Отвратительный сюрприз заключается в том, что «Авессалом» занимается этим, равно как и детской порнографией. Их развлечение троллингом в Интернете – именно развлечение: хобби, которое помогает им привлекать и идентифицировать потенциальных клиентов. Психопаты опознаю́т психопатов, а потом кучкуются по своим конкретным предпочтениям. Это зло многослойно и многоуровнево, а в сердцевине его таится одно – бездушная, расчетливая жадность.

По словам Саффолка, Мэлвин Ройял был хорошим поставщиком. Пока еще занимался делом, он заснял все свои преступления, а впоследствии «Авессалом» нашел для них рынок сбыта. Я испытываю омерзение – но не изумление. На суде были представлены лишь фотографии, найденные при обыске, однако в гараже обнаружилась видеокамера – но ни кассет, ни цифровых записей.

Что действительно пугает меня, так это то, что если подлинный видеоархив Мэлвина начал всплывать сейчас, это делает фальшивку, связывающую меня с его преступлениями, еще более достоверной. Несомненно, будет официальное расследование – вероятно, Майк даже возглавит его, – и в конце концов меня оправдают.

Но я уже знаю, что признание тебя невиновной в преступлениях ничего не значит для большинства людей… и еще меньше значит, если у них есть нечто осязаемое, способное убедить их в обратном.

– Да, Мэлвин Ройял продавал эти гадости напрямую «Авессалому», – говорит Саффолк Майку. – Для каждого нового видео они запускают платный показ, а потом продают скачивания. Тысячи скачиваний. Если это работает так же, как моя сделка с ним, ему платят биткойнами, до которых он может добраться откуда угодно. Но я не знаю точно. Говорю вам, я тут вообще причастен лишь с краешку. Просто покупатель.

Покупатель, который коллекционирует записи пыток и убийств невинных жертв. Меня тошнит, когда я вспоминаю, что эти руки прикасались к моей шее.

Майк заканчивает строчить свои заметки.

– Что-нибудь еще?

На экране Саффолк откидывается на спинку стула и говорит:

– Еще одно. – Смотрит в камеру и улыбается. Просто улыбается. Это жуткая, леденящая улыбка, и впечатление от нее усиливается тем, что пото́м он подмигивает. – Обязательно просмотрите до конца ту, первую видеозапись, которую показали мне, – ту, что сделана Ройялом. В самом конце вас ждет сюрприз.

Люстиг поднимается со стула и аккуратно придвигает его к столу.

– О да, я обязательно это сделаю, – уверяет он. – Но если вы думаете, что напоследок сможете повеселиться, наблюдая за мной, мечтайте об этом дальше. Вам некоторое время придется привыкать к одиночеству в запертой комнате. Можете назвать это предварительной репетицией остатка вашей жизни.

Через минуту он появляется в комнате наблюдения, кивает нам и сразу же обращается к технику:

– Радж, прокрутишь для меня?

– Можете посмотреть со стоп-кадра. Сейчас загружу, – отвечает техник. Он встревоженно смотрит на Люстига поверх наших голов. – Вы точно хотите это увидеть?

– Если я этого не сделаю, значит, не исполню свои обязанности. А ты видел все до конца?

Техник отводит взгляд.

– Я еще не закончил.

– Тяжелая работа, понимаю, – почти мягко говорит Майк. – Я закончу ее за тебя. Буду фиксировать тайминг по мере просмотра.

Радж, похоже, испытывает подлинное облегчение – я осознаю́, что это, должно быть, часть его работы. Просматривать один ужас за другим, сводя их к пикселям, свету, тени и звуку.

– Сейчас загружу до того места, где закончил фиксировать логи. Наушники рядом с монитором, сэр. Спасибо.

Когда Люстиг проходит мимо Сэма, тот ловит его за плечо:

– Эй, ты серьезно намерен играть в его игру?

– Должен, – отзывается Майк. – Поверь, мне до чертиков не хочется этого делать. Ждите здесь.

Мы ждем. Время от времени я посматриваю на Люстига. Это длится долго, и все это время в комнате царит почти полная тишина, только поскрипывают наши стулья и шуршит по бумаге ручка Люстига. Но примерно через полчаса вдруг раздается громкий скрежет, когда Люстиг резко отодвигается от маленького серого стола. Я поднимаю взгляд. Сэм тоже. Люстиг вскакивает на ноги, не снимая наушников. В этот короткий момент его лицо искажено от изумления. Он прошел закалку ужасом, яростью и жестокостью – так что же могло изумить его так, чтобы он не совладал с собой? Люстиг нажимает клавишу компьютера, срывает наушники и широким шагом подходит к нам. Ко мне. Берет меня за руку выше локтя и тащит к столу. Его ногти больно впиваются мне в кожу, и, когда я пытаюсь сопротивляться, он продолжает волочить меня. Все мои инстинкты бьют тревогу, и я подавляю желание ударить его – со всей силой, что у меня есть.

Я не позволяю людям обращаться со мной так.

Но он – агент ФБР, и я понимаю, что сопротивление лишь ухудшит ситуацию.

– Эй! – восклицает Сэм, но Люстиг не обращает на него внимания, продолжая волочить меня к компьютеру. Сэм идет следом за нами. – Майк, какого черта ты делаешь? Ты не можешь…

Голос его осекается, когда мы оба видим, что высвечивается на экране.

Меня охватывает острое, жгучее ощущение нереальности. Я снова чувствую головокружение и теперь даже рада, что Люстиг крепко держит меня за руку, не давая упасть. Потому что на экране, где застыл стоп-кадр, истекает кровью кричащая жертва. Стоящий перед ней Мэлвин протягивает руку за зловещего вида ножом.

И кто-то подает ему этот нож.

Этот «кто-то» – я. Вижу свой профиль. Я стою прямо перед камерой, возле стены, на которой развешаны ножи и молотки. Инструменты Мэлвина.

И улыбаюсь.

– Я арестовал бы тебя ко всем хренам прямо сейчас, – обращается ко мне Люстиг, – вот только у меня нет таких полномочий, а власти Канзаса уже оправдали тебя, мразина. А теперь садись и расскажи мне все, что знаешь о Мэлвине Ройяле. Немедленно.

Я цепенею. Я чувствую себя… пустой. Сажусь, не сводя взгляда с экрана. Со своего лица – с лица Джины Ройял. Говорить больно, но я заставляю себя сделать это.

– Это фальшивка, – говорю я ему. – Меня там не было. Меня никогда там не было. «Авессалом» подделал…

– Хватит с меня этих дерьмовых оправданий. – Люстиг фыркает, потом разворачивает мое кресло к себе и наваливается на подлокотники, приблизив свое лицо к моему. – Ты была там. Все то время, когда он забавлялся с жертвами, да? Я с самого начала сомневался в тебе, и поверь, меня нелегко облапошить. Рассказывай все, что тебе известно!

– Это не я! – кричу я ему в лицо, охваченная паникой и отчаянием. Этот хриплый, прерывистый крик болью вырывается из моего покалеченного горла. Боже, как больно… – Я ничего не знаю! Я не участвовала в этом!

Он отталкивает мое кресло, и оно откатывается назад, ударяясь о стену с такой силой, что я едва не вылетаю из него. Я встаю, готовая сопротивляться, но Люстиг не делает ни шага в мою сторону. Просто пристально смотрит, потом отворачивается и идет прочь. Радж смотрит на нас, приоткрыв рот от удивления.

Сэм тоже не подходит ко мне. Вид у него спокойный и даже бесстрастный – до того мгновения, пока он не хватает со стола монитор и не запускает им в стену. Аппарат разлетается искрами и кусочками битого пластика, и Радж протестующе вскрикивает, резко поднимаясь со стула.

– Сэм! – восклицаю я и тут же жалею об этом, потому что взгляд, который он бросает на меня, пронзает насквозь. Убивает меня. Я гадаю, не собирается ли он завершить то, что начал Саффолк.

Люстиг останавливается в дверях кабинета и обращается к Раджу:

– Не выпускай ее из этой комнаты, пока я не вернусь. Ясно?

Он выходит. Радж кивает и берет себя в руки. И преграждает мне выход.

Я чувствую себя загнанной дичью. Объектом охоты. Горло мое жжет, и, сглотнув, я ощущаю привкус крови.

Сэм тоже направляется к двери. Я хочу окликнуть его, но сейчас боюсь это сделать. Радж не дает ему пройти, пока Сэм не говорит – сейчас его голос звучит совершенно неузнаваемо:

– Он сказал, что она должна оставаться здесь. Не я.

Радж неохотно делает шаг вбок, и Сэм уходит. Я остаюсь наедине с техником и разбитым монитором. В комнате пахнет озоном. Радж не смотрит на меня. Я вижу, что он нервничает; он следит за мной краем глаза, на случай, если я решу что-нибудь сделать, и кадык его подергивается. Но я не шевелюсь. Просто стою в оцепенении. Я не знаю, что еще могу сделать.

Майк Люстиг открывает дверь. Вид у него угрюмый и сердитый, и Радж с признательностью усаживается обратно на свой стул.

– Можешь идти, Джина, – говорит Люстиг. Он выплевывает слова, словно куски чего-то несъедобного. Я больше не Гвен Проктор для него. – Но не думай, что можешь расслабиться. Тебе недолго гулять на свободе. А теперь выметайся из этого здания, пока я не сделал чего-нибудь, о чем потом пожалею.

Рядом с ним стоит другой агент с каменным лицом, и я понимаю, что он должен сопроводить меня на выход. Сейчас мне все кажется нереальным. Я гадаю, что они будут делать, если я просто потеряю контроль над собой и начну кричать. Наверное, все равно выволокут меня наружу. Я не принимаю сознательное решение уйти отсюда; просто делаю это.

Внезапно я оказываюсь в коридоре, за пределами темной комнаты наблюдения. Агент держит меня за локоть – твердо, но не грубо. Он ведет меня куда-то, снимает мой пропуск посетителя и выводит меня в вестибюль, где агент, сидящий за стойкой, принимает у него этот пропуск. Оба они выжидающе смотрят на меня.

Я не понимаю, куда должна теперь идти. Что должна делать.

Наконец до меня доходит, что они ждут, пока я уйду, поэтому я прохожу в двери, которые автоматически запираются за мной. Уже темно, солнце давно село, дует холодный ветер. Я стою, ничего не понимая, и мне кажется, что я потерялась во времени и в пространстве. Это Уичито. Я ездила на машине по этим улицам. Ходила за покупками в торговый центр, который сейчас виднеется в отдалении. Заправляла автомобиль на бензоколонке на углу.

Меня не должно здесь быть.

Невероятность всего, что только что случилось, захлестывает меня, и я, шатаясь, отхожу к одному из толстых бетонных блоков, охраняющих подход к огромному вестибюлю здания. Блок недостаточно низкий, чтобы можно было сесть на него, но я прислоняюсь к нему и сползаю на корточки, дрожа и хватая ртом воздух. Прошлое обрушивается на меня со всеми его запахами, красками, ощущениями и ужасами. Может ли это быть правдой, возможно ли такое, что я когда-либо участвовала в деяниях Мэлвина, что я бывала в нашем гараже до того дня, когда всё рухнуло? Могла ли я помогать ему и забыть обо всем этом?

Быть может, я сошла с ума?

Не знаю, сколько времени я так сижу. Наверное, несколько минут, но они тянутся словно часы, а потом я слышу шаги – кто-то идет ко мне. На мгновение мне кажется, что это Мэлвин. «Вот так всё и закончится», – думаю я.

Но потом человек проходит под уличным фонарем, и я вижу, что это Сэм. Он не прикасается ко мне, но он здесь. Взгляд его устремлен на здание за моей спиной.

– Поднимайся, – говорит он мне. – Я говорил с Ривардом. Самолет ждет. Он высадит нас в Ноксвилле. Я отвезу тебя к Хавьеру.

– А потом? – спрашиваю я хриплым шепотом.

Он не отвечает. И не ждет меня. Я выпрямляюсь и ковыляю ему вслед – потерянная, но благодарная за то, что кто-то указал мне путь прочь из этого кошмара.

Я никогда больше не вернусь в это место.

Я осознаю́, что шепчу эти слова точно молитву.

15

Ланни

Когда мы слышим хруст гравия снаружи, я крепче сжимаю руку брата. Я не выпускаю его руку весь последний час, как и он мою. Мы словно вернулись в детство, в те дни, когда мама и папа были арестованы в один и тот же день. Я все еще помню – намного более ярко, чем все остальное: мы с моим братом сидим на заднем сиденье полицейской машины. Эта машина кажется мне клеткой, в ней пахнет по́том и немытыми ногами, и мы всю дорогу держимся за руки. Мы не разговариваем. Вряд ли кто-то из нас вообще знал, что сказать. Помню, что я была не столько испугана, сколько оглушена. Все время ждала, что это закончится, что мама заберет нас и мы купим мороженое и поедем домой. Брэйди – теперь Коннор – плакал, и я помню, что сердилась на него за это. Я твердила себе, что все это ерунда. Что скоро мы будем дома.

Но у нас уже не было дома.

Это Брэйди, а не я, без конца задавал испуганным голосом вопросы, когда нас привезли в полицейский участок: «Где моя мама? Когда мы ее увидим? Можно нам пойти домой? Где мой папа?» Я была старше и понимала, что полицейские не ответят ни на один из этих вопросов, – и уверяла себя, что ничего страшного не произошло, это все просто одна большая дурацкая ошибка.

Полицейские дали нам газировку и чипсы и отвели в комнату, где лежали игрушки и игры в коробках – но все это было или сломанным, или слишком детским для нас. Помню, что у меня с собой была книга, которую я читала в тот день – но так и не дочитала. Брэйди… «Нет, прекрати думать о нем как об Брэйди, его зовут Коннор, теперь он Коннор». Так вот, мой брат достал книгу из мусорки, куда я ее выбросила. Даже не помню, как она называлась.

Наверное, это была первая книга, которую он вообще по-настоящему прочитал. Он начал читать в тот день, когда сгорела наша прежняя жизнь.

Я знаю, что никогда не смогу дочитать эту книгу. Может быть, именно поэтому не помню ни ее названия, ни содержания.

За нами приехала бабушка – она всю ночь летела на самолете – и забрала нас в свой дом. Это бабушка объяснила нам, что папа оказался убийцей, а маму арестовали за то, что считали, будто она помогала ему. «Ваша мама не сделала ничего плохого», – твердила она нам снова и снова, и тогда это казалось правдой. Маму выпустили из тюрьмы, ее сочли невиновной, и когда она вернулась к нам, я была ужасно рада, так рада, что наконец заплакала.

Сейчас все у меня внутри разбито, и я не могу плакать. И не чувствую ничего, кроме абсолютной, всепоглощающей злости.

Она лгала нам. Все это время. Она – чертова лгунья.

Я поднимаю взгляд, когда Хавьер, стоящий у окна с чашкой кофе в руке, говорит:

– Она здесь. – Поворачивается, чтобы взглянуть на Кецию, которая сидит в кухонной зоне, одетая как для работы – форменный китель, брюки, пистолет и жетон, – и это заставляет меня вспомнить, что она детектив, как и ее начальник Престер. Хорошо. Может быть, она может арестовать маму и снова увезти ее подальше от нас, на этот раз навсегда. – Сэм с ней.

– Не поднимай шум сразу, – отвечает ему Кеция. – Давай сначала выслушаем версию Гвен.

Смотрю на Коннора. Я держу его за руку, его ладонь неподвижно и вяло лежит в моей. Гадаю, слышал ли он вообще их разговор, но потом брат забирает у меня руку, сует закладку в книжку, которую читал, и откладывает томик в сторону. Затем встает. Я тоже.

Бут лает низким и угрожающим грудным лаем, и это придает мне ощущение безопасности. Руки у меня мерзнут, и я сую их в карманы. Сейчас мне все кажется совершенно ясным – и одновременно все разваливается. Я знаю, что не могу доверять ей. Я не могу доверять никому, никогда больше, потому что я верила своей матери, а она лгала нам.

Я просто хочу, чтобы всё это поскорее закончилось, и в то же время чувствую, что какая-то часть моей души хочет плакать, разбить что-нибудь, убежать прочь, рухнуть наземь и свернуться калачиком. Как будто всё во мне разбито на мелкие осколки и я уже не знаю, как собрать заново хотя бы часть себя.

Коннор выглядит спокойным. Слишком спокойным.

Хавьер выходит на крыльцо, и Бут замолкает. Слышится какой-то тихий разговор, потом дверь открывается. Это мама.

Моя первая мысль: «У нее усталый вид». Вторая мысль: «Почему она обмотала шею шарфом? Она не любит шарфы». Как-то раз я купила ей шарф. Она поблагодарила меня, но надела его лишь однажды. Этот шарф тусклого серо-стального цвета, и она плотно обернула его вокруг шеи.

Может быть, она больна… Мне все равно. Надеюсь, что она умрет. Надеюсь, она упадет и умрет прямо сейчас, и тогда я смогу переступить через нее и уйти.

Мама бросается, чтобы обнять нас, но облегчение на ее лице переходит в боль и замешательство, когда мы с Коннором, не сговариваясь, отшатываемся прочь от нее. Она замедляет шаг, останавливается и спрашивает:

– Солнышко, что случилось? – Сначала она обращается к Коннору, и голос ее звучит неправильно. Хрипло, низко, слабо. Может быть, она действительно больна. Я хочу ударить ее в горло, и эта мысль настолько реальна, что перед глазами у меня стоит красная пелена и я дрожу с головы до ног. «Не смей даже прикасаться к нему!»

Коннор ничего не отвечает. Он почти не разговаривает с тех пор, как мы его нашли. Мама смотрит на меня. В ее глазах слезы, фальшивые слезы фальшивой мамы, и я ненавижу ее так сильно, что меня чуть ли не рвет.

– Ланни, в чем дело?

И тогда я кричу. Этот крик вырывается из моей груди неуправляемо и резко, точно взрыв:

– Да пошла ты!..

Хавьер становится между нами, и это хорошо, потому что я кидаюсь на нее и он удерживает меня. Пытается что-то сказать, но я не слышу его. Как ни странно, но при этом я ясно слышу слова Кеции:

– Не поднимать шума уже не получится. – Она не сделала ни шага в нашу сторону, но стоит в полной готовности и смотрит на Коннора.

Мне нужно позаботиться о брате, поэтому я прекращаю кричать, поворачиваюсь и стараюсь успокоиться. Обхватываю Коннора обеими руками, но он словно бы не замечает этого.

Он смотрит на маму так, словно никогда в жизни не видел ее.

Та пытается что-то говорить, но выходит лишь хриплый шепот:

– Боже, милые, что я сделала не так…

– Я не знаю, Джина, что ты, по твоему мнению, сделала не так. Всегда лгала нам? – Голос мой звучит как обычно, разве что слишком громко. Мне хочется оттолкнуть ее, вытолкать ее прочь из нашей жизни. Я хочу защитить брата, потому что знаю – это причиняет ему боль, от которой я никогда не смогу его избавить. Это моя задача – защищать его, и я не справилась. Не смогла.

Потому что она сделала это с ним. С нами.

Мама плачет. Слезы текут по ее лицу, она по-прежнему протягивает к нам руки, но мы отступаем назад. Хавьер все так же преграждает ей путь.

– Сядь, Гвен, – говорит он.

– Она не Гвен, – возражаю я. – Она Джина. Джина Ройял. И всегда ею была.

– Я не знаю, что происходит, – говорит мама. Но что-то в ее взгляде – какая-то слепая, как у загнанной крысы, паника – подсказывает мне, что она уже знает. Я привыкла считать свою мать всемогущей, сильной, почти суперчеловеком. Я видела, как она бросается в драку, даже зная, что не сможет выиграть ее. «Ради нас», – шепчет мне частица моего разума, но я быстро затыкаю ее.

Я знаю, что мама не супергероиня. Она человек, как и я. Как Коннор. Как все остальные. Мне кажется, что я поняла нечто важное и при этом горькое. Она, в конце концов, просто человек.

И она плохая. Она такая же, как папа. Нет, она хуже, чем папа, потому что он не промывал нам мозги и не заставлял нас поверить в то, что верх – это низ, а правильное – это неправильное. Папа никогда не внушал нам, будто он невиновен. А она внушала. Это намного хуже, и я никогда, никогда не перестану ненавидеть ее за это.

– Сядь, – снова говорит ей Хавьер. Судя по голосу, с него достаточно. Мама оглядывается на Сэма, который даже не смотрит на нее больше, и опускается в кресло. Хавьер подходит к ней с планшетом в руках, постукивает пальцами по сенсорному экрану и передает планшет ей. – Объясни это.

Лицо мамы становится таким бледным, что мне кажется, будто она упадет в обморок, но она не падает. Смотрит на экран, но мне кажется, не видит того, что там происходит, и когда запись заканчивается, протягивает планшет обратно Хавьеру и наклоняется, пряча лицо в ладонях. Секунду мне кажется, что мама плачет, но, когда она снова выпрямляется, глаза у нее сухие и почти безжизненные.

– Это не я, – говорит она. Голос ее звучит словно рваный металл – острый и неровный. – Это фальшивка. Ее сделал «Авессалом».

– Извини, но нет, – отвечает Хавьер. – Слишком реалистично, какой-то случайный преследователь не сможет такого сделать. Я вижу на этой записи тебя. И ты помогаешь ему.

– Это подделка! Если нет, то почему эту запись не показали, когда судили меня? Хави, подумай, пожалуйста! Я знаю, что это выглядит ужасно, поверь мне. Мне от этого тошно, меня это злит. Но это не я. Этого никогда не было!

– Просто заткнись, – говорю я ей. – Вот оно, на экране. Прямо у тебя под носом. Ты делала это.

– Ланни, милая…

– Не смей, – резко обрываю я ее. Я хочу, чтобы она ушла немедленно. Мне невыносимо смотреть на нее. Меня от нее тошнит. – Заткнись. Меня блевать тянет от твоего вранья.

Она снова начинает плакать. Хорошо. Я рада, что ей больно. Она понятия не имеет, как больно мне.

– Откуда оно у вас? – шепчет мама.

Коннор впервые за все время поднимает голову и отвечает:

– Я нашел его.

Голос у него не сердитый. Просто пустой. Меня это пугает, потому что мой брат не сердится на происходящее, как злюсь я. По крайней мере, он никак этого не проявляет. Он словно ожидал, что весь мир нас обманет.

– Где ты…

– Это неважно, верно? – снова вклиниваюсь я. – Потому что он нашел это видео и оно доказывает, что ты лгунья.

– Оно доказывает, что люди хотят, чтобы вы в это поверили, – возражает она. – Ланни, пожалуйста…

– Не смей со мной разговаривать!

Молчание. Мы все смотрим на нее, кроме Сэма; он деловито наливает себе чашку кофе, стараясь делать вид, будто все нормально, но я вижу, как напряжена его спина. Лицо у него настолько бесстрастное, что похоже на хеллоуинскую маску. И он тоже? Он тоже лжец? Он лгал нам в самом начале. Быть может, нам не следует верить и ему тоже. И Хавьеру. И Кеции.

Может быть, в этом мире не осталось никого, кому мы могли бы доверять – кроме друг друга…

Мама поворачивается к Хавьеру и Кеции.

– Где он взял эту запись? Каким образом?

– Я ее нашел, – повторяет Коннор. Он не смотрит ни на кого.

Кеция глядит на него так, словно хочет подойти к нему и сгрести его в объятия. Думаю, она так и сделала бы, не будь обстановка такой напряженной.

– Я проверила его телефон, – говорит Кеция. – Он взломал «родительский контроль». Умный мальчик. К несчастью, вот к чему это привело его. И нас. – Она переводит взгляд на маму: – И тебе не поможет то, что ты постоянно спрашиваешь, где он его нашел. Вопрос в том, что еще ты не рассказала нам.

– ФБР знает об этой записи, – говорит мама. – Сейчас они анализируют ее. Они докажут, что это подделка, потому что так оно и есть.

Сэм произносит голосом настолько холодным, что я чувствую это даже сквозь свою ярость:

– Существует не только это видео. Есть и второе, на котором показано, как Гвен помогает ему в гараже.

– Это не я! – едва ли не кричит ему мама.

Он лишь пожимает плечами:

– Ну, хорошо. Значит, это была Джина.

– Нет, Сэм, я никогда этого не делала, этого не было…

Сэм поворачивается и со стуком ставит чашку с кофе на кухонную стойку.

– Черт побери, ты отвертелась от обвинений в пособничестве убийству, так просто прекрати врать! За каким хреном «Авессалому» подделывать эти записи? То видео, которое нашли на флешке Саффолка, лежало там целый год.

Мама судорожно втягивает воздух и отвечает:

– А «Авессалом» преследовал меня и моих детей четыре года. Отфотошопленные картинки. Преследование. Угрозы убить и искалечить нас. Обещания найти и отомстить. Они превратили мою жизнь в ад на земле, и ты это знаешь! Так почему ты считаешь, будто это как-то отличается? Почему ты не можешь поверить мне, Сэм?

– Потому что я вижу то, что вижу, – говорит он. – В отличие от тех, кто тебя судил. – Потом поворачивается ко мне и к Коннору. Тон его становится мягче. – Простите, оба. Мне действительно жаль. Это не ваша вина. Ни в малейшей степени. Мне жаль, что я не могу помочь вам. Но это… – Он качает головой. – Это просто… чересчур.

– Сэм! – Мама вскакивает на ноги, когда он направляется к двери. – Сэм, пожалуйста, не надо!

– Оставь его в покое, – говорю я ей. – Ты причинила ему достаточно боли.

Не знаю, слышит ли она меня вообще, но она прекращает попытки окликнуть Сэма, а просто смотрит ему вслед. Дверь за ним закрывается.

Сейчас мама выглядит беспомощной, потерянной и испуганной.

– Ты не можешь верить в это. Я понимаю, почему поверил Сэм. Но не ты, Ланни. Ты же знаешь меня лучше всех.

Она протягивает ко мне руку, но вместо того, чтобы подойти к ней, я отступаю назад.

– Я больше никогда не хочу тебя видеть. Ты не моя мать. У меня нет матери. – Я имею в виду именно то, что говорю. Слышу, как мой голос дрожит от ярости. Я хочу ударить ее по лицу, и от одной мысли об этом у меня начинает гореть ладонь. Я хочу наказать ее. Хочу, чтобы она почувствовала себя так же, как я. Разбитой на куски.

И мне кажется, сейчас она именно так себя и чувствует, потому что потрясение и ужас, которые я читаю на ее лице, почти достаточно сильны.

Почти.

– Я никогда не помогала вашему отцу! – сдавленно выкрикивает она, но я не верю ей. Я думаю даже, что она не верит сама себе.

– Помогала, – возражает Коннор. – Мы видели. Перестань говорить, что ты этого не делала. Мы никогда больше снова не поверим тебе.

И всё. И это всё. Это самая длинная фраза, которую он произнес с того момента, как нашел то видео.

Его слова больно ударяют маму, и она хватает воздух ртом, словно от пинка в живот. Смотрит на Хавьера. На Кецию. Но всем нам больше нечего сказать ей. Я вижу, как что-то внутри ее ломается, и она снова садится в кресло. Вид у моей матери такой, словно она хочет умереть.

Мне больно видеть это, однако я стараюсь подавить эту слабую часть своей души – ту, которая по-прежнему, как это ни глупо, хочет верить в то, что всё будет в порядке. Нет. Ничего не будет в порядке, и не было с самого начала. Может быть, я наконец-то перестану верить в эти дурацкие лживые сказочки.

– Чего вы от меня хотите? – наконец спрашивает мама. Голос у нее безнадежный. Она побеждена. Она сдается. Я хочу радоваться этому, потому что это хорошо, но ощущаю лишь пустоту. Гнев, двигавший мною, начинает иссякать. Остаются только тишина и осколки, и я никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой.

– Я хочу, чтобы ты ушла, Гвен, – отвечает Хавьер. – И не возвращалась, пока все это не закончится и у тебя не будет подлинных доказательств того, что ты сейчас утверждаешь только на словах. Сейчас тебе нельзя быть рядом с твоими детьми. Это им вредит.

Почему-то это меня удивляет. Я не думала, что он будет на нашей стороне. Или Кеция. Но они встают на нашу сторону. Против мамы.

Это хорошо.

Мама тоже не может поверить в это.

– Хави…

– Если ты сможешь доказать то, о чем говорила, если за этим действительно стоит «Авессалом», тогда и поговорим, – вмешивается Кеция. – Тогда я первая призна́ю, что была не права. Но сейчас я буду дурой, если не поверю собственным глазам, – а они говорят мне, что ты помогала Мэлвину Ройялу переносить какую-то несчастную девушку в камеру пыток. Если это правда хотя бы отчасти, ты не заслуживаешь того, чтобы когда-либо еще увидеть своих детей.

Мама прижимает ладонь к губам, словно сдерживая крик или рвоту. На ее лице читается… шок, паника, я не знаю. Но ей больно. «А мне плевать, – сердито говорю я себе. – И хорошо. Я надеюсь, что ей больно».

– Если я действительно делала то, что показано на этой записи, то зачем мне охотиться за ним сейчас? – спрашивает мама. Ее голос дрожит так сильно, словно вот-вот оборвется. – Какой это имеет смысл?

– Это имеет смысл, если ты пытаешься вернуться к нему и снова действовать сообща, – отвечает Кеция, и мама застывает в неподвижности. Мой желудок подкатывает к горлу, потому что это может быть правдой. Возможно, мама и папа всегда действовали вместе. А может быть, и до сих пор продолжают действовать.

– Неправда, – говорит мама. Это звучит слабо. Это звучит как ложь, и я снова начинаю ненавидеть ее всей душой.

– Это ты так говоришь. Возможно, эта игра в невинную жертву с самого начала была ложью и ты всегда сотрудничала с «Авессаломом». Тем больше причин держать детей подальше от всей этой грязи.

Неожиданно в моей памяти вспыхивает картина, которая замораживает поток ненависти, струящийся через меня. Мама, спускающаяся по лестнице в подвал Лэнсела Грэма. Ужас на ее лице, когда она осознала, что именно видит.

Счастье, когда она увидела нас с Коннором невредимыми.

Это не сочетается со всем остальным, и это самый искренний, неподдельный момент, когда я увидела, по-настоящему увидела, как сильно она любит нас обоих. Мама пришла за нами в то мрачное место, где, как я думала, нам предстояло умереть в одиночку. Она была ранена, истекала кровью, она сражалась ради того, чтобы попасть туда и спасти нас.

Убийцы и лжецы так не поступают, верно?

«Быть может, она действительно любит нас», – думаю я. А потом: «Но, может быть, она просто любит папу сильнее». Это ужасная мысль, от которой у меня внутри становится холодно, и я одной рукой обнимаю Коннора за плечи. Я не могу рисковать. Я должна защищать его. И это значит, что я должна заставить маму уйти.

Неожиданно понимаю, что устала от всего этого. Я просто хочу свернуться калачиком на своей кровати и плакать.

Мамин шарф слегка разматывается, открывая целую коллекцию кровоподтеков: темно-красных пятен, соединенных между собой ниточками лопнувших капилляров. Кто-то напал на нее, и на секунду я ощущаю страх и тревогу за нее; мне приходится отгонять эти чувства, потому что она лгунья и, вероятно, заслужила это.

Голова у меня болит, и я ненавижу эту боль – я ненавижу это всё. Поэтому говорю:

– Просто уходи, мама. Ты нам не нужна. – Я имела в виду «нам не нужно, чтобы ты была здесь», но получилось так, как я чувствовала на самом деле. «Ты нам не нужна». Это худшее, что я могла сказать ей. И я это знаю. Действительно знаю.

Мама делает резкий вдох и прижимает руку к груди, как будто я пырнула ее ножом. Ее губы шевелятся, выговаривая мое имя, но она не произносит его вслух. Наверное, просто не может.

Кеция говорит:

– Ланни права. Уходи. И не возвращайся, пока все это не закончится.

– Даю слово, я буду защищать этих детей как своих собственных, – добавляет Хавьер. – Я буду защищать их от любой угрозы, и прямо сейчас угроза для них – ты. Понятно?

Мамины глаза наполняются слезами, но она не плачет. Она говорит:

– Это всё, что мне нужно.

А потом смотрит на нас, и я понимаю, что ей хочется подойти к нам, обнять нас и заплакать. Я чувствую, что от этого ее желания воздух вокруг нее дрожит, словно во время грозы.

Я ощущаю, что всё мое тело жаждет того же, потому что тела – они тупые; они просто хотят, чтобы их любили. Но я выше этого; сильнее этого. Мама научила меня быть сильной, и я сильная. Как бы больно мне ни было, я просто продолжаю смотреть на маму и желать, чтобы она ушла.

И она уходит.

Мама уходит.

Я жду, что она оглянется, но она не оглядывается. Дверь за ней закрывается. И хотя я хотела, чтобы она ушла, хотя я требовала этого, но, когда она делает это, мне кажется, будто она снова предала нас всех. Желудок у меня ноет, дышать тяжело. Больше не осталось ничего хорошего – ничего во всем мире.

Я продолжаю обнимать Коннора одной рукой, прижимая к себе. Обычно он выворачивается, когда я это делаю, но не сейчас. Мое прикосновение говорит ему: «Я здесь, я с тобой, я тебя не оставлю».

Оно говорит: «Я не такая, как она».

Некоторое время мы все молчим. Полагаю, Сэм ждал снаружи, потому что мы слышим, как заводится мотор, потом хрустит гравий, и, когда все стихает, Кеция прерывисто выдыхает и говорит:

– Черт. Простите. Это было тяжело. Ребята, вы в порядке?

Я киваю. Коннор не шевелится. Он смотрит в пол, снова спрятавшись под маску, которую нацепляет, когда слишком ошеломлен, чтобы чувствовать хоть что-то. Я не знаю, как это скажется на нем, но понимаю, что далеко не в лучшую сторону. Кеция поворачивается к Хавьеру, и хотя она говорит тихо, я все равно слышу ее:

– Я не могу сейчас уехать. Я позвоню Престеру.

– Ты не можешь продолжать водить его вокруг пальца вот так, – отвечает он. – Кец, он уже заезжал сюда, пытаясь понять, почему мы с тобой отрываем столько времени от работы. Или он беспокоится за тебя, или что-то подозревает. И то, и другое плохо. Ты еще не так долго служишь детективом, чтобы получить право на свободный график. Поезжай на работу.

В течение нескольких долгих секунд она смотрит на него, потом качает головой:

– Нет, у меня есть идея получше.

– Кец. Querida[16].

– Я серьезно.

Хавьер качает головой, но не возражает, когда она достает телефон и набирает номер. Я оцепенело смотрю, как она расхаживает туда-сюда. Мой гнев испарился. Он словно ушел вместе с мамой, и теперь я чувствую внутри лишь холодную пустоту. Опускаюсь на диван и достаю из-за спинки тяжелый вязаный плед, чтобы накинуть на плечи, потому что меня бьет дрожь.

Кеция говорит:

– Престер? Мне нужно рассказать вам кое-что. И думаю, что вам, наверное, следует приехать сюда, в дом Хавьера, чтобы услышать это.

* * *

Детектив Престер уже старик, настолько старый, что меня удивляет, почему он еще не ушел в отставку. Но разум у него по-прежнему острый. Это понятно, как только он начинает смотреть на тебя.

Детектив одним долгим взглядом вбирает всю обстановку, в том числе и нас двоих, сидящих на диване. На этот раз нам не сказали уходить и прятаться, да я и не уверена, что мы сделали бы это.

– Ну ладно, – произносит он, закрывая за собой дверь. – Полагаю, это и есть мой ответ на вопрос насчет детей. А где Гвен?

– Не здесь, – отвечает Кеция. – Присаживайтесь.

Престер садится к кухонному столу. Хавьер делает кофе, наливает в три чашки и тоже опускается на стул. Детектив берет чашку и отпивает кофе, однако продолжает смотреть на нас. Я гадаю, что же он видит. «Маленьких сирот», – думаю я, и мне противно. Но это правда. Теперь мы одни. Мама не вернется, а если даже вернется, я с ней не пойду. Я могу сама позаботиться о себе. Но что насчет Коннора? Он не настолько взрослый. Ему нужна помощь. И я достаточно умна, чтобы понять, что мне не позволят быть его опекуншей.

Нам нужна помощь.

Впервые до меня доходит весь масштаб того, что произошло, и я ощущаю в горле и глазах жгучее бурление подступающих слез. Смотрю на Коннора. Тот снова смотрит в свою книгу, но за несколько минут он ни разу не перевернул страницу. Он не читает. Он прячется. У него это хорошо получается.

Сейчас я завидую ему, потому что не знаю, что делать.

– Гвен и Сэм… – начинает Кеция, но Престер поднимает руку. Она слегка дрожит.

– Нет, Клермонт. Я уже некоторое время занимаюсь этим и, думаю, могу решить эту маленькую загадку. Гвен и Сэм отправились проводить собственное расследование. Они решили, что детям будет безопаснее здесь, с вами. Пока что у меня получается?

– Все правильно.

– И, судя по выражению ваших лиц, что-то пошло не так, – продолжает он. – Чертовски не так. Они пропали?

– Нет, – отвечает Хавьер. – Но ситуация становится сложной. Я не хочу, чтобы вы считали, будто Кеция не справляется со своими обязанностями, или что у нас какие-то семейные сложности, или что-то в этом духе. Ничего подобного.

– Для меня это выглядит именно как семейные сложности, – парирует Престер. – Только не ваши.

Вместо ответа Хавьер включает свой планшет и протягивает ему. Престер смотрит видео, и я не могу понять, произвело ли оно на него хоть какое-то впечатление. Он просто кивает и отдает планшет обратно.

– Вы поверили в это?

Вопрос на несколько секунд повисает в воздухе, потом Кеция говорит:

– Я не хочу верить. Выглядит чертовски странным то, что эта запись существовала столько лет и никто не передал ее копам до суда над Гвен. Зачем кому-то скрывать такое?

– Некоторые так поступают, – отзывается Престер. – Ответ всегда один и тот же: ради денег или власти. Если запись подлинная, кто-то надеялся продать ее. Если же нет, то причиной власть. Влияние. И всё это зависит от того, кому подобное выгодно.

Я размышляю над этим. Что это значит? Кому может быть выгодно что-то настолько ужасное? Какую пользу оно может принести?

Мне так и не удается догадаться, пока Хавьер не произносит:

– Выложив эту запись, они ставят Гвен в позицию защиты. Подстрекают людей искать ее, и Гвен приходится прекратить выслеживать своего бывшего мужа, потому что ей грозит опасность.

«Отец. Это выгодно отцу». Голова у меня болит. Это не имеет смысла – но одновременно имеет. Я просто не могу поверить, что кто-то станет делать подобное намеренно.

– «Авессалому» тоже выгодно, – подхватывает Кеция. – Правильно?

– Выгодно, потому что она могла напасть и на их след тоже, – соглашается Престер. – Я не говорю, что эта запись не может быть подлинной, но, как ты сказала, Кец, все выглядит слишком просто. К тому же в первую очередь возникает вопрос: кто же это ползал по кустам, снимая случившееся? Кто видел, как они вносят в гараж находящуюся без сознания девушку, и не позвонил в полицию? Если б это видео легло на мой стол, первым делом я спросил бы, откуда оно взялось и зачем.

Меня начинает слегка подташнивать. В его устах это звучит словно сюжет какого-то кино. Но это не кино. Совсем нет. Его слова предполагают, что мама может быть невиновна.

Она не может быть невиновна. Потому что я прогнала ее.

– Я уже тщательно расспросила Коннора, как он его нашел, – говорит Кеция. – Могу показать вам. Очевидно, он зашел на форум, где рассказывается о преступлениях его отца. Там была ссылка. Сейчас ее уже удалили, но именно по ней он скачал это видео.

– Вы действительно верите в ее слова о том, что это подделка? – спрашивает Хавьер. – Выглядит оно совершенно настоящим.

– Вы в последнее время бывали в кино? Люди, у которых есть компьютер и определенные навыки, в наши дни способны сделать так, что самые невероятные вещи будут выглядеть совсем как настоящие. Требуется следственный анализ, чтобы вычислить, что подлинное, а что нет. Полагаю, все это настолько глубоко задело эмоции, что логика отключилась.

– Значит, вы в это не верите? – интересуется Кеция.

– Я говорю, что не намерен делать выводы, пока технари не скажут свое слово – в пользу чего-то одного. – Престер снова отпивает кофе и смотрит на нас с Коннором. – Вы уверены, что здесь лучшее место для этих детей?

– Нет, – отвечает Хавьер. – Но я уверен, что это лучше, чем мотаться по всей стране в погоне за неприятностями. Если Гвен найдет тех, кого ищет, меньше всего нам нужно, чтобы дети оказались под перекрестным огнем.

Престер кивает, соглашаясь.

– Я благодарен за то, что вы посвятили меня в это. И сохраню вашу тайну. – Он поворачивается к Кеции: – Я прослежу, чтобы основную часть времени ты могла заниматься работой на местности. Если работа на местности означает, что ты будешь находиться здесь и присматривать за ними, это меня вполне устроит. Если нужно будет привлечь тебя к какому-нибудь расследованию, я тебе позвоню. В противном случае оставайся поблизости. Я не хочу, чтобы их еще раз похитили. Подобные случаи плохо смотрятся в моем рабочем досье.

Он относит свою чашку к раковине, споласкивает ее, потом пожимает руки Кеции и Хавьеру и уходит. К нам он так ни разу и не обратился прямо.

Когда за детективом закрывается дверь, Кеция и Хавье-р в течение нескольких долгих секунд смотрят друг на друга, потом Кеция садится в кресло лицом к нам.

– С вами всё в порядке? – спрашивает она.

Мне хочется смеяться. Нет, правда. С нами всё не в порядке. Как с нами что-то может быть в порядке? Меня бьет дрожь.

– Со мной все отлично, – отвечаю я. Кеция знает меня не настолько хорошо, чтобы понимать, что, когда я опускаю подбородок и завешиваю лицо волосами, это означает, что я лгу. – Что ты хочешь от меня услышать? Она предала нас. Она предала нас всех. Она должна была сидеть в тюрьме, как и отец.

Кеции это не нравится. Она, как и Хавьер, хорошо умеет защищать людей, но не особо умеет их успокаивать. Но пытается:

– Я думала, что ты, возможно, захочешь сказать мне, что ты чувствуешь по поводу всего этого.

Я закатываю глаза.

– Я зла. Обижена. Разочарована. Что еще я могу сказать? Уже все сделано! Она ушла!

Даже я сама слышу, как в конце последней фразы мой голос срывается, и я умолкаю, сложив руки на груди, и, ссутулившись, приваливаюсь к спинке дивана. Вся моя поза буквально кричит: «Не разговаривай со мной», и Кеция принимает это.

– Ну хорошо. А ты, Коннор?

– Ей не следовало врать нам о том, что она делала вместе с папой, – говорит он.

– Это я понимаю. Но тебе грустно? Или ты злишься?

Кеция старается слишком сильно, и я думаю, что она, вероятно, так же обижена на маму, как и мы. Присмотр за нами из услуги, которую они с Хавьером оказывали маме с удовольствием, теперь превратился в ответственность. Наверняка они оба думают об одном и том же: «Как мы ухитрились в это ввязаться? И как нам теперь из этого выбраться?»

Мы наверняка все думаем именно так, но ни я, ни Коннор не скажем этого вслух. Мы – дети нашей матери. Мы не хотим говорить о своих чувствах. Когда мама таскала нас к психотерапевту послу того, как вышла из тюрьмы, я, наверное, побила все рекорды по времени молчания на сеансах разговорной терапии.

Если б я и захотела поболтать об этом – если б, – то не стала бы делать это здесь. Особенно в присутствии Коннора. Я должна быть сильной для него. Ради него.

В ответ на вопрос Кеции мой брат пожимает плечами, и она грустно улыбается, как будто понимает. Но на самом деле она не понимает.

– Хорошо, однако вы знаете, что можете прийти к любому из нас, верно? Когда угодно. И сказать что угодно. День выдался тяжелый, и мы останемся здесь, рядом с вами.

– Ага, круто. Мы закончили? – спрашиваю я. – Можно мне пойти в свою комнату?

– Конечно, – мягко отвечает Кеция. – Если хочешь, иди отдыхать. Мы будем здесь.

Прежде чем уйти, я наклоняюсь над братом и кладу руку ему на плечи, потом шепчу, так чтобы слышал только он:

– Ты ведь знаешь, что всегда можешь прийти ко мне, да?

Коннор слегка кивает. Он придет, когда будет готов.

Я иду в свою комнату и захлопываю дверь. Ложусь на кровать и смотрю в потолок; поворачиваюсь так и этак, надеваю наушники, но ничто не действует. Я не могу отдыхать. Не могу спать. Поэтому встаю и начинаю ходить по комнате. Я думаю о маме. Вспоминаю всё, что она делала для меня, со мной, всё веселье, смех и свет, которые она дарила мне, и гадаю, не совершила ли я ужасную ошибку. Это заставляет меня злиться на себя – сначала за то, что я причинила ей боль, а потом за то, что больше не могу злиться на нее.

Сейчас я чувствую себя ужасно одинокой и пустой и хочу, чтобы кто-нибудь заботился обо мне. Хочу, чтобы кто-нибудь посмотрел мне в глаза и сказал, что ему не все равно, что со мной будет. Мне отчаянно, до боли хочется этого. Но не от Кеции. И не от Хавьера. Они милые, но я хочу, чтобы это была мама. Или, может быть, Сэм.

Нет. С кем я действительно хочу поговорить, так это с Далией, но мне не позволяют ездить в город или звонить ей. Я знаю почему, и это умное решение, но сейчас я совершенно не чувствую себя умной. Я чувствую себя отчаявшейся. Внутри меня пустота, которая душит меня, как будто в комнате не хватает воздуха.

Поэтому я беру свой телефон, по памяти вбиваю ее номер, а потом пишу, где можно встретиться со мной. Подписываюсь «Тана» – это сокращение от «лантана», названия ее любимого цветка, и какое-то время назад она прозвала меня «Ланнитана».

Ответ приходит через несколько секунд.



30 мин норм?



ОК, пишу я в ответ, потом закрываю окно приложения.