием в нижнем белье, – тихо говорит он, с отвращением покачивая головой.

Хьюго слегка сбит с толку. Ему никогда не приходило в голову, что кто-то может поставить под вопрос его абсолютное великолепие, в котором он убеждается все сильнее с каждым выпитым глотком вина.

– Приятель, не будь таким серьезным. Попробуй рискнуть, хоть раз в жизни.

Теперь Хьюго разговаривает немного медленнее, мужественно пытаясь не путать слова, из-за избытка алкоголя предложения выскальзывают у него изо рта с опасной скоростью, и все усилия напрасны.

– Я принесу десерт, – выдавливает Стэнли сквозь сжатые зубы.

Через несколько минут Хьюго становится поразительно похож на бывшего советского президента Михаила Горбачева. Допившись до бессознательного состояния, он падает лицом в черносмородиновый мусс, и когда его поднимает заботливая Рони, у него на лбу появляется изысканное пурпурное родимое пятно. Он громко храпит, пока остальные курят и пьют кофе, и опасно раскачивается на стуле. От падения его спасает только Рони, которая следит и поддерживает его, словно куклу чревовещателя.

По словам Леди Т., любой инцидент за столом должен «по возможности игнорироваться хозяином, хозяйкой и гостями». Все мы, возможно, кроме Рони, с восторгом игнорируем Хьюго. Рони рассказывает всем о своем новом увлечении – ракс шарки, египетской разновидности танца живота, и предлагает станцевать, когда мы в следующий раз соберемся вместе.

– Не приведи господь, – шепчет Хелен. – Уж лучше у меня будет цистит.

Наконец Рони заказывает такси и пытается поднять Хьюго на ноги. Альберт галантно приходит ей на помощь и поддерживает его, пока Рони накидывает тому на плечи пальто. Пока Альберт ведет Хьюго к выходу, Рони сжимает мою руку.

– Прости. Он не хотел ничего плохого – насчет собак и детей. Просто напился.

Похоже, она всерьез расстроена, и я чувствую себя ужасно. На помощь приходит Эдвард.

– Не глупи, милая! – говорит он, утешительно обнимая ее за плечи. – Это все вино. В любом случае, мы почти не смогли разобрать, что он там говорил.

Я обнимаю ее, прежде чем она выходит на улицу вслед за Хьюго и Альбертом.

– А Альберт наконец оживился, впервые за вечер. И все благодаря отъезду Хьюго! – говорит Эдвард нам с Епифанией, пока мы безуспешно пытаемся не хихикать, глядя, как Хьюго отчаянно висит на Альберте, который выглядит все более смущенным и раздраженным. Лорд Байрон, наблюдающий за происходящим с явным презрением, спокойно подходит к Хьюго и мочится ему на ногу. Кроме меня этого никто не замечает, и, я думаю, в данном случае леди Т. оправдала бы мое поведение – береженого бог бережет. Я предпочитаю смолчать.

После неловкого отъезда Хьюго и Рони мы все поздравляем Епифанию с ее необыкновенной любезностью перед лицом крайней провокации и благодарим Епифанию и Стэнли за гостеприимство. Еще одно такси приезжает – за Хелен и Альбертом, и посреди сердечных прощальных объятий и поцелуев Альберт, из которого обычно не вытянуть ни слова, подмигивает мне и бормочет:

– Ох уж этот Хьюго! Полный придурок.

Эдвард и Лорд Байрон провожают меня домой. На улице ясно, холодно и спокойно, и наши шаги эхом разлетаются по улице, пока мы идем, держась за руки, под широким звездным небом.

– Ты в порядке? – спрашивает Эдвард, когда мы подходим к моему дому.

– Конечно.

Я целую его в обе щеки и Лорда Байрона – в лоб. Эдвард крепко обнимает меня и пристально смотрит в глаза, словно что-то ищет. В какой-то момент я чувствую: он хочет сказать что-то еще. Невысказанные слова замирают между нами, словно выдох в ночном воздухе, и улетают прочь. Видимо, я их спугнула. Эдвард ждет, пока я открою дверь, и отправляется домой.

– Кстати, – кричу я ему вслед, – твой пес описал ногу Хьюго.

На улице еще долго слышен его хохот.

12

Сегодня температура воды в бассейне – 8,5 градуса, небо цвета цемента, идет сильный дождь. И сегодня я хочу наказать себя болью. Потому что завтра – канун Рождества, а значит, все должны быть счастливы. Все должны надеть колючие свитера со снеговиками, пингвинами или оленями. Должны объесться блюд из птицы, пирогов и пудингов – не меньше, чем на собственный вес. Мы должны взрывать хлопушки, смотреть «Доктора Кто» и делать вид, что нам нравятся мягкие ароматизированные вешалки для одежды, передаренные жадным коллегой в «Секретном Санте». А еще мы должны пить коктейль «Снежок». Это закон. И я буду, обещаю. Я попытаюсь быть счастливой и не замечать чувства вины, стоящего у меня за плечами, как обычно. Но в качестве искупления за завтра сегодня я должна утонуть. Почти.

В бассейне всего два человека, и никаких признаков австралийки, но если она появится, на этот раз я готова. Легкие сжимаются и болят, пока глубокая холодная вода успокаивает разум, но я осторожна и остаюсь под водой не слишком долго. Несколько лет назад я получила жестокий урок. Отсчитав на дайверских часах минуту и пятьдесят пять секунд, я всплываю обратно на поверхность и плыву к мелкой части бассейна. Дождь жалит покрытую мурашками кожу, пока я спешу обратно в раздевалку. Высушившись и переодевшись, я выхожу, сжимая в руках книгу. Книгу, взятую на случай, если я встречу австралийку. Как понимаете, у меня страсть. И как любой человек со страстью, я готова на любую хитрость. Я заметаю следы. Книга называется «Техники работы с голосом».

На пустой парковке Эдит Пиаф заводится с первого раза, и я ее сердечно хвалю. По радио детский школьный хор поет песню про оленя Рудольфа. Я переключаю на другой канал. Мой мальчик так и не пошел в школу. У него было всего два Рождества. Во время первого он был крошечным малышом, а во время второго едва понимал, что происходит. Тогда мы с Эдвардом и подарили ему лошадку-качалку. Он был слишком маленьким, чтобы кататься на ней самостоятельно, но, когда мы держали его в седле, он дрыгал ножками и визжал от удовольствия. Он не понимал, что такое Рождество, но был очень доволен подарком. Я переключаю Эдит на первую передачу, потом на вторую и уезжаю с парковки. Дождь наконец прекратился, и бледное зимнее солнце слабо сияет за перламутровыми облаками. Нужно торопиться. Через полчаса нам с Хайзумом надо быть у ветеринара, ему должны подстричь ногти. Когда я купила Эдит Пиаф, то убрала заднее сиденье, чтобы возить Хайзума. Он очень любит свое специальное транспортное средство. Уверена, что он мнит машину своей, а меня считает просто шофером.

Терпение за рулем не относится к моим добродетелям, и женщина в машине впереди меня уже раздражает. Она – тормоз, едет меньше пятидесяти километров в час. Эдит шумит на третьей скорости. Женщина должна прекратить болтовню с пассажиром и сосредоточиться на дороге. Светофор впереди зеленый, но переключится раньше, чем мы успеем до него доехать. Мои костяшки на руле белеют, и я едва сдерживаюсь, чтобы не нажать на гудок, но мне удается сдержаться. Зато я кричу. Она ведь все равно не слышит. А мне от этого легче. Как и ожидалось, светофор переключается на красный, мы останавливаемся прямо перед ним, и я заканчиваю свою обличительную тираду сочным тройным эпитетом. Мужчина в соседней машине заинтригован. Надеюсь, он не умеет читать по губам. Возможно, мне снова следует сделать вид, что я пою. Уверена, что женщина в машине передо мной включила нейтральную передачу и подняла ручник, но я также не сомневаюсь, что она ни разу в жизни не разворачивалась в дрифте. А это было одной из первых вещей, которые я попыталась сделать, когда я сдала экзамен и папа доверил мне свой «Мини». Он не замечал царапины от столкновения со столбом целых два дня. У машины передо мной небольшая вмятина в заднем крыле. Наверное, кто-то врезался в нее, пока женщина раздумывала.

Мы приезжаем в ветеринарку на несколько минут раньше назначенного времени и проводим еще полчаса в очереди, пока два дежурных врача разбираются с записью, переполненной перед праздниками, – владельцы опасаются баснословных счетов за вызов в выходной день. Хайзум предпочел бы здесь не присутствовать. Он выражает свои чувства воем и попытками забраться мне на колени. Подобное поведение в исполнении 80-килограммового волкодава может смутить. Женщина, которая сидела рядом со мной с бойкой миниатюрной таксой на руках, пересела в другой конец помещения, неодобрительно цокая языком. После короткого молчания чья-то собака пускает газы. Сперва это почти незаметно – эфемерное пикантное дуновение, едва щекочущее ноздри. Но вскоре ситуация заметно ухудшается. Ощущается явный привкус брюссельской капусты. Очень праздничный. Разумеется, никто не говорит ни слова, но я подозреваю таксу, на чью хозяйку внезапно нападает чихота (слово дня – непроизвольное чихание). Подозреваю, что это отвлекающий маневр, который лишь подтверждает виновность таксы. Мы с Хайзумом проводим на приеме чуть дольше пяти минут, и за безболезненную процедуру я, как обычно, вознаграждаю его пригоршней печенья. Уходя, он с залихватским и гордым видом дефилирует мимо взволнованных пациентов, ожидающих приема, и наконец вырывается на парковку.

Дома он устраивается у огня, чтобы прийти в себя после сурового испытания, пока я украшаю маленькую елку, импульсивно купленную вчера – живую, потому что мне нравится запах и потому что это доказательство того, что я хочу изменить свою жизнь. Правда, пока не знаю, как именно. У меня нет плана, только ощущение. Ощущение, что того, как я живу сейчас, – недостаточно. Больше нет. И изменить это могу только я.

Это первая елка, купленная с тех пор, как погиб мой маленький мальчик. Первое Рождество без него мама и папа хотели провести со мной, но я отказалась. Сказала им, что я в порядке. Просто хочу побыть одна. Праздники были для меня как сверло дантиста на воспаленном зубе. А Рождество – хуже всего. Потому что Рождество посвящено детям – адвент-календари, рождественские гимны, походы к Санте, вертепы. Младенец Иисус – от него никуда не деться. И потому в то первое 25 декабря, охваченная жалостью к себе и гневом на безжалостное праздничное веселье, я убила Рождество. Зажгла камин в гостиной и одно за другим отправила в огонь все рождественские украшения, что были в доме. Бросила туда все рождественские открытки, все полученные подарки – даже не распечатав. Я пялилась в огненный ад, наблюдала, как сворачивается и крошится бумага, тает пластик, разлагается фольга и взрывается на осколки стекло. И я пила водку. Много водки. Пришел Эдвард и обнаружил, что я выпила уже полбутылки и собираюсь отправить в огонь большую пуансеттию, подаренную соседом из лучших побуждений. Эдвард никому ничего не рассказал. Но предупредил, что если еще хоть раз застанет меня в таком виде, то расскажет всем не только что я напилась и поджигала вещи, но и что я обмочила штаны и меня вырвало на ковер. Я в этом сомневаюсь, но сказать наверняка не могу, так что пришлось поверить Эдварду на слово и переключиться на уличные костры.

Когда я была маленькой, елку всегда отдавали в мое распоряжение. Папа накручивал на ветви гирлянду, вешал на верхушку ангела и передавал дерево мне. Я – единственный ребенок двух единственных детей. Когда я появилась, родители были в восторге, я бы даже сказала, в чрезмерном. Не сказать, чтобы я была избалованной, но меня растили, так сказать, на очень длинном поводке. Энергичный ребенок, полный странных идей и ярких мечтаний, я в одиночку разыгрывала спектакли и пантомимы перед родителями, куклами и плюшевыми медведями, а мои воображаемые друзья превосходили числом реальных. Подозреваю, что мои прекрасные, чувствительные, консервативные родители были изумлены сумасбродной и эксцентричной дочерью, созданной комбинацией их генов. Когда я заканчивала наряжать елку, она обычно выглядела словно взрыв на фабрике мишуры, а однажды я украсила ее прищепками для белья. Но надо отдать папе и маме должное – они никогда ничего не переделывали. Не дожидались, пока я свернусь калачиком и засну, чтобы придать елке более традиционный рождественский вид.

В этом году я собираюсь украсить елку для Габриеля, чтобы немного заполнить зияющую пустоту, скрыться от воспоминаний, которых у нас так и не появилось, о рождественских вечерах, которых у нас так и не было. И с надеждой, что, может быть, однажды меня еще ждет по-настоящему счастливое Рождество.

13

Элис

Элис была очень осторожным водителем. Особенно если в машине находился Мэтти. А сегодня она не знала дороги и оттого была еще осторожнее, чем обычно.

– Давай, мам! Я же опоздаю.

Мэтти на пассажирском сиденье наклонился вперед, словно его поза могла ускорить движение. Они ехали на футбольный матч в школу на другом конце города, и Мэтти был в команде. До начала оставалось сорок пять минут, но Мэтти нужно было приехать заранее, хотя бы за полчаса. Элис смотрела на дорожные знаки сквозь грязное стекло, пытаясь сосредоточиться. Хорошо хоть дождь прекратился. Остановившись перед светофором, Элис попросила Мэтти снова зачитать, как ехать. Наконец! Она увидела впереди название одной из нужных улиц. Мэтти нетерпеливо топал ногами. Ему не терпелось начать водить самому, но он бы не хотел, чтобы его учила мама. Она ездила слишком медленно, слишком осторожно. Наверное, она заставит его нарезать круги по парковке первые полгода.

Они подъехали к школе на последних минутах, и Элис едва успела припарковаться, когда Мэтти выскочил из машины и побежал, закинув сумку за плечо. Элис осталась в машине. Не было никакого смысла выходить на улицу и ждать на холоде. К тому же она может наткнуться на кого-нибудь из других родителей, и придется вести светскую беседу. Элис предпочитала быть в одиночестве. Она включила радио. Детский хор пел рождественские гимны. У Мэтти был прекрасный голос, но в прошлом году его исключили из школьного хора, когда мальчишеское сопрано начало ломаться из-за наступления пубертата. В любом случае, он быстро рос, и попинать мяч или погонять на велосипедах с друзьями стало ему куда интереснее, чем репетировать тройные гармонии перед местным музыкальным фестивалем. Элис снова завела машину и включила печку. Становилось действительно холодно. Пока она пыталась найти в сумке перчатки, ей на глаза попался коричневый конверт, который она кинула туда, не открывая, когда он пришел с утренней почтой. Желудок сжался, как на качелях, когда один из детей опускается вниз. Она боялась, что старая жизнь наконец настигла ее. Пришло время расплаты за содеянное. Но Элис не хотела портить Рождество. Она откроет конверт после Нового Года. К тому же, может быть, там вообще ничего нет. Все будет нормально.

Снова пошел дождь – не сильный, но достаточный, чтобы промочить насквозь. Он стучал по крыше машины и рисовал водянистые закорючки на лобовом стекле. Элис посмотрела на часы и вздохнула. Двадцать минут до матча, а потом еще девяносто минут придется стоять на краю поля и мерзнуть, болея за Мэтти. Элис предпочла бы посетить в Рождество спектакль или концерт с его участием. В отличие от Элис, Мэтти был прирожденным артистом и любил находиться в центре внимания. Трактирщик в его исполнении имел огромный успех, когда он экспромтом заявил Иосифу: «Вы не знаете, что сегодня Рождество? У нас это самое занятое время года!» Элис натянула перчатки и застегнула горло парки.

Ну и ладно. Она утешала себя мыслью, что сегодня вечером, после чая, они будут наряжать елку. Искусственную, но выглядит она ничуть не хуже настоящей, зато без дурацких иголок по всему ковру и неудобств с утилизацией после праздников. Они всегда украшали елку вместе, и Элис любила делить эту Рождественскую традицию с сыном. Когда Мэтти был маленьким, Элис ждала, пока он отправится в кроватку, и перевешивала украшения в более равномерном порядке. Он вешал их лишь туда, докуда мог дотянуться, но теперь вырос выше Элис и сам надевал на верхушку звезду.

Матч закончился со счетом ноль – ноль. Мэтти забил единственный гол, но его не засчитал судья, который преподавал в школе принимающей команды. Мэтти по-прежнему сердился на ужасную, по его мнению, несправедливость, когда забросил на заднее сиденье спортивную сумку и хлопнул дверью машины. Элис не знала, справедливым ли было решение судьи, но была абсолютно уверена, что желтая карточка, которую он показал ее сыну после длительного и агрессивного протеста, была назначена совершенно справедливо. Она заметила, что некоторые родители тайком на нее поглядывали, и почувствовала, как краснеют щеки. Мужчина, стоявший рядом с ней, отец одного из мальчиков, игравших в команде с Мэтти, обескураженно покачал головой.

– Чертов судья, похоже, совсем ослеп! Ваш мальчик забил нормальный гол.

Элис была до нелепости благодарна ему за поддержку.

Мэтти плюхнулся рядом с ней на пассажирское сиденье с мрачным видом. Но сегодня она не хотела с ним ругаться.

– Чертов судья, похоже, совсем ослеп! – повторила она.

Мэтти очень редко слышал, чтобы она ругалась, и прекрасно знал, что она почти ничего не понимает в правилах футбола. Ухмылка, которую он пытался сдержать с подростковой гордостью, наконец прорвалась наружу, и шторм утих.

– Может, поедим на полдник рыбу с картошкой?

Элис пристегнула ремень безопасности и повернула ключ зажигания.

– Конечно.

14

Маша



Мне кажется блаженством умереть,
Забыть свои страданья и обиды…[4]

Светлой памяти Мэри, обожаемой дочери Мод и Фрэнсиса
Она наконец избавлена от боли и мирно спит среди ангелов


Я часто задумываюсь о малютке Мэри. И надеюсь, что, наконец избавившись от боли, она занимается чем-то поувлекательнее мирного сна среди ангелов. Мне нравится думать, что она танцует, или скачет на батуте, или катается с ангелами на пони. Ее могила – одна из многих, которые я посещаю регулярно, на надгробном камне вырезаны лилии, и сегодня он сияет в серебряном солнечном свете последнего дня уходящего года. Сама могила украшена белой мраморной фигурой спящего ребенка, за которым наблюдают два ангела. Каждый нежный завиток на ее головке любовно вырезан из холодного твердого камня, и кажется, их вот-вот колыхнет мягчайший бриз. Сегодня, как обычно, я не могу удержаться и глажу ее спящую голову. Кажется, будто ее может разбудить легчайшее прикосновение – так близка к жизни и так давно мертва.

Разумеется, строки Китса вырваны из контекста. Вообще-то, он размышляет о самоубийстве. В том же самом стихотворении он пишет: «Смерть мне мнится почти легчайшим счастьем на земле».

Я тоже.

С тех пор, как погиб мой любимый мальчик, я думала об этом несколько раз. Не в причудливом и романтическом смысле, описанном Китсом, а просто как о самом практичном варианте. Просто прекратить проживать жизнь, которая мне больше не нужна. Я никогда не хотела детей. Мой сын был незапланированным, а его отец не стал любовью всей моей жизни. Они оба были ошибкой. Но если один утратил свой блеск быстро, как рождественская мишура на Новый Год, то второй зажег неожиданную искру страха и наслаждения. Я боялась нашей встречи. Но беспокоилась напрасно. Мой страх, словно песчинка в раковине, превратился в любовь, чистую и идеальную, как жемчужина, едва я увидела его сморщенное личико. Он был ангелом, и я назвала его Габриель. Но я не родилась заново и не превратилась за одну ночь в идеальную няню. Я не собиралась «остепениться», жить размеренной жизнью и по-прежнему не слишком любила детей, но этот крошеный мальчик стал моей жизнью. Я неистово полюбила его, компенсируя то, что недостаточно сильно обрадовалась ему сначала.

Его смерть стала моим апокалипсисом.

На смену первой, жгучей боли пришли дни темноты, упадка, оцепенения, а потом агония вернулась. И так началась бесконечная, неудержимая карусель. Мучительные дни ада на земле, когда я плакала до тошноты и крови в горле, сменялись бесчувственными днями смерти заживо, когда я даже не могла выбраться из кровати. Когда Габриель умирал, меня не было рядом. Я подвела его. И никогда не узнаю, звал ли он на помощь, боролся ли. Случилось ли все быстро и безболезненно или медленно и мучительно. Именно незнание терзало меня и грозило лишить рассудка, и поэтому я выяснила как можно больше. Я стала экспертом по утоплению.

В следующем году нужно уделить больше внимания плаванию.

Чудесное кладбище, где похоронена малышка Мэри, было открыто в 1855 году. Я в курсе, потому что изучала его историю. Я провожу здесь так много времени, что решила принести пользу. Я собираюсь стать волонтером, «Другом кладбища». Учитывая мою природную нелюбовь к сборищам, я не хочу вступать ни в какие комитеты, а просто делать что-нибудь, желательно в одиночку, и быть полезной. Вполне представляю себя в качестве гида, буду показывать кладбище людям и рассказывать об особо интересных могилах. Но прежде, чем предлагать свои услуги, я хочу убедиться, что справлюсь с работой. И теперь пытаюсь продумать экскурсию. Например, можно начать с объяснения, что кладбище было спланировано, чтобы выглядеть «натурально», с извилистыми дорожками и естественной рассадкой деревьев – была задача создать ландшафтный парк, но с элементами уютного и привычного церковного двора, соответствующего викторианским понятиям о созерцательных могилах и одомашненных мертвых. Возможно, мне придется найти способ рассказать об этом поувлекательнее, если я не хочу, чтобы мои туристы заскучали до смерти, едва зайдя в ворота кладбища.

Наверное, родители Мэри приходили к ней каждую неделю, чтобы ухаживать за могилой. Должно быть, это приносило им какое-то утешение, и я невольно им завидую. Но теперь она – часть и моей семьи. «Семьи с Того Света», как называет Эдвард людей, чьи могилы я посещаю постоянно. Я взяла их под опеку за эти годы, одного за другим, по разным причинам. Некоторых – потому что была тронута мелкими деталями на могильном камне, других – потому что восхищена красотой их памятника, а могилы третьих выглядели такими покинутыми и давно забытыми, что явно нуждались в посетителе. И все потому, что у моего собственного сына могилы нет.

Второй мой сегодняшний визит – к Милому Малышу Колину, который умер в возрасте одиннадцати лет в 1913 году и хотя бы избежал боли от потери отца двумя годами позже в кошмаре окопов Первой Мировой войны. Его камень увенчан венком из маргариток, и на нем высечены слова: «Души праведников в руках Господа». Будем надеяться.

Саппер В. В. Ральф похоронен в конце одного из рядов могил, вертикально идущих от часовни в сторону парка. Я посещаю его от имени его матери, Сары, которая, несомненно, уже и сама отошла в мир иной – на случай, если она вдруг не смогла с ним воссоединиться. Саппер Ральф умер в Месопотамии в 1917 году, от теплового удара, в возрасте двадцати двух лет. Его предали земле на британском кладбище в Багдаде, но сомневаюсь, что у Сары или его отца, Томаса, была возможность поехать к нему туда, и поэтому они воздвигли памятник на моем кладбище. Я представляю их молодого сына в бреду лихорадки, мечтающего о прохладных, утешительных руках матери на лице и стакане ледяного домашнего лимонада, пока он умирал на пропитанных потом простынях военного госпиталя в тысячах миль от дома. Разумеется, не исключено, что Сара была жуткой крикливой теткой, а Саппер Ральф мечтал о большой кружке пива и последней страстной ночи с какой-нибудь пышногрудой Глорией. Но я могу составить о них мнение лишь по немногим намекам, что у меня есть, – со вкусом оформленная могила и трогательные слова в его память.

Становится прохладно, и я собираюсь домой. Эдвард устраивает сегодня вечеринку, и мы с Хайзумом оба приглашены. Впервые за долгое время я с радостью предвкушаю Новый Год. И вообще, впервые за долгое время я пытаюсь чего-то ждать, а не тосковать по прошлому. Еще один напрасно потраченный год почти ускользнул прочь, но я решила, что следующий год будет другим. Хайзум поднимает голову – откуда-то прилетает обрывок мелодии. Он поворачивается в поисках источника звука, тянет меня за собой. Вдалеке, на высокой части кладбища, виднеется отдаленная фигура с раскинутыми руками и поднятой вверх головой. Поет. Она поет. Похоже на Салли. Я слишком любопытна, чтобы уйти, но приближаюсь к ней по круговому маршруту, чтобы не навязываться или (не дай бог!) не показаться излишне любопытной. Это действительно Салли. Похоже, она адресует свое выступление группе итальянских могил, покрытых фонариками и яркими шелковыми цветами, и взаимодействует с надгробиями, словно они – ее зрители. Мелодия мне знакома, но слова итальянские, кроме внезапных и неуместных английских ругательств. Странная, но по-своему красивая сцена. Я не знаю, остаться или тихо ускользнуть. Когда Салли берет особенно высокую ноту, Хайзум решает подпеть, запрокидывает голову и завывает, как банши, что лишает нас всякого шанса незаметно уйти. Салли видит нас и здоровается со мной легким кивком, но она полностью погружена в музыку, и Хайзум продолжает аккомпанировать с большим энтузиазмом. Когда они достигают финального крещендо, вороны врассыпную взлетают в небо из-под сени одной из пихт, и Салли низко кланяется под аплодисменты их крыльев.

Вороны улетают в сторону парка, Салли берет с одной из могил красную розу, поднимает с земли сумку и направляется к нам. Солнце опустилось совсем низко, и свинцовые облака подсвечены золотом. Хайзум приветствует Салли с обожанием, припасенным для всех, кого он ассоциирует с едой, и пытается засунуть нос в ее сумку в поисках хлеба.

– Глупый кобелина.

Она гладит его по голове и достает для него сухарик. Протягивает мне розу и берет меня за руку – от неожиданности я не сопротивляюсь, – а потом выводит из парка.

– Вы прекрасно пели, – говорю я ей.

– Он тоже! – отвечает она, кивая на Хайзума.

Вообще-то, эта женщина должна до чертиков пугать меня. Она кричит и ругается, поет мертвецам, крадет цветы с могил и явно не в своем уме. А теперь она меня трогает (помните мою нелюбовь к неуместным объятьям?). Но, кажется, она мне нравится. Она похожа на непослушную лучшую подругу из школы – она вечно втягивает тебя в неприятности, но ты все равно ее прикрываешь. Может, мы сможем работать вместе – мои экскурсии по кладбищу могли бы дополняться музыкальными интерлюдиями от Салли. В парке на траве нас ждут вороны, и Салли бросает им хлеб, словно сеет семена. Когда ее сумка пустеет, на улице становится темно, и притихший парк засыпает под покрывалом теней. Я прощаюсь с Салли на автобусной остановке и желаю ей счастливого Нового Года. Она наклоняется, целует Хайзума в голову, поворачивается и машет мне рукой.

– Идите нахрен и похлопайте в ладоши!

Лучше и не скажешь.

15

Сегодня температура воды 6,3 градуса, и этим утром я плаваю, а не тону. Я проплываю десять бассейнов, а потом награждаю себя чашкой кофе и черничным маффином, прежде чем отправиться на работу. С тех пор как меня постигла эпифания[5] на ужине у Епифании, я пытаюсь измениться. Рождество было непростым, как всегда, с воспоминаниями, разделенными на «до» и «после». Даже счастливые моменты, когда мой мальчик был еще жив, теперь обрамлены черным, словно траурной лентой. Но настал новый год, и теперь все будет иначе. Это не просто. Я по-прежнему зависима и порой поддаюсь беспощадной страсти. И тогда я сжимаюсь под водой, в глубокой части бассейна. Но не сегодня. Сегодня жгучая, ледяная вода на голой коже бодрит, с каждым движением напоминая мне, насколько я живая. И какое это везение. В бассейне всего несколько других пловцов. Епифании бы очень понравился мужчина, который плавает на соседней дорожке. Широкие плечи, мощные ноги, он, как бы она сказала, бороздит воду, словно олимпиец.

Наслаждение от плаванья в ледяной воде опьяняет, и я немного расстроена, когда заканчиваю дистанцию, но кончики пальцев уже начинают белеть, и пора вылезать. Высушившись и одевшись, я заказываю завтрак у Фло, сотрудницы кафе при бассейне.

– После плаванья в такой ледяной воде нужно съедать огромную яичницу с колбасой, – восклицает она, наливая мой кофе со вспененным молоком. Фло относится ко всем с материнской заботой и раздает непрошеные советы всем посетителям одинаковым безапелляционным тоном.

– Думаю, это вам и стоит заказать, – говорит она человеку, который стоит за мной в очереди. Это олимпиец.

– В другой раз, Фло, – с улыбкой отвечает он.

– Ты всегда так говоришь. Дай угадаю – американо с собой?

Я несу свой заказ к столику с видом на бассейн, пока Фло готовит его напиток. Вынуждена признать, я расстроена, что он заказал навынос. В одежде он выглядит так же хорошо, как и без нее, а в тоне его голоса есть что-то очень теплое. Теплое в смысле «сексуальное». Я вдруг понимаю, что пялюсь, и переключаю внимание на книгу по вокалу, которую ношу с собой на случай появления австралийки. Лениво переворачивая страницы, я вспоминаю, как Салли пела итальянцам на кладбище. Я совершенно не эксперт, но, насколько могу судить, поет она очень хорошо. Салли меня неумолимо притягивает. Каждый раз, когда я прихожу в парк или на кладбище, я невольно ищу взглядом ее потрепанную фигуру среди темных деревьев или могильных камней, надеясь, что она заговорит со мной или, если ее речь, как это бывает, смешается, просто пройдется рядом. Ее причуды действуют на меня успокоительно, словно оправдывают или хотя бы преуменьшают мои собственные.

Когда олимпиец уходит со стаканом кофе в руке, Фло подходит, чтобы вытереть идеально чистый столик рядом со мной.

– Он тебе как раз подойдет, – сообщает она, подмигивая. Как я и говорила: непрошенные советы. Я краснею.

16

Элис

Когда холодное, бархатное лекарство потекло по ее венам, она откинулась назад, на мягкое сиденье. Коричневый конверт, который она отказалась открывать до Рождества, привел ее в ужасное место. Возможно, это начало разрушения ее тщательно выстроенного мира. Она постарается скрывать это от Мэтти как можно дольше, но прошлое наконец настигло ее, и теперь придется заплатить страшную цену. Здесь и сейчас ускользнуло куда-то прочь, и ее разум засосало назад, в вакуум, пока он не попал в сеть, сплетенную из воспоминаний далекого прошлого.

Как она целовала темные влажные завитки и считала крошечные пальчики на руках и ногах, когда впервые взяла Мэтти на руки. Медсестра улыбнулась и сказала, что он весит 3200 граммов…

Далекое весеннее утро, Мэтти плачет у реки. Она поцелуями сушит его слезы, горячие и соленые. Кусочки хлеба для кормления уток все еще зажаты в его пухлых детских пальчиках, вместе с маленьким белым перышком…

Мэтти в школьном блейзере, слишком большом – самом первом. Блестящие черные ботинки и серые носки, натянутые до худых коленок. Так счастлив, что наконец идет в школу. До того момента она не хотела его отпускать и, возможно, держала слишком близко. Только он и она. Но в тот день она поняла, что должна отпустить его. Весь день она ждала, когда он вернется…