По его резкому тону понятно, что ему не хотелось говорить даже этого. Я с трудом сглатываю и закрываю глаза.

– Вот как, – говорю я. – Всё кончено.

– Всё кончено еще с Атланты, – напоминает он. – Ты действительно думала, что это не так?

Это больно, но одновременно я не могу отрицать, что Сэм прав. Конечно же, он должен бежать от меня как от чумы, он больше не знает, кто я и что я. То, что известно Сэму, предполагает, что я могла быть тайной сообщницей Мэлвина, или действовать против Мэлвина, или быть сумасшедшей, которая делала то и другое разом.

– Понимаю, – роняю я, имея в виду именно это.

У меня больше нет опоры под ногами. Потеряв своих детей, я лишилась всего своего мира. Мне все равно, где Сэм оставит меня – на обочине этой дороги вдали от людского жилья или посреди многолюдного города. Он мог бы пристрелить меня и сбросить в океан, и, наверное, мне было бы все равно. Внутри я чувствую себя мертвой. Мне нужны мои дети, а я им не нужна, и как мне жить после этого?

Долгое время Сэм больше не заговаривает со мной. Миля за милей с шорохом ложится под колеса, когда мы сворачиваем прочь от Нортона и снова выезжаем на трассу. Оцепенение не отпускает меня, однако в пустоте у меня внутри возникает что-то еще. Странное, безрассудное чувство. Стремление к цели. Если я не могу защитить своих детей одним способом, то сделаю это по-другому.

«Авессалом» превратил меня в худшего из возможных противников: такого, которому нечего терять и нечего больше бояться. Единственное, посредством чего Мэлвин мог воздействовать на меня, – это мои дети, но теперь их безопасность уже не в моих руках, и значит, у меня теперь нет причин быть осторожной.

Или невидимой.

– Далеко до следующего города? – спрашиваю я Сэма.

– Полчаса до населенного пункта, достаточно крупного, чтобы можно было считать его городом, – отвечает он. – А что?

– Высади меня там, – прошу я. – Он меня найдет.

– О чем ты говоришь?

– Мэлвин найдет меня. Я постараюсь, чтобы он меня нашел. – Могу представить, как это будет: мгновение невнимательности, и он вдруг окажется рядом со мной. Набросится на меня, ударит по голове или вырубит шокером. Я приду в себя так же, как все его жертвы: беспомощная, подвешенная на цепях, охваченная ужасом и болью. И эта боль не прекратится, пока я не умру. – Мне просто нужно сделать всё, чтобы ты нашел его и убил. Мне все равно, что он сделает со мной. Я могу выманить его из логова, чтобы ты его выследил.

– Ты же не имеешь в виду…

– Имею. Он будет сохранять мне жизнь так долго, как только сможет, так что у тебя будет время. Даже если будет слишком поздно спасать меня, он еще долго не расстанется с моим трупом, будет измываться над ним, пока не удовлетворится. Я буду последней, Сэм, даже если ты не сможешь добраться до него прежде моей смерти. Ты можешь остановить его. Я могу заставить его потратить немало времени, чтобы это продолжалось до тех пор, пока ты его не найдешь. Он не должен добраться до моих детей. Это всё, что сейчас имеет для меня значение.

Сэм неожиданно сворачивает к обочине дороги, хрустя гравием, и машина раскачивается на рессорах, когда мимо нас проносится дальнобойная фура, за ней другая. Ставит машину на ручной тормоз и поворачивается лицом ко мне. Я не могу понять, о чем он думает, пока Сэм не произносит:

– Черт побери, Гвен. Если ты сказала правду об этом видео… – Он на секунду прикрывает глаза, и я наконец опознаю выражение его лица. Это застывший, отстраненный взгляд человека, перед которым предстало нечто ужасное. Я гадаю – быть может, у меня сейчас такое же лицо? – Если ты всего этого не делала, тебе нужно жить – ради твоих детей. Ты это знаешь.

Я и так думаю о детях. Только о них я и думаю. О том, как Ланни смотрела мне в лицо и отрекалась от меня раз и навсегда. Мои дети заслуживают моих последних, самых отчаянных усилий, призванных защитить их, пусть даже это навсегда разлучит их и меня. Я не могу доказать, что невиновна. Но я могу спасти их, и не важно, верят они мне или нет.

– Это правильный способ, – говорю я Сэму. – Это единственный способ.

– Я не могу позволить тебе сделать это.

– Ты не можешь остановить меня.

Он качает головой и говорит:

– Тебе лучше будет вернуться к Риварду. Тот наведет тебя на «Авессалом», а «Авессалом» приведет к Мэлвину. Тебе не нужно делать это таким способом.

– Это слишком долго.

– Ты не можешь подставиться вот так, словно какая-нибудь… жертвенная овца.

– Почему нет? – Я поворачиваюсь к нему, и он вздрагивает, увидев мое лицо. – Если я уже мертва для людей, которых люблю, я с тем же успехом могу умереть за них.

Эти слова звучат бесстрастно, и я действительно вижу в них смысл. Сейчас мне кажется, что Сэм Кейд жалеет меня, думая, что я сломлена. Но я не сломлена. Я выковала себя заново из множества кусочков, превратив в стальной прут. Во мне не осталось ничего мягкого.

Я больше не могу сломаться, потому что все сломано прежде.

– Если хочешь оставить меня здесь – оставляй, – говорю я. – Я пойду одна. Но я намерена найти Мэлвина Ройяла. Это все, что мне осталось сделать в этом мире.

Сэм сглатывает. Я не знаю, когда в последний раз видела его таким неуверенным, как сейчас, в эту минуту. Сейчас я словно бы с расстояния в тысячу миль окидываю взглядом то влечение, которое испытывала к нему, то безнадежное желание пересечь минное поле и отпустить прошлое, хотя бы ненадолго.

Но прошлое никогда не отпускает нас. Оно таится в каждом вздохе, в каждой клетке, в каждой секунде. Теперь я это знаю.

– Боже, Гвен, – шепчет Сэм. – Не делай этого. Пожалуйста, не надо.

Я отстегиваюсь от кресла, открываю дверцу и выхожу навстречу холодному туманному воздуху. Идет дождь – та зимняя морось, которая в мгновение ока может превратиться в лед. Черный лед, который так трудно разглядеть, но, если ты окажешься на нем, тебя неудержимо закрутит и понесет навстречу катастрофе.

Я направляюсь вдоль дороги в направлении движения. Это опасное место для пешехода: асфальт трассы лишь чуть выше уровня гравийной обочины, а справа находится крутой склон, и внизу виднеются лишь острые макушки деревьев.

У меня все болит. Не осталось ничего безопасного, ничего хорошего, ничего доброго. Если я упаду, это не повредит мне. Если Мэлвин начнет резать меня, кровь не потечет. Меня здесь нет. Меня здесь нет.

Когда Сэм обеими руками обхватывает меня сзади, я начинаю вырываться. Сопротивляться. Из проезжающих машин, должно быть, это выглядит так, словно он напал на меня, но никто не останавливается. Никому нет дела.

Больно.

Я кричу. Мой крик взмывает вверх, и пронизанный ледяным дождем воздух бесследно поглощает его, и все рушится вниз и внутрь, и горе давит на меня всей своей тяжестью – как будто на меня навалилась вся планета.

Я испытываю дикое желание просто броситься в этот непрерывный поток машин, я хочу, чтобы все поскорее закончилось в визге тормозов и реве сигналов, в лучах фар и луже крови на асфальте, – но это не спасет моих детей.

– Спокойно, – произносит Сэм почти мне на ухо. Он держит меня так крепко, что я не могу вырваться. – Спокойно, Гвен. Дыши.

Я дышу, но слишком быстро. Голова кружится, меня тошнит. Весь мир сер и полон безразличия, но тепло и твердость Сэмова тела удерживают меня здесь, в этой жизни. В этой боли.

Я ненавижу его за это.

А потом ненависть тает, и под ней оказывается нечто беззащитное, болезненное и отчаянно признательное. Мое дыхание замедляется. Я прекращаю сопротивляться.

Сначала слезы катятся медленно, потом струйками, затем потоком, и Сэм разжимает руки – лишь настолько, чтобы дать мне повернуться и уткнуться в него. Он всегда позволял мне прижаться к нему, хотя я никогда не заслуживала такой милости. Не заслуживаю и сейчас. Его присутствие – единственное, что реально среди этого тумана, мороси, боли, льда.

– Я потеряла своих детей, – выдавливаю я между хриплых рыданий. – О боже, я их потеряла! – Эта боль гнездится в моем сердце, в моем чреве, где я их вынашивала, и она настолько первична, что я не знаю, как ее пережить.

– Нет, не потеряла, – говорит мне Сэм, и я ощущаю, как царапается щетина, когда он прижимается щекой к моей щеке. – Ты никого не потеряла. Но ты действительно хочешь, чтобы их отец убил их мать? Ты думаешь, это спасет их? Я знаю, каково это – чувствовать себя единственным выжившим; это буквально выворачивает тебя наизнанку. Не поступай так с ними. – Я чувствую, как он сглатывает. – Не поступай так со мной.

Мы долго стоим так на холоде, озаряемые огнями проносящихся мимо машин, промокшие под моросью, а потом я говорю:

– Я постараюсь.

Я имею в виду «постараюсь выжить».

И я сама почти верю в это.

* * *

То, что Сэм не позволил мне прыгнуть под машину и не хочет отдавать меня в руки Мэлвина, не означает, что наша дружба восстановлена. Я не знаю, существует ли что-либо между нами. Мосты, которые мы возвели из времени, заботы и доброты, теперь разрушены, и по дну глубокой пропасти бежит яростный поток.

Примерно час мы едем в тяжелом молчании, потом Сэм говорит:

– Нам нужно заправить машину. И самим поесть не помешает.

Я не могу даже думать о еде, однако киваю. Не хочу спорить. Я боюсь, что малейшее разногласие между нами отправит нас кувырком в этот горный поток.

Он сворачивает на стоянку возле одного из крупных сетевых заведений; парковка вмещает несколько десятков машин, а торговый центр представляет достаточно широкий ассортимент магазинов, а также ресторан и душевую для усталых дальнобойщиков. Мы занимаем выгородку в обеденном зале и едим жареную курятину с картофельным пюре. Еда слегка подбадривает меня.

– Ты поедешь обратно в Стиллхауз-Лейк? – наконец спрашиваю я Сэма. – Или… домой?

Я вдруг понимаю, что не знаю, где находится его дом. Мы никогда не говорили об этом.

– Я еще не решил, – отвечает он. Мы оба сосредоточенно едим, как будто от каждого кусочка зависит наша жизнь. – Я думаю об этом. – Бросает на меня взгляд – такой короткий, что я едва успеваю его заметить. – Если ты не делала того, что показано на тех записях…

– Не делала. – Каким-то образом мне удается сказать это тихо, хотя хочется выкрикнуть во весь голос. Бить кулаками о стол, пока не разобью их в кровь.

– Если ты этого не делала, – повторяет он безо всякого выражения, – то я не могу позволить тебе подвергнуться опасности просто так. Кто-то должен прикрывать тебя.

Прикусываю внутреннюю поверхность щеки, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. Во рту появляется привкус меди, и я понимаю, что укусила себя до крови. У меня возникает дурацкое, безумное побуждение сказать ему, что я сделала все то, в чем меня винят, и крикнуть, чтобы он отвалил на хрен и отпустил меня. Я знаю, что сейчас это было бы самым милосердным. Нынешняя ситуация рвет его на части. Я вижу это по тому, как осторожно он движется, как будто ему приходится продумывать каждое свое действие, каким бы обыденным оно ни было. Мы внушили друг другу мысль о том, что сможем преодолеть все это, а теперь… теперь мы просто не можем.

– Порекомендуешь кого-нибудь? – спрашиваю я его.

Сэм кладет вилку и откидывается на истертую пластиковую спинку диванчика. Он смотрит мне прямо в глаза, но впервые за все время я ничего не могу в них прочитать. Сплошной контроль, ничего на поверхности.

– Я мог бы порекомендовать многих, – говорит он. – Но никого достаточно надежного, чтобы ты не обдурила его.

– Сэм…

– Нет. – Это тихий, но резкий приказ, и я вижу пламя, вспыхнувшее в глазах Сэма при этом коротком слове. Подавленную ярость. – Если ты лжешь мне, клянусь богом, я уйду и оставлю тебя умирать, потому что именно этого ты и заслуживаешь. Понятно?

Мне следует сказать ему, чтобы он просто уезжал прочь, немедленно. Я знаю, что должна сделать это. Сэм – хороший человек, которому пришлось пройти трудный путь. Но я могу быть либо честной и жестокой, либо доброй и лживой.

Он не поблагодарит меня за такую доброту. И правда заключается в том, что он мне нужен.

– Я не стала бы лгать тебе, – говорю я совершенно искренне. – Я никогда не помогала ему. И никогда не буду. Я хочу, чтобы он умер. И ты можешь помочь мне добиться этого.

Сэм не моргает. Не шевелится. Я вижу, что он ждет, не разглядит ли во мне какой-нибудь признак обмана или слабости.

Потом кивает, накалывает на вилку кусок курятины и говорит:

– Тогда условимся так: мы найдем его. Мы убьем его. И все будет кончено.

Я понимаю, что мой шарф соскользнул и обнажил темнеющие синяки на моей шее, лишь когда официантка останавливается, чтобы заново наполнить водой наши стаканы, и бросает на меня обеспокоенный взгляд. Поправляю шарф, но не говорю ничего, просто продолжаю есть. Когда она приносит мне счет, то кладет его передо мной и переворачивает. На обратной стороне от руки написано: «Этот человек причиняет вам боль?»

Ирония всего этого настолько велика, что мне хочется рассмеяться. Я качаю головой и оплачиваю счет, и официантка уходит, по-прежнему хмурясь.

Я не говорю Сэму, что она сочла его домашним садистом. Это самая мрачная из возможных шуток, потому что это я причиняю ему боль.

Сэм сидит, глядя в окно. Оно запотело, но я протираю небольшой участок и вижу, что гололед стал сильнее. Он уже начал затягивать холодную поверхность тротуара, и вряд ли на трассе дела обстоят лучше.

– Так мы далеко не уедем, – говорю я Сэму. Он кивает.

– Здесь по соседству мотель.

Мы перегоняем наш внедорожник на стоянку мотеля. В этой сети нельзя поселиться анонимно, как во «Френч-Инн», и мне приходится в качестве гарантии воспользоваться карточкой предоплаты, хотя мы расплачиваемся наличными.

– Одну комнату? – спрашивает дежурная, и это звучит совсем не как вопрос, пока Сэм не отвечает:

– Две.

Дежурная смотрит на нас с любопытством, потом записывает нас в журнал регистрации. Это означает двойной расход, но я понимаю: сейчас нам лучше быть в разных помещениях.

В тишине безликой комнаты я сажусь на кровать и смотрю в никуда, гадая, когда же начнет заполняться эта пустота. Вся моя паника и боль теперь ушли, и осталось только… ничего. Ничего, кроме желания найти Мэлвина.

Из моей комнаты в комнату Сэма ведет двойная дверь. Я снимаю обувь, заворачиваюсь в одеяло и продолжаю смотреть на эту закрытую молчащую дверь, пока не погружаюсь в сон.

Просыпаюсь в темноте, с колотящимся сердцем, и сама не понимаю почему, пока не слышу, как рядом со мной жужжит телефон. Глаза мои не успели отдохнуть, и мне требуется не меньше секунды, чтобы сфокусировать их на номере. Он мне знаком.

Это тот же самый номер, с которого Мэлвин звонил мне прежде. Я нажимаю кнопку, но ничего не говорю.

– Тяжелый день? – раздается голос Мэлвина.

– Да, – отвечаю я. – Твоими стараниями.

Выскальзываю из постели и зажигаю прикроватную лампу. На одно леденящее мгновение у меня возникает уверенность, что я увижу его сидящим в углу комнаты, но никого нет. Быстро подхожу к межкомнатной двери и открываю свою сторону. Потом нажимаю кнопку отключения звука на телефоне и негромко стучусь.

– Ты сама навлекла это на себя, Джина. Ты давила и давила и довольно скоро оказалась бы там, где тебе не следовало быть. Или… Не знаю. Может быть, именно там, где тебе следовало быть. Может быть, я все-таки сумел привить тебе вкус кое к чему особенному.

Сэм не отвечает, и на один отчаянный миг мне кажется, что он оставил меня, передумал и уехал прочь еще вечером… но потом я слышу, как поворачивается замок и Сэм открывает дверь. Как и я, полностью одетый. Не похоже, чтобы он спал: под глазами у него темные круги, свет мерцает на отросшей щетине, покрывающей его подбородок и щеки.

– Ты хочешь закончить это? – спрашиваю я Мэлвина. Вижу, что Сэм все понял: он инстинктивно принимает стойку, словно собираясь сражаться. В его присутствии мне становится легче. Оно отгоняет животный ужас, порожденный голосом Мэлвина, на расстояние вытянутой руки, пусть даже временно. – Отлично, давай закончим. Приходи и забирай меня, я не буду драться с тобой. Мы можем завершить все прямо сейчас. Все, что от тебя нужно, – это чтобы ты согласился оставить наших детей в покое.

Для него это большое искушение. Я чувствую это: воздух почти осязаемо дрожит от его ужасного стремления, столь извращенного, что мне становится нехорошо. Когда Мэлвин снова заговаривает, я узнаю потайные нотки, звучащие в его голосе. Он ведет предварительную игру.

– Мы закончим с этим позже, – говорит он. – Только тогда, когда я буду готов. Тебе придется подождать, милая. Тебе придется ждать, смотреть и волноваться, когда же я приду за тобой. – Все это звучит невероятно двусмысленно, превращая мой страх в сексуальный фетиш. – Я хочу, чтобы ты ждала. Я хочу, чтобы ты представляла это, снова и снова. А когда ты больше не сможешь это выдерживать… тогда и настанет время.

– Я скажу тебе, где я сейчас. Все, что от тебя нужно, – это появиться здесь.

– Я не охочусь на тебя, – отвечаем Мэлвин пренебрежительным тоном. – Пока еще нет.

– Сделай это, иначе я сама найду тебя.

– Знаешь, почему я женился на тебе, Джина? Потому что ты – идеальная жена. Ты слепа и глуха ко всему, что тебя не касается, и такая же бесхребетная, как дождевой червь. Ты никогда не пойдешь искать меня.

– Джина – нет, – отвечаю я низко и хрипло. – Но Гвен найдет тебя и всадит пулю в твой долбаный больной мозг. Обещаю.

– Какая ты смелая, когда говоришь по телефону, а рядом стоит мистер Кейд… Но, может быть, я просто нанесу ему визит, а тебя оставлю разгребать последствия.

– Ты не убиваешь мужчин, – я хмыкаю. – У тебя не хватит пороху напасть на того, кто сможет дать настоящий отпор. В том числе и на меня.

Мэлвин молчит. Я думаю, что разозлила его, но, когда он в конце концов отвечает, голос его звучит спокойно и уравновешенно:

– Всё когда-нибудь случается в первый раз. А первый раз – это обычно так восхитительно…

Он обрывает звонок прежде, чем я успеваю придумать, как еще раздразнить его и заставить сосредоточиться на мне, только на мне. У меня возникает ощущение провала, и я вздрагиваю всем телом. Я не могу позволить ему найти детей.

Сэм забирает у меня телефон. Берет ключи.

– Ты куда?

– Выброшу это подальше отсюда, – поясняет он. – На обратном пути куплю тебе новый. Запрись. И стреляй в любого, кроме меня, кто попытается войти.

– Нет! Если я смогу заставить его говорить и дальше…

Тянусь за телефоном, но Сэм перехватывает мою руку. Он держит меня мягко, и это странно, потому что эмоции буквально вихрятся вокруг него, словно дым вокруг горящего здания.

– Если ты заставишь его говорить и дальше, то добьешься лишь того, что тебя грохнут ко всем чертям, – бросает он. – И меня тоже. Это мы охотимся за ним, а не наоборот.

Потом Сэм уходит, а мне не остается ничего другого, кроме как запереть дверь и снова сесть на кровать в ожидании того, что случится дальше.

17

Сэм

Я не могу не гадать, каким образом Мэлвин Ройял постоянно находит ее, откуда добывает ее телефонные номера. Какая-то бессмыслица. Это почти одноразовые телефоны, номера их никому не сообщаются. Он не может просматривать записи всех видеокамер, чтобы найти ее: даже «Авессалом» не может сработать так быстро и так тщательно. Так как же он, черт побери, находит ее? «Может быть, она хочет, чтобы он ее нашел? Может быть, она сообщает ему свой чертов номер, а ты – самый большой дурак в мире, если мог хотя бы в чем-то поверить ей?»

Я могу во многое поверить относительно Гвен. Я даже могу поверить в то, что запуганная жена когда-то давно могла делать то, что потом старательно вытеснила из своей памяти.

Но я знаю, что она совершенно искренна в своем желании видеть этого человека мертвым. Так что мне приходится отмести возможность того, что сейчас она сотрудничает с ним.

Когда он позвонил впервые, должно быть, данные предоставил ему «Авессалом». Но этот номер был приобретен черт-те где и совсем не ею – и все равно оказался у Мэлвина Ройяла. Как?

Я не могу решить эту загадку.

Веду машину осторожно, поскольку хорошо вижу, что дорога скользкая, тут и там на дороге попадаются машины, съехавшие в кювет, ледяная корка блестит в свете уличных фонарей. Я хотел бы уехать за сотню миль, чтобы выкинуть ее телефон, но это слишком опасно. Отсчитываю двадцать пять миль, и это занимает два часа напряженных усилий. Стираю все контакты, историю и эсэмэски, ломаю сим-карту, вытаскиваю батарею и забрасываю пустой корпус так далеко в пустое поле, как только могу. Теперь это бесполезный хлам, и если каким-то злым колдовством Мэлвин Ройял все еще способен отследить этот телефон, пусть выкапывает его из-подо льда.

Я уже еду обратно, когда звонит мой собственный мобильник.

Притормаживаю, потом сворачиваю на парковку при бензоколонке и принимаю звонок.

– Да? – Ни имен, ни дружелюбия.

– Заткнись и слушай, – произносит искаженный электронный голос, а когда я проверяю номер, он не определяется. – Мы можем помочь тебе отомстить тому, кто в ответе за смерть твоей сестры, – раз и навсегда.

Я выжидаю секунду, потом говорю:

– Полагаю, я беседую с «Авессаломом».

– Да.

– Меня не интересует ваш товар. Ни порно, ни пытки, ни другие долбаные извращенные вещи, которые у вас есть…

– Мы ничего не продаем – по крайней мере, тебе. Мы хотим кое-что предложить тебе бесплатно.

Я подумываю о том, чтобы повесить трубку, но одно то, что «Авессалом» разговаривает со мной, уже выглядит своего рода победой. Они настолько испуганы, что вышли на связь. По крайней мере, я какое-то время могу держать их на линии. Чем дольше они торгуются со мной, тем меньше времени у них будет на то, чтобы защищать бывшего мужа Гвен.

– Не уверен, что хочу чего-либо от вас, бесплатно или за деньги, не важно.

– А что, если мы предложим тебе Мэлвина Ройяла?

– Вы думаете, я не могу добраться до него без вас?

– Мы знаем, что ты этого не можешь. – В голосе этого подлеца из «Авессалома» слышится холодная насмешка, и мне хочется дотянуться через телефон и вытянуть из него кишки через рот. – Он всегда будет быстрее и хитрее тебя. Без нас ты и близко к нему не подойдешь.

Я смотрю, как по шоссе мимо проезжают машины. Никто не выжимает полную скорость, особенно большегрузы; все они осознаю́т, насколько опасен лед на дороге.

– И почему вы обратились против него? Вы же раньше помогали ему.

– Раньше он приносил нам доход. А теперь от него одни расходы.

В этом есть некий странный, холодный смысл.

– И чего же вы хотите от меня?

– Честной сделки, – отвечает голос. Ровный, модулированный, нечеловеческий. – Ты отдаешь нам жену, мы отдаем тебе мужа.

– Зачем она вам? Только не надо всей этой фигни насчет добрых дел и наказания грешников. Мы оба знаем, что вы этим не занимаетесь.

Голос «Авессалома» – и у меня возникает зловещая убежденность, что я уже слышал этот голос без цифровых фильтров – произносит:

– Тебе не нужно знать, зачем она нам. Все, что тебе нужно знать: она получит то, что ее ждет. Ты видел те записи. Ты знаешь, что она это заслужила.

Я молчу. Всякий раз, моргая, я вижу ту жуткую, обычную улыбку на лице Джины Ройял на той видеозаписи, где она протягивает своему мужу нож для разделки очередной жертвы. Я могу вообразить, как она улыбалась той же самой улыбкой, когда там висела моя сестра – израненная, беспомощная. Эти видео могут быть фальшивкой, и я молюсь, чтобы они оказались поддельными, но выглядят они совершенно настоящими, и с этим трудно бороться. Они взывают к моей пылающей ненависти и ярости, той же самой ярости, которая вовлекла меня в сетевую травлю, в преследование, в планирование убийства Гвен. Но я так и не воплотил свои угрозы в жизнь.

Однако не могу отрицать, что эти чувства все еще живут во мне, притаившись под поверхностью обыденности, словно в болоте. И я говорю:

– Как я могу быть уверен, что вы вообще что-то мне дадите?

– В полумиле отсюда съезд на Уиллоу-роуд. Поезжай туда. Сверни направо. Двумя кварталами дальше на углу есть кофейня. Скажи баристе, что оставил там планшет. Он ждет тебя там, помеченный твоим именем.

«Черт!» Телефон в моей руке кажется мне раскаленным, меня колотит дрожь. Конечно же, они следят за мной. Они узнали этот номер. Мне нужно выбросить и свой телефон тоже. Надо было сделать это раньше, но я так беспокоился за Гвен, что даже не подумал о том, что оба наши телефона могут быть засвечены.

– Хорошо, – отвечаю я голосу. – Я проверю. Куда позвонить вам?

– Тебе не нужно никуда звонить, – голос остается ровным и невыразительным, но мне кажется, что человек на том конце линии сейчас улыбается. Может быть, ухмыляется. – Просто посмотри то, что на планшете. Пароль «один-два-три-четыре».

В кабину внедорожника уже пробирается холод снаружи, а может быть, до меня наконец-то добрался шок, но в любом случае куртка теперь кажется мне недостаточно теплой.

Я завершаю звонок, роняю телефон на соседнее сиденье и выруливаю на шоссе в направлении Уиллоу-роуд.

* * *

В кофейне – местной забегаловке без какого-либо отличительного декора и почти пустой ввиду плохой погоды – я заказываю кофе и спрашиваю про планшет. Он обнаруживается под стойкой, к нему приклеена бумажка-стикер с моим именем. Спрашиваю, кто его нашел, но бариста лишь безразлично пожимает плечами.

Нажимаю кнопку, планшет включается, и я ввожу пароль, который сообщил мне голос. Из предосторожности я занял место в углу зала, где случайный посетитель или скучающий бариста не сможет подсмотреть, что у меня на экране. Впрочем, никто не проявляет ни малейшего интереса.

После включения немедленно появляется файл. Это видео; я достаю из кармана наушники и втыкаю в планшет. Фигура на экране облачена в черный плащ с капюшоном, лицо ее скрывает маска красного дьявола. Позади фигуры – ровная белая стена. Освещение плохое, звук ненамного лучше, но достаточно отчетливый.

– Если видишь это, ты знаешь, что мы предлагаем. Ты знаешь, кто это. Если придем к соглашению, мы укажем тебе место.

Это короткая заставка, сделанная так, что если кто-то посторонний случайно посмотрит ее, то не получит никакой информации… но мне понятен контекст.

Сцена резко меняется. Я немедленно узнаю́ Мэлвина Ройяла. Он стоит лицом к камере, однако понятно: он не знает о том, что его снимают. На нем бейсболка и очки, он отрастил клочковатую бороду. Среди других людей Ройял ничем не выделяется: джинсы, фланелевая рубашка, легкая куртка – точно такая же, как сейчас на мне. Он не похож на человека, находящегося в бегах, и выглядит если и не местным жителем, то человеком, который довольно часто бывает здесь.

Ройял стоит почти на углу, просматривая стойку с открытками; кажется, над головой у него солнцезащитный навес. Действие происходит в ясный день, так что снято оно, скорее всего, не здесь и не сегодня, однако и там достаточно холодно, чтобы все прохожие были облачены во что-то более теплое, чем просто свитера.

Мэлвин не покупает открытки. Он смотрит на людей. Я вижу, что мимо проходит девушка, и она привлекает его внимание. Ройял достает из стойки открытку и притворяется, будто внимательно разглядывает, однако под прикрытием солнечных очков следит за девушкой. Оценивает ее.

Потом вставляет открытку обратно в стойку и начинает преследование. Небрежно. Естественно. Охотник в своей среде обитания.

Смотреть на это дико страшно, и я не могу отогнать мысль: «Эта девушка сейчас мертва». Это возрождает в моей памяти жуткие кошмары о том, как моя сестра, ничего не подозревая, выходит на темную парковку – а потом пропадает навсегда. Оказывается в когтях хищника, быстрого и безжалостного, словно богомол.

По узкофокусной съемке я не могу понять, где он. Пытаюсь приблизить стойку с открытками, чтобы различить детали, но кадр слишком расплывчатый. Это может быть где угодно, где уже началась зима, но, скорее всего, где-нибудь к юго-западу отсюда: я не вижу на земле ни снега, ни льда.

Конечно, я не знаю, когда это было снято. Пытаюсь вывести данные файла, но они чисты. «Авессалом» знает толк в такого рода делах.

На экране планшета открывается окошко чата. Имя собеседника – Авс, сокращение от «Авессалом».

Я смотрю, как на экране возникает сообщение:



Мы скажем тебе местоположение, если ты отдашь нам Джину.



Как именно я могу ее отдать?



Я просто тяну время, пытаясь думать. Борюсь с приливной волной воспоминаний, тошноты и ощущения того, что, если я что-нибудь не сделаю, умрет еще больше девушек; это ясно как день.



Адрес мотеля и номер комнаты, – гласит следующее сообщение. – Не вмешивайся. Позволь нам забрать ее.



Что вы собираетесь с ней сделать?



Какая разница? – Ответ приходит быстро, и в следующую секунду открывается новое окно, в котором документы накладываются один на другой, быстрее и быстрее. Это скриншоты, и я испытываю новый приступ тошноты, осознав, что это такое.

Мои слова. Посты на форумах. Электронные письма, которые я посылал Джине Ройял. Письма, которые посылал на ее почтовый адрес всякий раз, когда она переезжала и старалась скрыться. Вся моя ненависть, выраженная в пикселях и страницах.



…помогала, когда мою сестру убивали, словно животное на бойне…

…никогда не прекращу преследовать тебя. Тебе нигде не спрятаться…

…виновна во всех грехах, и я никогда не забуду, никогда не прощу…

…надеюсь, ты будешь страдать так же, как страдала она…



Это я. Это моя слепая ярость зафиксирована и выставлена на обозрение. Кошмар стал реальностью. Это я написал всё это.

И именно это имел в виду.



Она виновна во всех грехах, – пишет «Авессалом», цитируя мои собственные слова. – Она заслуживает расплаты за всех умерших девушек.



Да пошли вы, – набираю я дрожащими пальцами. – Вы помогаете Мэлвину Ройялу.



Сейчас мы помогаем тебе. У всего есть цена. Она – твоя цена. Мы отдадим тебе Мэлвина. Ты отдашь нам Джину.



Несколько долгих секунд я молчу. Смотрю на свидетельства своего безумия и вижу, что это безумие никуда не делось; я все еще наполовину верю тем видеозаписям с Джиной Ройял. Но мне адски хотелось бы не верить. Я хочу выкорчевать эту часть себя, но не могу; это часть, которая хранит воспоминания о моей покойной младшей сестре. Эта часть может быть токсичной, но она необходима.

Я думаю. Мой нетронутый кофе остывает, по окнам шуршит ледяной дождь, ночь становится темнее. Я помню, как Джина Ройял утверждала, что никогда не помогала своему мужу. Клялась в этом под присягой. И помню видеозапись, фальшивую или нет, подразумевающую, что она лгала.

Помню Гвен, кричащую на холодном ветру, пока я держал ее, чтобы она не бросилась под машину.

А потом печатаю три слова:



Я в деле.

18

Коннор

Папа сказал, что Хавьер и Кеция ни за что не догадаются, что я сделал, – и оказался прав. Он прислал мне все инструкции: как скачать видео на его телефон, как перебросить на тот, что дала мне мама, как снять «родительский замок», который не давал мне выйти в Интернет, чтобы я мог притвориться, будто нашел файл на форуме. Он даже разместил поддельный пост, чтобы Хавьер смог найти битую ссылку, когда будет все выяснять. Я уже знаю мамин шифр для снятия замка. Его нетрудно вычислить.

Папа сказал мне сделать все это и спрятать его телефон, прежде чем я начну смотреть видео на том, что я получил от мамы.

Он знал, что это будет больно. Он так и сказал – и попросил прощения. Папа был прав во всем.

Он доказал это.

Я регулярно пишу ему сообщения, когда могу. Сейчас я сижу в своей спальне, заперев дверь на тот случай, если Ланни решит проверить, как я, и читаю последнюю папину эсэмэску:



Я писал тебе, сынок. Я посылал тебе письма, открытки, подарки. Ты получал их?



На это я могу ответить только одно: Нет.



Потому что она хотела настроить тебя против меня, сынок. Мне жаль. Мне следовало стараться сильнее.



Действительно ли были какие-то подарки? Открытки? Письма? Я не знаю, но помню, как Ланни говорила, что видела письмо, которое пришло маме. Не нам. Но в нем говорилась о нас. Мама никогда не показывала нам ни одно из этих писем.

Может быть, она утаивала от нас всё. Всё, что папа говорил, писал, присылал…

Эти имеет смысл. Всё, что он говорит, беспокоит меня и имеет определенный смысл.

Но я до сих пор не знаю, верить ему или нет. Мама лгала нам. Может быть, и он лжет сейчас. Я больше не знаю, как можно кому-то верить. Поэтому я ничего не пишу в ответ. Просто перечитываю его извинение.

Через минуту приходит еще одна эсэмэска:



Что ж, подумай об этом, Брэйди. Помни, ты можешь спрашивать меня, о чем захочешь. Я – твой папа. Но сейчас мне пора идти.



Я пишу в ответ: Пока – и выключаю телефон. Потом вынимаю аккум. Я по-прежнему осторожен. Не хочу, чтобы кому-нибудь было плохо. Особенно Ланни.

Я должен перестать писать ему, я это знаю. Знаю, что это неправильно. Ланни разозлилась бы. Мама… я не хочу думать, что сделала бы мама. Мама больше ничего не значит, и я не могу притворяться, будто когда-нибудь знал ее. По крайней мере, папа мне не врал. Папа говорит, что она помогала ему. У него есть свидетельства. А всё, что есть у мамы, это ее «пожалуйста, поверьте мне», но я больше не верю.

Этот телефон от папы – словно тайное обещание, запасной выход, и я теперь постоянно ношу его с собой. Ставлю его на зарядку, только когда ложусь спать, и прячу под подушку.

Я теперь живу двойной жизнью. У Брэйди есть свой мобильник, у Коннора – свой. Я почти два разных человека.

Папа пишет мне только в ответ на мои эсэмэски и никогда не пишет первым. Пока что мы ни разу не разговаривали голосом. Он сказал, что выбирать мне и если я не хочу звонить, в этом нет ничего плохого. Он сказал, что не будет на меня давить, – и не давит. Не то что все остальные.

Он позволяет мне решать самому.

Я держу в руках телефон, думая о том, чтобы включить его и позвонить папе, и тут вижу, как через изгородь перелезает Ланни. Она не уходит: она возвращается. Я даже не знал, что она куда-то уходила. Ланни двигается тихо и быстро, но Бут все равно лает и бежит за ней, словно споря с ней. Она поднимает палочку и кидает ему, чтобы он принес; я думаю, что это хороший предлог быть во дворе, на тот случай, если Хавьер выглянет в окно.

По этим сообщениям папа не похож на безумного маньяка. Он похож на нормального отца. Спрашивает, как у меня дела, о чем я думаю, что читаю. Он разрешает мне рассказывать истории из моих любимых книг. И сам рассказывает мне истории – ничего странного, хотя, мне кажется, от него ждут совсем другого. Он рассказывает мне о том, как он рос, искал наконечники для стрел, ловил лягушек, рыбачил. Нормально для мальчишки, только я такого не делаю. Я не люблю бегать и прыгать. Этим занимается Ланни. А я в основном живу в тишине и смотрю, как всё происходит. Может быть, это плохо, я не знаю. Но мне нравится так жить.

Папа ни разу не спросил меня о маме или о том, где мы живем. Да я ему и не сказал бы: я знаю, что не могу настолько доверять ему. Но иногда мне хочется, чтобы он спросил. Это странно, и я пытаюсь понять, почему мне этого хочется. Наверное, я фантазирую о том, что он приедет и заберет меня и каким-то образом всё станет… лучше. Он окажется добрым папой, и нам будет весело вместе. Я даже представляю, на какой машине он приедет, во что будет одет, какая музыка будет играть по радио. Папе нравится странная старая музыка восьмидесятых годов, так что, наверное, он включит что-нибудь в этом роде. Иногда я тоже слушаю такую музыку – не потому, что она мне нравится, а потому, что я пытаюсь понять, что он в ней находит. Я мог бы показать ему современную музыку, подобрать для него плей-лист…

Это заставляет меня вспомнить, как я составлял плей-листы для мамы и она сидела вместе со мной и говорила: «О, а вот это мне нравится, кто это?» И она не просто притворялась, ей действительно было интересно, и она слушала эти песни потом. От этих воспоминаний сейчас больно и тошно, мне кажется, что я всё делал неправильно. Но я ни в чем не виноват.

Мама первой бросила нас.

Я выхожу на крыльцо и сажусь в кресло.

Ланни останавливается, когда видит меня, и я замечаю, как она колеблется, прежде чем снова бросить палочку Буту и кивнуть мне.

– Эй, что ты делаешь тут, снаружи, олух? Тут холодно.

– Читаю, – говорю я ей. И это не ложь. – А ты что делаешь?

Щеки у нее становятся красными, и вряд ли от холода.

– Ничего.

– Ходила на свиданку с подружкой?

– Нет! – сразу же кричит она в ответ, и по ее голосу я понимаю, что, скорее всего, угадал. Ее румянец становится еще гуще. – Заткнись, ты даже не знаешь, о чем говоришь. И кроме того, ты же понимаешь, что мы не должны ходить никуда, где нас могут увидеть. Правильно?

– Правильно. А мы всегда делаем то, что должны, так?

– Ну, я делаю, – заявляет она свысока, как и положено старшей сестре. – Послушай, ты глаза испортишь, если будешь так щуриться. Тут уже темно.

– Я как раз собирался зайти в дом, – говорю я ей. – И глаза портят не так. Если б ты читала больше, то знала бы об этом.

– Не читай в темноте, вот что я тебе говорю… Ну, пойдем в дом.

– Погоди, – прерываю я ее. – У тебя все нормально, правда? Ну, по поводу мамы?

– Конечно, – отвечает Ланни, и я вижу, как она упрямо вздергивает подбородок и сердито сдвигает брови. – Я рада, что она уехала. Мы же договорились. Мы разговаривали об этом, Коннор.

– И ты не хочешь, чтобы она вернулась? – спрашиваю я. – Я не имею в виду – сейчас. Я имею в виду… ну, когда-нибудь.

– Нет. Никогда. Она лгала нам.

– Все лгут, – возражаю я.

– Кто это тебе сказал?

– Я слышал, как Кеция так говорила – «все лгут».

– Она имела в виду – когда разговаривают с копами. А не со своими детьми. И не друг с другом.

«Но ты же только что солгала мне о том, куда ходила. А я солгал тебе о том, где взял то видео. Все действительно лгут. Так что сейчас ты лжешь об этом». Когда я об этом думаю, у меня начинает болеть голова. Я скучаю по маме. Скучаю по нормальному месту, где я мог бы чувствовать себя в безопасности.

Я скучаю по дому. По настоящему дому.

Я скучаю по маме.

Нет, не скучаю. Я не скучаю по маме. Она – лгунья, и она уехала, и я не собираюсь плакать об этом, потому что слезами ничего не исправишь, только сделаешь хуже. Папа сказал мне это однажды, и это правда, как и всё, что он мне говорит.

Я рад, что Ланни сделала что-то, от чего ей стало лучше. То время, которое я провожу с папиным телефоном, не делает меня счастливее; оно заставляет меня чувствовать что-то, но не совсем то. Я просто становлюсь не настолько одиноким. Не настолько запутавшимся.

Может быть, я просто не создан быть счастливым. Как и папа.

– Идем, – говорит мне Ланни, и я вслед за ней вхожу в дом. Бут следует за нами и запрыгивает на свою флисовую подстилку возле камина. Я глажу его по голове, и он лижет мою руку, а потом садится и смотрит в окно.

Хавьера нет дома. Ну, то есть я его сейчас нигде не вижу, это, наверное, не одно и то же, но мне это кажется странным. Ухожу в свою комнату и смотрю в окно. Хавьер во дворе, расхаживает около амбара и говорит по телефону. Похоже, разговор идет напряженный.

Я чувствую себя призраком. Как будто меня теперь никто не видит. Когда-то видела мама. Но Ланни по большей части смотрит на меня как на кого-то, кто просто занимает место. Она по-прежнему называет меня иногда МБЗ – Младший Брат-Зануда. Иногда в прямом смысле.

Но для папы я важен.

И хотя это глупо, я достаю из кармана телефон и гадаю, каково было бы услышать его голос.

* * *

После ужина, сидя в своей комнате и читая, подслушиваю разговор Ланни с Хавьером. Не то чтобы она говорила особо громко, и в другой раз я не обратил бы на нее внимания, но сейчас сестра говорит о папе. Полагаю, Хавьер и Кеция все еще пытаются провести с нами терапию. Мне не хочется говорить им, как долго моя сестра в прошлый раз сопротивлялась всем уговорам психолога сказать кому-нибудь что-нибудь. Она ни с кем не делится такими мыслями.

Ну, то есть это не совсем так. Она ни с кем не делится тем, что касается ее. А вот обо мне – говорит.

– …для меня это не так уж важно, – заявляет Ланни, когда я начинаю слушать и кладу книгу себе на грудь обложкой вверх. – Я имею в виду отца. Я никогда его особо не боялась. И он никогда по-настоящему обо мне не заботился. У него всегда на первом месте был Коннор. Отец нянчился с ним, когда уделял внимание вообще хоть кому-нибудь.