– Скорее всего, к адвокату Веры Крокетт, – говорит он. – У вас есть время заехать сюда и дать мне показания? Насколько я понимаю, когда мисс Проктор получила звонок от Веры, вы находились в той же самой комнате. Я хотел бы получить ваше описание происходящего, а также список того, что вы делали и где находились в последние сорок восемь часов.

Голос его звучит дружелюбно и рассудительно. Мне это не нравится, и я ему не доверяю.

– Конечно, – отвечаю. – Сегодня, попозже, когда Гвен вернется. Я не могу оставить детей одних.

– Конечно. – Он делает паузу. – Значит, вы приехали все вместе?

– Семейная поездка. Возможно, на обратном пути мы посетим лес.

Почти наверняка нет, но это дает нам хороший предлог. Если Гвен не упомянула о том, почему мы покинули Стиллхауз-Лейк, я не хочу, чтобы он копал в этом направлении. Я надеюсь, что съемочная бригада Миранды все еще в Нортоне. Они-то могут рассказать многое. И кое-что из этого может даже быть правдой.

– Хорошо, – говорит он. – Может быть, в два? Вас это устроит?

– Я перезвоню вам. Мне просто нужно сначала увидеть Гвен.

Мы вежливо завершаем разговор, и я нахожу на том же прикроватном столике записку Гвен с телефонными номерами двух адвокатов, присланными Кецией. Звоню по первому номеру, и автоответчик старческим голосом извещает меня, что адвоката нет в офисе.

По второму номеру трубку снимает секретарь и деловито говорит:

– Офис Гектора Спаркса. Это миссис Полл. Чем могу быть полезна?

Есть в этом что-то, что слегка ставит меня в тупик, и лишь через секунду я понимаю, что именно. «Миссис Полл». Немногие офисные работницы в наши дни представляются по телефону таким образом. Обычно они просто называют свое имя.

– Здравствуйте. Я хотел узнать, не назначена ли у мистера Спаркса встреча с женщиной по имени Гвен Проктор? Она намеревалась поговорить с ним. Она сейчас там?

– Могу ли я узнать, кто звонит? – Голос ее звучит очень напряженно.

– Сэм Кейд, – отвечаю я.

– Мне очень жаль, мистер Кейд, но все встречи мистера Спаркса строго приватны, и я не могу подтвердить ваш запрос.

– Тогда могу я поговорить с ним?

– Боюсь, что нет, – заявляет она. – Он попросил меня, чтобы его не тревожили. Однако я передам ему, что вы звонили.

– И если Гвен там, пожалуйста, попросите ее позвонить мне, – говорю я. На это она никак не реагирует. – Спасибо.

– Пожалуйста, – отвечает миссис Полл без малейшей теплоты и вешает трубку.

Я снова открываю межкомнатную дверь. Ланни лежит на своей кровати, надев наушники; вид у нее жалкий. Увидев меня, она поворачивается ко мне спиной. Я ни на чем не настаиваю.

– Коннор, – говорю я, – ты можешь кое-кого поискать для меня? Провести небольшое исследование?

– Конечно.

– Гектор Спаркс, – называю я имя. – Он адвокат, живет здесь, в городе. Я просто хочу узнать побольше, прежде чем…

Прежде чем что? Для этого нет никакой подлинной причины, но что-то в этом разговоре насторожило меня. Так же, как в беседе с Беном Фэйруэзером. Может быть, это просто сама обстановка в городе. Пропавшие девушки. Убитая мать и арестованная дочь. Вулфхантер выглядит небезопасным для Гвен. И у меня возникает чувство, будто я бросил ее одну в опасности.

– Хорошо, – отвечает Коннор. – Сейчас займусь.

Примерно через пятнадцать минут он сообщает, что Гектор Спаркс – действительно адвокат, проживающий в Вулфхантере. Называет мне адрес. Отец Гектора тоже был юристом. Коннор находит пару статей в местной газете и показывает их мне. Статьи старые, поскольку местная газета закрылась несколько лет назад, но содержание их кажется на удивление нормальным. В одной из них даже есть фотография, на которой изображен неожиданно красивый и большой дом, выстроенный, похоже, куда более прочно и основательно, чем большинство частных домов в Вулфхантере. Это старый дом, возведенный, вероятно, в начале двадцатого века. Перед ним расположилось семейство: старик в кресле на колесах, рядом с ним стоит его высокий сын. Мать и дочь также присутствуют на фото, но они где-то сбоку, явно просто посторонние на важном моменте в жизни мужчин. Лицо матери не выражает ничего, дочь смотрит в сторону. Странный снимок для размещения в газете, пусть даже в такой любительской публикации. Статья написана неуклюжим языком; она объявляет о том, что отец – Дональд – уходит в отставку и что адвокатский бизнес наследует его сын Гектор.

О женщинах упомянуто лишь в подписи к фотографии: «…а также его жена и дочь». Датирована статья 1992 годом, однако ощущение от нее такое, словно ее писали в пятидесятых годах.

Но смысл в том, что Гектор Спаркс действительно адвокат и мне не следует беспокоиться за Гвен.

И все же я беспокоюсь.

Пишу ей текстовое сообщение. Даже если ее телефон в беззвучном режиме, обычно она отвечает через несколько минут.

А потом я выпрямляюсь, глядя в телефон, потому что, пока я звонил, мне пришло голосовое сообщение.

Я знаю этот номер на память. Это номер Миранды Нельсон Тайдуэлл, и, посмотрев на экран, я сразу же ощущаю себя так, словно падаю с обрыва в бездну.

– Послушай, – говорю я Коннору, – мне нужно еще раз кое-куда позвонить. Я буду в соседнем номере, ладно?

Он кивает, не отрывая взгляд от страницы, но когда я иду прочь, мне кажется, будто парень смотрит мне вслед. Вероятно, замечает моё напряжение.

Выхожу быстрым шагом в нашу с Гвен комнату и делаю несколько глубоких вдохов. До меня доходит, что здесь слишком тепло, поэтому я снова включаю кондиционер.

А потом делаю звонок, который отправит меня прямиком в ад.

Миранда не здоровается. Она никогда не здоровается.

– Сэм, ты прослушал мое сообщение?

– Нет, – отвечаю я ей. Когда я разговариваю с этой женщиной, голос мой звучит по-другому. Я не помню, всегда ли было так. – Какого черта ты творишь?

– А по-моему, истинный вопрос заключается в том, какого черта творишь ты, Сэм. Ты живешь в ее доме, спишь в ее постели. Это, вне всякого сомнения, самая чудовищная и извращенная вещь, о которой я слышала за много лет, а это, Бог свидетель, кое о чем говорит.

Ее голос… Это одновременно мед и лед. И еще намек на хрипотцу; когда Миранда лечилась от нервного срыва после гибели ее дочери, она кричала так много, что голос ее навсегда изменился. Это лишь поверхностный признак того, насколько с ней все неправильно, намек на ту бездну, что лежит под этой поверхностью.

Миранда богата. Мультимиллионерша, бывшая жена управляющего хеджевым фондом. Бывшая участница Женской благотворительной лиги, которой все в жизни преподносилось на серебряном блюдечке… до того дня, когда ее дочь, Вивиан, пропала из торгового центра. Вторая из известных жертв Мэлвина Ройяла.

Когда я вернулся из командировки, Миранда встретила меня в аэропорту. Я все еще был в военной форме. Она выглядела как безупречно сработанный манекен, облаченный в дизайнерскую одежду, и держала в руках табличку с моим именем.

«У нас есть кое-что общее, мистер Кейд, – сказала она. – Моя дочь и ваша сестра. Разрешите подвезти вас. Нам нужно поговорить».

В тот момент своей жизни я был потрясен, измучен, зол, опустошен и уязвим. И Миранда была куда в худшем состоянии, чем я. Токсичные отношения, которые установились между нами… я видел ее неопрятной, непричесанной, в одежде, вонявшей многодневным запоем. Я приносил ее обратно в ее трехэтажный особняк площадью в шесть тысяч квадратных футов и помогал ей добраться до туалета, когда ее тошнило. Я выслушивал ее припадки ярости. Я учил ее стрелять.

Вместе мы творили ужасные вещи.

– Где ты добыла этот номер? – спрашиваю я ее. Это не самый срочный вопрос, но единственный, который я могу задать сейчас.

– Деньги и связи, – говорит Миранда, и я слышу в ее словах усмешку. Так она отвечает на большинство вопросов. – Я знаю, ты не дома. Я побывала там вчера вместе с моей съемочной бригадой. И оставила записку. Даже подписалась, видел? Ты сказал ей об этом?

Я не сказал. Я взял эту чертову записку и пропустил ее через шреддер.

Я не отвечаю, и она продолжает:

– Где именно ты прячешься, Сэм?

– Я не прячусь. – Это как минимум наполовину правдиво. – И нам не о чем говорить – за исключением того, когда ты намерена отвалить подальше и оставить нас в покое.

– «Нас». – Презрение и насмешка, звучащие в этом слове, подобны удару хлыста. – Боже мой, Сэм, ты серьезно? Ты с ума сошел.

– Это не твое дело, – говорю я. – Возвращайся домой, в Канзас-Сити, Миранда. Оставь это.

– Я продала дом в Канзас-Сити. Я занимаюсь… как это нынче модно говорить? Сёрфингом недвижимости. Хотя, надо признать, я провела весьма неприятную ночь в этом местном отеле в Нортоне и не хочу больше останавливаться там. Насколько я понимаю, в Стиллхауз-Лейк можно снять довольно неплохой дом. Может быть, ты порекомендуешь мне тот, в котором жил прежде?

Я не отвечаю. Не могу. Мысль о том, что Миранда, с ее миллионами, которые она может свободно тратить, с кучей свободного времени, которое она тратит на ненависть, Миранда, подобная ядовитому пауку, окажется на расстоянии удара от нас… это искренне ужасает. Я знаю Миранду. Знаю, что она была вне себя, когда я оставил ее. Если она бросила свою прежнюю жизнь в Канзас-Сити, весь этот тщательно созданный уют, всех своих сторонников и сочувствующих ей друзей… то бог весть, что она замышляет.

– Ты не ответил мне, – говорит она. – Может быть, ты играешь в какую-то игру, притворяясь, будто состоишь в отношениях с ней? Я очень надеюсь, что это так, потому что от альтернативы меня тошнит.

– Хватит об этом, – говорю я. – Перестань.

– Так это правда? Ты действительно спишь с ней? Черт возьми, она была женой Мэлвина Ройяла! Причиняй ей боль любыми средствами. Но не смей так унижать себя!

Я не хочу говорить с Мирандой о Гвен. Мое прошлое – это ядро для сноса здания. Я всегда знал, что оно рано или поздно ударит по мне. Я лишь не представлял, насколько болезненным будет этот удар.

– Я скажу это только один раз и повторять не буду, – говорю я, – так что поверь каждому моему слову. Если ты придешь за ней, тебе придется пройти через меня. Если ты хоть как-то попытаешься причинить вред этим детям – я прикончу тебя. Они не заслуживают этого. И Гвен, и дети – они невиновны. Просто оставь их в покое. Просто остановись.

Миранда молчит так долго, что мне кажется, будто я и вправду достучался до нее. Потом произносит:

– Она действительно запудрила тебе мозги. Боже мой, она отлично умеет заставлять мужчин, адекватных во всем остальном, поверить ей – включая тех, кто судил ее… Мы клялись, что заставим ее поплатиться. Я думала, ты веришь в это.

В ее голосе звучит что-то похожее на жалость ко мне.

Она права. В то время, когда встретил ее, я верил каждому слову из того, что она говорила. Я преодолел это, но в жизни Миранды ничего не изменилось. Она застыла в янтаре своей скорби и гнева, одержимая местью за смерть дочери.

Но я не могу жить местью. Я не хочу этого – больше не хочу. Даже после того, как я прочитал дневник Кэлли… особенно после этого, потому что вижу: если я шагну за край этого обрыва, то стану таким же, как Миранда – сломленным, пустым изнутри; и эту пустоту будет наполнять только ярость.

Я не хочу причинить ей боль, когда говорю:

– Мне жаль тебя, Миранда. Мне тебя очень жаль. – Но, судя по резкому, свистящему вдоху на другом конце, это ее задевает. Сильно. – Пожалуйста, остановись. Я прошу тебя – пожалуйста. Если между нами когда-нибудь были какие-то чувства, пожалуйста, не делай этого.

– Я разговариваю с тобой лишь потому, что между нами действительно были эти чувства, – отвечает она. – Даю тебе единственный шанс. Ты заслуживаешь большего. Даже если не будешь мне помогать – просто уйди от этой женщины. Или, клянусь, ты дорого заплатишь за это. Очень дорого.

Я вспоминаю, как Гвен плакала в моих объятиях. Как просыпалась от кошмаров, о которых не могла рассказывать. Как защищала своих детей, несмотря на грозящую ей самой опасность. И как спасала меня. Гвен не идеальна – по любым меркам. Но она куда более настоящая, живая и человечная, чем Миранда, чья злоба – единственное, что заставляет ее разбитое сердце стучать.

– Хорошо, ты можешь считать, что дала мне шанс, если это позволит тебе крепче спать по ночам, – говорю я. – И если ты явишься ко мне, можешь попробовать взыскать свою долбаную высокую цену.

Я обрываю звонок. Вероятно, это злит ее; Миранда не против ругательств, но только тогда, когда ругается она. К тому же она нарцисс – терпеть не может, когда ее игнорируют. Всю свою жизнь прожила в золотой коробочке, укутанная ватой, с ней обращались бережно, точно с хрупким сокровищем; и когда на нее обрушилась реальность, она сумела лишь поверить в то, что ее боль, ее потеря тяжелее и важнее, чем чьи-либо еще. И это не изменится никогда.

В прошлом я испытывал к ней что-то. Не нежность. Не любовь. Просто общее заблуждение, которое выражалось в жестокости, почти более интимной, чем любовь.

Миранда Тайдуэлл вернулась. И я знаю, что она не уйдет. И все, что я построил, все, что я люблю, вот-вот рухнет у меня на глазах.

– Сэм?

Я поднимаю взгляд. В дверях нашей с Гвен комнаты стоит Ланни.

В руке она держит телефон. Поворачивает экран ко мне, и я вижу на нем открытый звонок. Она протягивает телефон мне.

Я подношу его к уху, и голос Миранды произносит:

– Ты действительно считал, что это будет так легко?

Я знаю, что Ланни увидела, как я вздрогнул. Быстро поворачиваюсь к ней спиной и говорю:

– Ты только что позвонила на телефон ребенка, чтобы сказать это… Что ж, я понял, поверь. Какого черта тебе нужно? Чего ты добиваешься?

– У меня есть все ваши номера, – заявляет она. – Может быть, мне лучше позвонить Джине, или же ты предпочтешь вылезти из укрытия и поговорить со мной лицом к лицу?

Она упорно называет Гвен только по старому имени. Я с трудом сглатываю. Меня трясет, я чувствую это.

– Ты где?

– Снаружи, на парковке перед вашим мотелем, – говорит Миранда. – Во взятом напрокат «Бьюике». Определенно не мой стиль, но, понимаешь, тут трудно арендовать «Лексус».

Черт, черт, черт! Она отследила наши телефоны. Конечно, она это сделала: в последнее время мы слишком небрежно относились к их смене. А если она заполучила наши номера, то отследить наше местоположение ей было раз плюнуть. Нортон не так уж далеко, а мы застряли в этом мотеле, словно сидячие мишени.

– Я мог бы потребовать твоего ареста за преследования, – говорю я.

– Правда? – Она смеется полубезумным смехом. – И ты собираешься объяснить полиции, что именно нас связывает? Может быть, заодно сознаешься во всех незаконных вещах, которые делал, пока был со мной? Насколько я помню, в их число входит и преследование.

Я оглядываюсь через плечо. Ланни все еще здесь; она хмурится, пытаясь расслышать разговор. Подхожу и закрываю дверь, пытаясь как-то разрулить происходящее.

– Уезжай, – говорю я Миранде.

– Нет. Ты не просто подвел меня, Сэм. Ты предал свою мертвую сестру, мою мертвую дочь и всех этих остальных мертвых девушек тоже. Вот какой ты подлец. И какой ты презренный трус. Выходи и встреться со мной.

Я подхожу к двери, ведущей на парковку. Касаюсь дверной ручки. Она теплая, словно кровь. Ее так легко повернуть… Заставляю себя остановиться и, все еще держась за эту клятую ручку, сгибаюсь и тяжело дышу, сопротивляясь желанию выйти туда, разбить окно в ее машине, сделать отбивную из этого поганого прокатного «Бьюика». Если не из женщины, сидящей в нем.

Потому что именно этого она хочет. Стычки, которая даст ей то, чем она сумеет воспользоваться.

– Сэм? – Я едва слышу ее сквозь звон в ушах. Господи… Она знает, на какие мои кнопки нажать. Она научилась этому за те годы, пока мы вместе лелеяли нашу боль, вскармливая ее ненавистью, спиртным и кровью из постоянно растравляемых ран. Она помнит это. – Чем дольше ты ждешь, тем хуже вам всем придется, понял?

Выпрямляюсь и открываю дверь. Да, вот она, Миранда, сидит за рулем синего «Бьюика» с включенным мотором. Она права, эта машина слишком проста по ее меркам, даже для поездки в глушь. Волосы Миранды уложены в безупречную прическу, макияж идеален. Я видел ее растерзанной, в отчаянии и слезах, рыдающей и кричащей. Но сейчас это та Миранда, которую видит публика. Миранда богатая, признанная многими и гордая этим.

Я не выхожу. Она сидит в машине. Мы смотрим друг на друга в течение долгих-долгих секунд, и между нами дрожит завеса горячего воздуха. А потом я подношу телефон к уху и говорю:

– С меня хватит.

Закрываю дверь и кладу трубку. Потом прислоняюсь спиной к деревянной двери и сползаю по ней на пол; так и сижу, словно живой щит между ней и детьми, потому что первым делом она придет за мной – должна. Я не знаю, чего жду. Выстрела через дверь, быть может. Я знаю, она на это способна.

Но я слышу лишь, как мотор «Бьюика» меняет частоту. Машина сдает назад.

А потом я слышу, как она уезжает прочь.

Ланни встревоженно стучит в межкомнатную дверь:

– Сэм! Сэм, ты в порядке?

Я встаю и открываю ей, потом протягиваю ее телефон обратно и говорю:

– Заблокируй этот номер. И сделай то же самое на телефоне Коннора, ладно? Я не хочу, чтобы вы разговаривали с ней.

– Кто она? – Ланни смотрит на меня настороженно, и я не могу сказать, что виню ее за это. Наверное, я выгляжу совсем не тем человеком, который выслушивал историю ее расставания. – Она… она же не…

– Прежняя любовница? – заканчиваю я за нее, потому что она, естественно, клонит к этому. Ланни кивает. – Нет. Просто кое-кто… кое-кто, с кем я когда-то работал.

– Но ты говорил с ней так сердито!..

– Да, эта работа закончилась плохо.

Не то чтобы она вообще закончилась. Миранда права в одном: рано или поздно мне придется встретиться с ней лицом к лицу.

И рано или поздно мне придется рассказать Гвен то, что я до сих пор скрываю от нее, – пока Миранда не рассказала это за меня.

9. Гвен

В Вулфхантере до любого места идти недалеко, даже по жаре. Гектор Спаркс обитает в роскошном старом доме, вероятно, одном из самых красивых в этом городе. При этом частном доме находится великолепно ухоженный сад, пестрящий цветами. Кусты подстрижены по линеечке. Даже каждый лист на деревьях занимает четко отведенное ему место. Поскольку я не представляю, каким образом у адвоката – даже в таком маленьком городишке – найдется столько свободного времени, чтобы ухаживать за подобным садом, значит, у него есть либо гениальный садовник, работающий круглыми сутками, либо супруга с талантом к выращиванию растений и кучей досуга. У входа на лужайку красуется до блеска надраенная – но при этом скромная – латунная пластинка, надпись на которой гласит: «Гектор И. Спаркс, эсквайр», – а ниже, еще более скромно: «Лицензированный адвокат». Он явно не из тех людей, кому нужно наклеивать свою фотографию на каждую садовую скамейку или давать рекламу в ночном эфире. Он должен брать высокие гонорары, чтобы позволить себе такой стиль жизни.

И при этом живет в Вулфхантере?

Интересно.

Я останавливаюсь, сверяюсь с адресом в своем телефоне и вижу, что пропустила пару звонков – покрытие в этом городишке скверное; оно то появляется, то исчезает через каждый квартал. Один звонок от Сэма, второй от Ланни. Сначала я выслушиваю голосовое сообщение от Ланни. Она, всхлипывая, рассказывает мне о том, что больше не может встречаться с Далией – я боялась, что именно так и случится. Я хочу перезвонить ей, вернуться к ней, но сначала переключаюсь на сообщение от Сэма. Он тревожится, не зная, где я нахожусь. Поэтому я звоню ему.

Сэм отвечает после первого же гудка.

– Гвен? – В голосе его звучит адское напряжение.

– Да, – отвечаю я. – Со мной всё в порядке. Собираюсь поговорить с адвокатом Веры Крокетт.

– Слава богу, – говорит Сэм, если мне не почудилось. Произносит он это слишком быстро и почти себе под нос. – Ладно, я пытался позвонить туда, но леди-дракон, которая отвечает по телефону адвоката, отказалась даже подтвердить мне, там ты или нет. Она только сказала, что у него встреча.

– И ты беспокоился, потому что… думаешь, что я не могу сама позаботиться о себе? – Это меня странно задевает.

– Нет, я беспокоился, потому что мы находимся в городе, где пропадают женщины. И я не хочу, чтобы ты попала в этот список, Гвен.

Теперь я очарована, но при этом слегка обижена.

– Ты серьезно думаешь, что я могу попасть в этот список?

– Нет. – Он делает глубокий вдох, потом выдыхает, словно не решаясь мне что-то сказать. – Коннор работает над тем, что ты ему поручила. От меня что-нибудь требуется?

– Просто присматривай за ними, – говорю я. – Спасибо. Я знаю, что ты защитишь детей, что бы ни случилось.

Я мало о ком могу сказать такое – если точнее, еще о двух людях; и, по правде сказать, я доверила присмотр за Коннором и Ланни Хавьеру и Кеции лишь потому, что Сэм не мог остаться с детьми. Он считает, что моя безопасность не менее важна… и я должна почаще напоминать себе об этом.

– С ними всё в порядке? – спрашиваю я, когда он не отвечает мне.

– У Ланни небольшой приступ разбитого сердца, – сообщает Сэм. – А энтузиазм Коннора в расследовании преступлений слегка пугает меня. Но они молодцы. Как обычно. – Я чувствую, как сжимается мое горло. У меня сильные дети, которые заботятся о других, несмотря на всё то, что случилось с ними. Они насторожены и внимательны, но, помимо этого, способны на подлинное сочувствие. Должно быть, это дар свыше, поскольку я не настолько самоуверенна, чтобы полагать, что они могли унаследовать это от меня.

– Сэм…

– Да?

– А с тобой всё в порядке? – спрашиваю я, потому что чувствую, что он что-то скрывает. Я слышу это напряжение, пусть даже не вижу его. – Что-нибудь случилось?

– Нет, – отвечает он, и на этот раз его голос звучит почти нормально. – Просто… у меня плохое предчувствие, так что будь осторожна. Пожалуйста.

– Буду, – обещаю я ему.

– Я хотел бы уехать отсюда сегодня.

– Но мы уже заплатили за ночлег.

– Знаю. Просто… – Сэм вздыхает без слов, но с явным раздражением. – Черт возьми, я не знаю даже, даст ли нам что-нибудь возвращение домой. Эти киношники не собираются отступать.

Долбаная Миранда. Неудивительно, что он на взводе.

– Ладно, давай останемся сегодня на ночь, а завтра решим, – говорю я ему. – Сэм, всё будет хорошо, я обещаю.

Он не спрашивает, с чего я вдруг берусь обещать такое, и я рада, потому что сама этого не знаю. Говорю ему, что люблю его, и он отвечает, что тоже любит меня.

Я лелею это тепло внутри себя, шагая по широкой чистой дорожке и поднимаясь по ступеням на веранду, окружающую дом. Между цветами лениво перелетают пчелы, собирая нектар; густой запах гиацинтов и роз собирается в опьяняющее облако.

Я звоню, и через десять секунд дверь открывает костлявая женщина средних лет, которая смотрелась бы куда более уместно в фермерском домке посреди прерии во времена экспансии на Запад – или, если давать этому настоящее определение, вторжения на Запад. Длинные волосы уложены узлом на макушке, угловатое лицо с резкими чертами; на ней полноразмерный фартук, из тех, которые надеваются на шею и доходят до колен. Это похоже на театральный костюм. Под фартуком она носит цветастое платье с высоким воротником и длинными рукавами, несмотря на летнюю жару.

– Да? – с подозрением спрашивает эта женщина, разглядывая меня так же пристально, как и я ее.

– Здравствуйте. Мне нужно поговорить с мистером Спарксом, – говорю я ей.

– Мистер Спаркс в настоящее время не ищет новых клиентов…

– Я не новый клиент, мэм. Я приехала в город всего на один день, и мне нужно поговорить с ним о Вере, Ви, дочери Марлин Крокетт.

– Мистер Спаркс не беседует с журналистами без заблаговременной договоренности.

«Тьфу ты!»

– Я не журналистка. – Ненавижу это делать, но бывают случаи, когда моя мрачная слава оказывается полезной. – Меня зовут Гвен Проктор. Я бывшая жена Мэлвина Ройяла. Быть может, вы спросите мистера Спаркса, могу ли я поговорить с ним?

Она моргает раз, потом другой и, не меняя выражения лица, говорит:

– Пожалуйста, подождите пару минут.

Дверь снова закрывается, но довольно мягко, без стука, и я послушно жду. Менее чем через минуту дверь открывается снова, но на пороге стоит уже не дракон-домоправительница. Я вижу перед собой пожилого мужчину с серебристо-седыми волосами, слегка более темными на макушке, чем по бокам. Он одет в безупречно отглаженную, ослепительно белую рубашку и костюмные брюки; на шее у него повязан галстук с узором «пейсли». Даже подтяжки у него в тон галстуку. И всё это, вероятно, стоит больше, чем я потратила на свой гардероб за всю жизнь.

Мужчина улыбается и протягивает мне руку.

– Мисс Проктор, – произносит он, поднимая брови. – Я правильно помню, вы предпочитаете, чтобы вас называли «мисс»? Признаться, я читал о вашем… скажем так, прошлом. Но никогда не думал, что мы встретимся лично.

Я пожимаю ему руку и киваю.

– Я здесь насчет Марлин и Ви Крокетт.

Его улыбка угасает, и он, в свою очередь, тоже кивает.

– Да, входите, пожалуйста. Боюсь, это будет долгий разговор.

В коридоре свежо пахнет средством для полировки с лимонным маслом, на деревянном полу ни пятнышка. На стенах висят на удивление яркие картины, в основном изображающие сады, но у меня нет времени рассматривать их; следом за мистером Спарксом я прохожу по коридору в просторный кабинет. Почти весь пол закрыт огромным персидским ковром красного цвета, на нем стоит огромный старинный рабочий стол и три кожаных кресла ему под стать. В комнате стоит все тот же успокаивающий запах полироли со слабыми нотками табака, и я, помимо собственной воли, глубоко вдыхаю его. Моя мать когда-то применяла то же самое средство для полировки с лимонным ароматом. Мое детство было пропитано им наряду с запахом трубочного табака, который курил мой отец.

Мистер Спаркс вежливо предлагает мне занять одно из кресел, а сам садится за свой стол. Несколько секунд он сидит, слегка раскачиваясь, потом произносит:

– Где мое воспитание… Могу я предложить вам кофе? Чай со льдом? Кажется, миссис Полл испекла сливочный торт, если вы его любите.

– Спасибо, ничего не нужно. – Хотя «сливочный торт» звучит соблазнительно.

– Хорошо. Пожалуйста, объясните, каким образом вы оказались причастны к этому делу, мисс Проктор.

Как всякий хороший юрист, он просит меня подтвердить то, что ему и так уже известно.

– Мне позвонила ее мать, – говорю я. – И я беспокоилась о том, что происходит здесь, поскольку, судя по тому, что я поняла из этого телефонного разговора, Марлин, похоже, боялась того, что ее собственная дочь собирается убить ее.

– Вы также были свидетелем – точнее, послухом, если можно так выразиться, – того, что случилось с Верой, разве не так? Детектив Фэйруэзер сказал мне, что намеревался взять у вас показания. – Мистер Спаркс говорит с акцентом, похожим на обычную вулфхантерскую манеру тянуть гласные, но не настолько застарелым. Вероятно, он учился где-то за пределами города и сознательно старался отделаться от этого. В некоторых местах южный акцент способен стать настоящей помехой. Я оглядываюсь в поисках диплома; почти у каждого юриста он висит на стене в рамочке. Да, вот он, правее стола, но стекло слишком сильно отражает свет, падающий в окно, и я не могу прочитать, какое учебное заведение он посещал.

– Да, и сегодня утром я дала эти показания, – говорю я. – Полагаю, ими поделятся с вами.

– Всегда приятно знать, что искать, на случай если кто-то это проглядит. Позвольте задать вам конкретный вопрос: считаете ли вы, что эта девушка совершила столь ужасное преступление?

– Я не знаю. Детектив Фэйруэзер не позволил мне поговорить с ней, и это очень плохо, потому что мне кажется… что по телефону мы в некотором роде нашли контакт. По крайней мере, в достаточной степени, чтобы мои указания позволили ей остаться в живых.

– Вы, вероятно, действительно спасли ей жизнь, – подтверждает Спаркс. – Наша местная полиция не так уж хорошо обучена. Вере повезло, особенно потому, что…

– Потому что люди уже знали, что между ней и ее матерью были трения? – довершаю я за него, потому что он, кажется, именно на это пытается намекнуть, не говоря этого вслух. – Знаю.

– Интересно, – говорит Спаркс, подкатываясь в своем кожаном кресле чуть ближе к столу и складывая ладони вместе.

Я рассматриваю его невероятно аккуратный стол. Ящик для входящей (или исходящей) корреспонденции, в котором лежит всего одна папка. Миниатюрная бронзовая статуэтка Правосудия с повязкой на глазах и весами в руке. Маленький молоток с чем-то вроде памятной таблички. Письменный набор с подставкой для ручек и кожаный защитный коврик для стола – то и другое выглядит совершенно чистым. В подставке стоит всего одна ручка. Не знаю почему, но мне это кажется эксцентричным, почти странным.

– Давайте вернемся назад. Когда Марлин Крокетт позвонила вам, она говорила так, словно боится кого-то?

– Да. Или какой-то ситуации. Она не вдавалась в подробности, – отвечаю я.

– И вы даже не можете предположить?..

– Мне просто показалось, что Ви переживает некий кризис; она отказалась сообщать мне, какой именно, если я не приеду, чтобы поговорить с ней лично.

– Но вы этого не сделали.

– Нет.

Он слегка склоняет голову набок:

– Почему?

Я могу привести миллион веских причин, но вместо этого говорю:

– Честно? Я не хотела ввязываться во что-то непонятное. После того, что было в прошлом году…

– Да, могу понять ваше желание держаться подальше от внимания общественности. – Он не упоминает о моем провале в студии Хауи Хэмлина, хотя я уверена, что он в курсе этого. – Полагаю, вы также решили, что это может быть ловушкой, расставленной для того, чтобы заманить вас в Вулфхантер… в это глухое местечко, где вы окажетесь отрезаны от всякой помощи.

– Ну… да, я об этом думала.

– Но теперь вы не считаете, что дело в этом?

Я моргаю.

– Марлин мертва. Ей явно было чего бояться.

– Это не означает, что вас все же не ждет ловушка. Просто приманка стала больше. – Гектор Спаркс откидывается на спинку своего кресла и рассматривает меня, слегка склонив голову. Он собирается что-то сказать, когда я слышу отдаленный стук. Ритмичный, словно кто-то забивает гвоздь. Водопроводчик проверяет трубы? На лице адвоката мелькает раздражение. Он берет трубку телефона, стоящего на углу его стола в тщательно выверенной позиции, и набирает номер. – Миссис Полл, пожалуйста, свяжитесь с рабочими и попросите их не шуметь так, будьте добры. – Кладет трубку. – Прошу прощения. Это старый дом, и ремонт здесь, кажется, идет постоянно.

– Конечно, – говорю я. – Но это красивый дом. И вы поддерживаете его в отличном состоянии.

– Спасибо. Мой род владел им очень долгое время. – Похоже, что-то в этих словах заставляет его усмехнуться, но потом он снова становится серьезным. – Я просто хочу пояснить, что ждет Веру Крокетт в здешних местах. Ее намереваются обвинить в предумышленном убийстве и судить как взрослую. Возможно, линию защиты построить так и не удастся, если только я не найду свидетельств того, что она не могла совершить это преступление.

Стук резко прекращается. Миссис Полл сработала эффективно. Мистер Спаркс заметно расслабляется.

– Да, так лучше. Мисс Проктор… у меня к вам несколько необычная просьба.

– А именно?

– Я хотел бы, чтобы вы поговорили с Верой. Я буду сопровождать вас, и всё, что она скажет, будет расцениваться как сведения, переданные клиентом адвокату, а вы станете считаться моим агентом по этому вопросу. Будете нашим посредником. Я даже готов заплатить вам щедрый гонорар как моему помощнику, если вы поможете мне узнать от нее всю эту историю. – Он качает головой, на лице его появляется озабоченное выражение. – Боюсь, что я ей не нравлюсь, но другого адвоката у нее нет. Она разговаривала с вами. По сути, тянулась к вам. У меня не так много времени на то, чтобы искать ей алиби.

– Вулфхантер не настолько велик, – напоминаю я ему.

– Вы не знаете этот город. Репутация Веры уже… скажем так, была подорвана. Здесь быстро выносят суждения и объединяются против кого-нибудь. Если я не найду свидетелей в ближайшее время, то, возможно, вообще не смогу внести их показания в протоколы.

Я не хочу, чтобы меня втягивали в это еще глубже. Я не уверена, что действительно хочу помочь Вере Крокетт. Во время того звонка она изрядно нервировала меня. Но ей всего пятнадцать лет, она одинока, и мистер Спаркс прав: в таких маленьких городках ничего не прощают и не забывают.

– Мистер Спаркс, этот случай может привлечь внимание СМИ, а я не хотела бы попадаться им на глаза.

– Ваше желание понятно, учитывая вашу, так сказать, нынешнюю славу. Обещаю, всего один разговор, после чего наше общее дело будет завершено и вы сможете предоставить мне заниматься дальнейшей защитой Веры. Это для вас приемлемо? – Я не отвечаю сразу же, и он немного понижает голос, добавляя в него теплоты и растяжки. – Она – ровесница вашей дочери; по крайней мере примерно. И она оказалась заперта в кошмаре, совсем одна, не считая той помощи, которую я могу ей предложить. И если я хочу дать ей какую-то надежду на то, что она избегнет обвинения и, возможно, даже смертного приговора… мне понадобится ваша помощь. Сейчас я знаю лишь то, что эта девушка находилась в одной комнате со своей мертвой матерью, на ее коже и одежде была кровь ее матери, отпечатки ее пальцев были на оружии, из которого убили Марлин. И, я полагаю, она не сказала вам ничего, что позволило бы оправдать ее.

Я качаю головой:

– И учитывая все это, вы по-прежнему полагаете, что она этого не делала? – Я формулирую это как вопрос.

Спаркс старательно сохраняет нейтральное выражение лица.

– Я полагаю, она заслуживает шанса доказать, что не делала этого, – говорит он. – Но Ви не хочет говорить со мной даже для того, чтобы я смог ее защищать. Вы можете стать ключевой фигурой в том, чтобы я сумел помочь ей.

– Не думаю, что полиция будет рада моему новому визиту.

– Мне кажется, что вас не очень-то заботит, чего хочет полиция. Я проведу вас внутрь. Если вы приложите все усилия, но Ви по-прежнему откажется говорить, то я выдам вам гонорар, и вы сможете с чистой совестью уехать.

Я думаю над этим, потом спрашиваю:

– Почему вы взялись за ее дело? Вы должны были знать, что против вас будет целый город.

Адвокат молчит несколько секунд. Несколько долгих секунд. Потом медленно подается вперед, скрипя пружинами своего кожаного кресла, и бросает на меня взгляд, который я не могу расшифровать.

– Я не брался за это дело, – говорит он. – Меня назначили вести его. Поверьте мне, я предпочел бы не брать на себя такую ответственность, но мы имеем то, что имеем. Итак, договорились?

– Договорились.

Когда он выписывает мне чек на тысячу долларов из толстой чековой книжки в кожаной обложке, у меня возникает очень странное чувство – как будто он покупает не только мое время. Но штука баксов – это не то, от чего я стану отказываться, особенно теперь. Понятия не имею, на какое возмещение он надеется – если вообще надеется, – но если он готов платить, то я приму эту плату. И кроме того, я действительно хочу, чтобы Вера поведала свою историю. Я хочу знать.

Поэтому я беру чек – и теперь я нанята в посредники.

– Могу я попросить номер вашего сотового телефона? – спрашивает он, и я записываю номер на листке бумаги. Когда передаю листок Спарксу, мой рукав задирается, и он видит надпись маркером на моем предплечье. Его серебристые брови ползут вверх: – Это номер моего телефона?

– На тот случай, если б копы задержали меня, – объясняю я ему.

– Как предприимчиво с вашей стороны… Я полагаю, что беседа будет назначена на послеобеденное время. Спасибо вам, мисс Проктор. Я ценю вашу готовность помочь.

Когда я ухожу, миссис Полл стоит в вестибюле, словно она робот, включенный здесь в розетку. Она провожает меня взглядом, и я не могу устоять перед желанием поддразнить ее:

– Я слышала, что вы испекли сливочный торт. Есть ли у меня шанс получить кусочек в подарок?

Она, не говоря ни слова, смотрит на меня, но я и не ожидала щедрого прощального дара. Мне просто хотелось слегка поднакрутить ей хвост.

Неожиданно она улыбается и говорит:

– Очень хорошего вам дня, миссис Ройял.

– Проктор, – поправляю я ее.

– Ах да, конечно, я совсем забыла.

В яблочко.

Потом дверь закрывается, и я не могу понять, кто из нас выиграл в этой стычке. Некоторое время хмуро смотрю на блестящую дверную панель. Что-то с этой женщиной не так. Я понятия не имею, что именно, не считая общей непривлекательной странности. Но на самом деле это не моя проблема.

Единственная разумная вещь, которую я могу сделать в ожидании звонка от Гектора Спаркса, – это вернуться в мотель, поговорить с Сэмом и, может быть, хотя бы отчасти понять, что заставляет его так нервничать.

* * *

Когда я звоню ему, он немногословен, но голос у него нормальный, да и разговариваем мы недолго. Я жду возле безупречно ухоженного газона Гектора Спаркса в течение пяти минут, пока не подъезжает внедорожник. Сэм в машине один. Я быстро залезаю внутрь и пристегиваю ремень, пристально глядя на него.

– Ты оставил их одних?

– Да, – отвечает он. – Мне нужно поговорить с тобой. Всего на десять минут, Гвен. И Ланни на страже.

– Хорошо, – говорю я, хотя на самом деле ничего хорошего нет. – Личный разговор? Это звучит подозрительно.

Он сразу переходит к сути:

– Гвен… мне надо, чтобы ты серьезно подумала об отъезде из Стиллхауз-Лейк. Потому что Миранда Тайдуэлл не собирается отступать.

– Ты говоришь так, как будто хорошо знаешь ее. – Он отвечает не сразу. – Ты ее знаешь?

Я захвачена врасплох. Я не знаю, как на это реагировать. Я, конечно, не вправе диктовать ему, с кем можно знакомиться, но эта женщина…

– Я ее действительно знаю. – Сэм говорит это тихо, и я вижу, насколько ему не хочется признавать это. – Мы познакомились после того, как я вернулся из командировки. Она встретила меня в аэропорту. Помогла заново приспособиться к гражданской жизни и… понять, как пережить смерть Кэлли.

Я чувствую нешуточный приступ ненависти – и подавляю этот приступ. Или пытаюсь подавить.

– Сэм, если вы с ней были любовниками, просто скажи уже об этом, наконец. – Я ненавижу, когда меня охватывает ревность. Но не могу и отрицать ее.

– Нет, между нами ничего такого не было, – отвечает он. – Послушай, я и раньше рассказывал о том, что был одним из той стаи преследователей, которая травила тебя в Интернете, но… это далеко не всё, что я делал и как делал. Она знает. И собирается использовать это.

– Использовать каким образом?

– Чтобы уничтожить нас, – говорит Сэм. Я поворачиваюсь и бросаю на него долгий пристальный взгляд.

– А она может?

Он лишь мимолетно косится на меня, потом сосредотачивает внимание на дороге. Мы уже поворачиваем на главную улицу. До мотеля примерно пять кварталов. Неожиданно этот путь кажется мне невероятно длинным.

– Она способна сделать всё что угодно, лишь бы заполнить ту бездонную дыру, где когда-то была ее душа, – говорит Сэм. – Это сделал с ней Мэлвин. Она опасна, Гвен. Для тебя и, быть может, для детей. Мне нужно, чтобы ты поняла это и подумала, как нам защититься от этого.

– Опасна ли она физически?

– Я не знаю, честно. Мне кажется, что я уже не понимаю, с какой стороны ждать неприятностей. Недостаточно просто приглядывать за тобой и за собой; нужно следить вообще за всем.

– Мы всегда это знали, – возражаю я. – Всегда. Триста шестьдесят, триста шестьдесят пять. – Это означает «360 градусов обзора, 365 дней в году». Наш личный шифр. И он пока не подводил нас. – Такое ощущение, что ты чего-то недоговариваешь. Я ошибаюсь?

– Нет, – говорит Сэм и делает глубокий вдох. – Еще я получил предложение от одной компании во Флориде. Им нужен частный пилот, который будет всегда наготове. Хорошее жалованье, премии за переработку, полный социальный пакет.

Мне стыдно, но первым делом я ощущаю глубокий ужас при мысли о том, что он нашел настоящую причину для того, чтобы бросить меня. Бросить нас. Я быстро загоняю этот страх внутрь и говорю:

– Поздравляю. Ты думаешь о том, чтобы принять это предложение? – Тон мой звучит обвиняюще, но я ничего не могу с этим поделать.

– Я не думал об этом всерьез. До тех пор, пока не появилась Миранда.

– Ты и вправду думаешь, что она не сможет найти тебя во Флориде? Она выследила нас даже в Стиллхауз-Лейк. – Я отворачиваюсь и смотрю на обветшавшие, выцветшие дома Вулфхантера, проплывающие за окном. Отчаяние, которое излучает этот город, действует мне на нервы. – Я сказала, что не собираюсь больше убегать.

– Я знаю, что ты это сказала. Но обстоятельства изменились.

– Разве? Ты действительно думаешь, что я боюсь какую-то рассерженную скорбящую мать сильнее, чем своего бывшего мужа, который свежевал девушек заживо? Я сказала, что не буду убегать, и я не буду. – Я говорю это жестко. Мне кажется, что сейчас я должна говорить именно так, поскольку это неопровержимая правда: если Сэм примет эту работу во Флориде, если он покинет нас… я не знаю, что это значит. Мы так старались не давать ничему имен и не навешивать ярлыки на то, что было между нами, и теперь я даже не знаю, что теряю; разве что… всё.

Я с трудом сглатываю.

– Сэм… я не могу сделать это. Только не сейчас.

– Мы можем поговорить об этом позже, – произносит он, и я понимаю, что ему тоже тяжело. Быть может, тяжелее, чем мне, если это возможно. – Ладно. Как прошло утро?

– Интересно, – отвечаю я, чувствуя невероятное облегчение от того, что мы сменили тему. – Сегодня после обеда я иду побеседовать с Верой Крокетт – вместе с ее адвокатом. У него некоторые сложности с тем, чтобы получить показания, и возможно, мне удастся ее разговорить.

– Ясно. – Похоже, он от этого не в восторге. – Значит, мы уезжаем завтра?

– Да. – Я делаю паузу. – Это нормально?

– Отлично, – отвечает Сэм. Мне почему-то кажется, что он лжет. Или, по крайней мере, подавляет в себе что-то важное. – Ланни будет рада поговорить с тобой. Я сделал всё, что мог, но разбитое сердце…

– Это то, чем должна заниматься мать? – заканчиваю я. – Вероятно.

Я не говорю, что единственным, кто действительно разбил мое сердце, был первый мужчина, которого я, как мне казалось, любила. Ничто больше не сможет сравниться с чудовищным предательством, которое совершил мой бывший муж, и уж точно ничто не причинит мне такой боли.

Хотя думать о том, что Сэм оставит нас, почти так же больно. Как и о том, что он и Миранда Тайдуэлл были… кем бы они ни были друг для друга. Я гадаю, не солгал ли он мне про то, был между ними секс или не был. Сэм не так часто лжет, но делает это на удивление искусно.

К этому моменту мы уже проезжаем «Макдоналдс», где завтракали утром, а потом сворачиваем к мотелю и паркуемся. Большинство других машин, торчавших на стоянке, уже уехали – я предполагаю, что туристы отправились в лес. Или, быть может, это были парочки, снимавшие номер на одну ночь. Двери в наши комнаты закрыты, но я вижу, что занавески в той, где поселились мои дети, слегка подергиваются. Это слегка ослабляет тугой узел у меня в груди. Сейчас мне кажется, что десять минут – это слишком долгое время для того, чтобы оставлять их одних.

У меня такое чувство, будто кругом враги, и я уже не знаю, кто эти враги.

Мы оба заговаривает одновременно:

– Сэм, я не знаю…

– Извини, что я…

Наши фразы буквально сталкиваются в воздухе, и мы оба умолкаем, ожидая, когда другой продолжит. Он молчит, поэтому заговариваю я: