Я доедаю свою порцию блинчиков первая и, не спрашивая, отношу тарелку, вилку и чашку в раковину, где вручную отмываю их дочиста и ставлю на решетчатую сушилку. Автоматической посудомойки у Сэма нет. Он ничего не говорит, пока я не тянусь за остывшей сковородой и миской из-под теста.

– Не нужно, – произносит Кейд. – Я сам этим займусь. Но все равно спасибо.

Послушавшись его, я вытираю руки о лимонно-желтое посудное полотенце и оборачиваюсь, чтобы взглянуть на хозяина дома. Тот с безмятежным видом поглощает последний из своих блинчиков. Я спрашиваю:

– Чем вы на самом деле здесь заняты, Сэм?

Он останавливает вилку на половине движения, и кусок блинчика, истекающий сиропом, замирает в воздухе. Потом деловито кладет его в рот, пережевывает, сглатывает, запивает большим глотком кофе, затем откладывает вилку и откидывается на спинку стула, глядя мне в глаза.

Взгляд у него честный. И слегка рассерженный.

– Пишу. Книгу. Я думаю, вопрос скорее в том, что делаете здесь вы? – спрашивает он. – Потому что, как мне кажется, у вас чертова уйма тайн, мисс Проктор. И, может быть, мне не следует в них лезть – и даже лезть на вашу крышу ради денег. Ваши соседи почти ничего не знают о вас. Старый мистер Клермонт, живущий по ту сторону озера, утверждает, что вы слишком пугливая и несколько нелюдимая. И не могу сказать, что я с ним не согласен, пусть даже сейчас вы сидите у меня на кухне, едите мои блинчики и по-соседски болтаете со мной.

Я понимаю, что его ответ – просто чудо тактики. Теперь я вынуждена защищаться, хотя еще мгновение назад шла в атаку, надеясь получить какую-нибудь значимую реакцию в том случае, если этот Сэм Кейд – не тот, за кого выдает себя. А вместо этого он обернул разговор против меня, заставил меня уйти в оборону, и я… уважаю его за это. Это не доверие как таковое, но этим ответом он заработал в моих глазах определенные баллы.

Почти развлекаясь, я отвечаю:

– О да, я, несомненно, нелюдимая. И, полагаю, то, почему я здесь, совсем не ваше дело, мистер Кейд.

– Тогда давайте просто сохраним каждый свою тайну, мисс Проктор. – Он собирает с тарелки сироп и слизывает его с вилки, потом относит свою тарелку к раковине. – Прошу прощения.

Я делаю шаг вбок. Сэм моет посуду скупыми, просчитанными движениями, потом берет сковородку, лопатку и миску из-под теста. Тишину нарушает лишь журчание воды. Я складываю руки на груди и жду, пока он закроет кран, поставит посуду на сушилку и возьмет полотенце, чтоб вытереть руки. Потом говорю:

– Вполне честно. Завтра жду вас на предмет починки крыши. В девять утра будет нормально?

Его лицо, по-прежнему спокойное, подвижное и непроницаемое, не сильно меняет выражение, когда он улыбается.

– Конечно. Расчет наличными в конце каждого дня, пока я не закончу?

– Ладно.

Я киваю. Кейд не делает попытки пожать мне руку, поэтому я и не предлагаю, а просто выхожу из дома. Я спускаюсь с крыльца его домика и останавливаюсь на извилистой тропинке, ведущей вниз с холма, чтобы медленно вдохнуть влажный озерный воздух. Он душный и плотный от теннессийской жары, которая не скоро развеивается даже после заката. Выдыхая, я все еще чувствую запах блинчиков.

Он действительно прекрасно готовит.

* * *

Детям осталось учиться всего неделю, и это нервное время – школе обязательно нужно проводить все тесты и контрольные в последнюю минуту. То есть нервничает Коннор, Ланни – нет. Я смотрю, как они садятся на автобус в 8:00, и к девяти варю кофе и достаю упаковку магазинной выпечки, поскольку не рискую состязаться с блинчиками Кейда. Он стучится в дверь ровно в девять, я предлагаю ему пирожки и кофе, и мы обсуждаем, что ему понадобится для починки крыши. Сэм берет аванс для покупки материалов и отправляется обратно к своей хижине; пятнадцать минут спустя он проезжает мимо на старом, но крепком пикапе, который изначально был покрашен в тускло-серый цвет, но ныне тут и там виднеются выцветшие пятна зеленой краски.

Пока он отсутствует, я проверяю «Сайко патрол». Ничего нового нет. Я подсчитываю количество постов – оно снова снизилось… Таблицу частотности я веду в «Экселе», проверяя, насколько высок интерес к нашей фамилии в Сети, и с радостью вижу, что преступления Мэлвина постепенно затмеваются деяниями других – убийц на сексуальной почве, серийных убийц, фанатиков чего бы то ни было, террористов. Некоторые из наших преследователей, похоже, теряют интерес. Я ненавижу фразу «вернуться к нормальной жизни», но, возможно, именно так они и поступили.

Быть может, когда-нибудь и мы сможем вернуться к нормальной жизни. Это слабая надежда, но, какой бы слабой она ни была, это новое для меня чувство.

Кейд возвращается как раз в тот момент, когда я распечатываю короткий перечень новых материалов и подшиваю его в папку. Мне приходится оставить пару листов в ожидании очереди на печать, что всегда заставляет меня нервничать, – но выбора нет. Я закрываю и запираю дверь своего кабинета и выхожу, чтобы встретить Кейда.

Он уже приставляет лестницу к крыше, удостоверившись, что нижние концы боковин надежно воткнуты в землю. Сэм привез рулон рубероида и черепицу, на талии у него застегнут инструментальный пояс, увешанный молотками и мешочками с гвоздями. Он даже надел потрепанную бейсболку, чтобы прикрыть лицо от солнца, а шею защищают края свободно повязанной банданы.

– Держите, – я протягиваю ему алюминиевую фляжку с карабином. – Здесь вода со льдом. Помощь нужна?

– Нет, – отвечает он, глядя вверх вдоль лестницы. – Наверное, я смогу закончить эту сторону до темноты. Около часа дня сделаю перерыв.

– Я приготовлю для вас обед, – извещаю я его. – А потом… сами справитесь, так?

– Звучит неплохо. – Кейд пристегивает фляжку к поясу и поднимает первую партию материалов, которую подвешивает за спиной при помощи веревок – словно громоздкий рюкзак. Я придерживаю лестницу, пока он лезет вверх так легко, словно несет пучок перьев, потом отхожу назад, дабы убедиться, что он уверенно держится на крыше. Так и есть. Похоже, высота крыши его ничуть не беспокоит.

Сэм машет мне рукой, я машу в ответ, а когда поворачиваюсь, чтобы уйти в дом, вижу полицейскую машину, медленно проезжающую мимо, хрустя гравием под шинами. За рулем сидит офицер Грэм, который кивает мне, когда я поднимаю руку в знак приветствия, а потом прибавляет скорость, направляясь к развилке, ведущей вверх по склону холма – к владениям Йохансенов и к его собственному дому. Я помню, что он намеками приглашал меня как-нибудь вечером вместе поупражняться в стрельбе, но думаю о том, что он наверняка возьмет с собой своих детей… а я не хочу приводить своих. Поэтому я мысленно делаю себе пометку завезти ему жестянку печенья или что-то еще, чтобы выглядеть более… благонадежной. Но не заинтересованной.

К обеденному часу я завершаю два клиентских заказа и даю запрос на новые; один платеж приходит к тому времени, как я заканчиваю готовить спагетти, тефтели и салат, а Сэм Кейд спускается с крыши, чтобы пообедать со мной за маленьким кухонным столиком. Второй клиент присылает оплату к концу дня, и это приятное разнообразие – мне нередко приходится выбивать платежи. Постукивание молотка Кейда на крыше становится странно успокаивающим, когда я привыкаю к нему.

Слегка изумляюсь, когда слышу звук сигнализации – частый предупредительный писк и звук нажатия клавиш, призванный остановить его.

– Мы дома! – кричит Ланни из прихожей. – Не стреляй!

– Грубиянка, – говорит ей Коннор, следом раздается приглушенное «ох» – похоже, она резко двинула его локтем. – Грубиянка!

– Заткнись, Сквиртл! Займись лучше своими игрушками!

Я выхожу из кабинета и иду встретить их. Коннор пробегает мимо меня с мрачным лицом, не сказав ни слова, и захлопывает за собой дверь своей комнаты. Ланни пожимает плечами, когда я перехватываю ее на полпути по коридору.

– Неженка, – фыркает она. – Что, опять я во всем виновата?

– Почему ты называешь его Сквиртлом?

– Это такой покемон. Они довольно милые.

– Я знаю, что это покемон, – отвечаю я. – Почему ты его так называешь?

– Потому что он на него похож – твердый панцирь и мягкое брюшко. – Это не ответ, но она небрежно пожимает плечами, возводя глаза к потолку. – Он просто психует, потому что провалил тест…

– Я получил «хорошо»! – кричит Коннор через закрытую дверь. Ланни выгибает бровь изящной дугой. Я задумываюсь о том, что она, возможно, отрабатывает эти гримасы перед зеркалом.

– Видишь? Он получил «хорошо». Явно теряет сноровку.

– Хватит, – резко говорю я, и, словно для того, чтобы подчеркнуть это, над головой раздаются три быстрых удара по дереву. Ланни вскрикивает, и я понимаю, что Кейд перешел работать на другую сторону крыши, и дети не видели его, когда заходили с парадного входа.

– Всё в порядке, – говорю я им, когда Коннор выскакивает из своей комнаты в панике, с широко распахнутыми глазами на побледневшем лице. – Это всего лишь мистер Кейд. Он на крыше, заменяет отлетевшую черепицу.

Ланни делает глубокий вдох, встряхивает головой и проходит мимо меня в свою комнату. Коннор, напротив, моргает и переходит к совершенно иному настроению – заинтересованному.

– Круто. А можно я ему помогу?

Я обдумываю это. Обдумываю риск того, что мой сын свалится с края крыши или с лестницы… а затем сопоставляю это с жадным интересом в его глазах. С желанием побыть рядом со взрослым мужчиной, который может научить его настоящему мужскому делу – чего не могу я. Который может воплощать нечто иное, нежели боль, страх и ужас, символом чего стал теперь отец Коннора. Умно ли это? Вероятно, нет. Но это правильно.

Я сглатываю все свои тревоги и заставляю себя улыбнуться и сказать:

– Конечно.

* * *

Не буду лгать, следующие несколько часов я провожу снаружи, прибирая весь тот мусор, который Кейд и Коннор радостно сбрасывают вниз, и высматривая малейшие признаки того, что мой сын может потерять равновесие, забыться, пораниться – или что-нибудь еще похуже того.

Но с ним всё в порядке. Он ловок, хорошо сохраняет равновесие и отлично проводит время, пока Кейд обучает его искусству создания прочной кровли из перекрывающих друг друга черепиц. Моя душа слегка оттаивает, видя искреннюю, широкую улыбку на лице Коннора и неподдельное удовольствие, которое он получает от работы. «Вот, – думаю я. – Этот день мой сын запомнит как хороший. Это одно из тех воспоминаний, которые могут указать ему дорогу к лучшей жизни».

Мне чуть-чуть горько, что я ни с кем не могу разделить это напрямую. Коннор не смотрит на меня с таким восхищением перед героизмом, и, я думаю, никогда не посмотрит. Мы действительно любим друг друга, но настоящая любовь – вещь сложная и запутанная. А как может быть иначе – с нашим прошлым?

Ему легко общаться с Сэмом Кейдом, и я признательна за это. Я молчу и убираю мусор, и, когда жара становится для меня слишком сильной, работа уже в изрядной части сделана.

Мы ужинаем все вместе, сидя вокруг стола, хотя Кейд настойчиво объясняет, что он в целом не годится для того, чтобы составлять кому-то компанию. Ланни захватывает главенство на кухне и строго велит ему идти домой, помыться и возвращаться обратно. И я вижу, что его веселит то, как эта девушка-готка, накинувшая поверх черных одежд кухонный фартук в цветочек, свирепо отдает ему приказы. Он уходит и действительно возвращается, приняв душ. Волосы у него все еще влажные и липнут к шее, он одет в чистую рубашку и джинсы. На этот раз на ногах у него парусиновые туфли.

Ланни приготовила лазанью, и мы все четверо уплетаем ужин с неподдельным аппетитом. Блюдо сдобрено специями, вся начинка свежая, кроме макарон, которые она, по ее собственному признанию, купила в супермаркете. Коннор с необычайным оживлением рассказывает о том, что узнал сегодня – не в школе, конечно же… о том, как забить гвоздь одним резким ударом, как ровнять черепицу, как удерживать равновесие на наклонной крыше. Ланни, естественно, закатывает глаза, но я понимаю, что она рада видеть его в таком отличном настроении.

– Значит, Коннор неплохо справился? – интересуюсь я, пока мой сын переводит дыхание, и Сэм кивает с набитым ртом, потом жует и глотает.

– У него просто талант, – говорит он. – Отлично поработал сегодня, приятель. – Протягивает руку, и Коннор хлопает по ней ладонью. – В следующий раз займемся другим скатом. Если не будет ветра или дождя. Через несколько дней мы закончим работу.

При этих словах лицо Коннора слегка вытягивается.

– А как насчет деревяшки? Мам, там же дерево на той стороне дома подгнило!

– Он прав, – соглашаюсь я. – У нас завелась гниль. Вероятно, нужно заменить деревянные наличники, пока дело не зашло дальше.

– Хорошо. Три дня. – Сэм цепляет на вилку еще один большой кусок лазаньи, с которого свисают нити расплавленного сыра. – Быть может, неделю, если вы все же решите пристроить веранду позади дома.

– Да! Мам, пожалуйста! Давай сделаем веранду! – Во взгляде Коннора читается такая искренняя просьба, что она, подобно приливу, обрушивается на меня и уносит все остатки тревоги. Я все еще намерена поменяться с Хави на фургон, но если я и искала повод остаться, то вот он. Здесь, в глазах моего сына. Меня беспокоил его уход в себя, его одинокая натура, его молчаливая злость. Впервые я вижу его таким открытым, и было бы жестоко и неправильно убивать эту радость и открытость из-за одного только «а что, если…».

– Веранда – это было бы неплохо, – отвечаю я, и Коннор победно вскидывает обе руки. – Сэм, вы не против заниматься работами попозже, после того как Коннор возвращается из школы?

Сэм пожимает плечами.

– Я не против, но тогда все будет делаться медленнее. Может занять целый месяц, если работать только по полдня.

– Всё в порядке, – поспешно вставляет Коннор. – Мне осталось учиться всего неделю, а потом мы сможем работать целый день!

Кейд поднимает брови и бросает на меня весело-удивленный взгляд. Я поднимаю брови в ответ и беру кусок лазаньи.

– Конечно, – говорит Сэм. – Если твоя мама говорит, что всё в порядке, значит, так и есть. Но только когда сама она дома.

Сэм не дурак. Он знает, насколько я осторожна и беспокойна. И знает, что одинокого мужчину, который общается с семьей, где есть дети, можно заподозрить во многих нехороших вещах. Я вижу по его лицу, что он отлично осознаёт это и что он согласен играть по правилам, установленным мною.

Должна признать: это свидетельствует в его пользу.

Ужин успешно завершается, и, пока дети радостно прибирают со стола, мы с Сэмом берем по пиву и садимся на крыльце. Дневная жара постепенно уступает прохладному ветерку с озера, но влажность – это, похоже, то, к чему я никогда не привыкну. В пиве чувствуется резкая осенняя нотка, хотя не миновала еще даже середина лета. Несколько лодок скользят по озеру, над которым догорает оранжевый закат, – четырехместная шлюпка с кормовым веслом, красивый прогулочный катер и две гребных лодки. Все они направляются к берегу.

– Вы проводили проверку моего прошлого? – спрашивает Сэм.

Это застает меня врасплох, и я замираю, не донеся бутылку с пивом до рта, потом бросаю на него внимательный взгляд.

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что вы похожи на женщину, которая проверяет всех.

Я смеюсь, потому что это правда.

– Да.

– И как вам моя кредитная история?

– Довольно солидная.

– Это хорошо. Надо бы обновлять ее почаще.

– Вы не сердитесь?

Кейд делает глоток пива. Он не смотрит на меня – его внимание, похоже, целиком приковано к суденышкам на озере.

– Нет, – отвечает он наконец. – Может быть, немного разочарован. Я имею в виду, что считал себя вполне достойным доверия человеком.

– Давайте просто скажем так: в прошлом мне случалось поверить не тем людям. – Я не могу не думать о разнице между реакцией Сэма на мои слова и тем, как отреагировал бы Мэлвин, если б это он сидел здесь, едва познакомившись со мной. Мэл рассердился бы. Оскорбился бы. Обвинил бы меня за то, что я не поверила ему сразу же. О да, он скрыл бы это, но я почувствовала бы в его поведении скованность.

У Сэма ничего этого нет. Он просто говорит то, что имеет в виду.

– Разумно. Я наемный работник. Вы имеете право проверять меня, особенно учитывая, что я буду находиться в вашем доме, рядом с вашими детьми. Честно говоря, это, пожалуй, очень разумное действие.

– А вы проверяли меня? – спрашиваю я в свою очередь.

Это удивляет его. Он откидывается на спинку кресла, смотрит на меня и пожимает печами.

– Я спрашивал у людей. В основном на тему «оплачивает ли она свои счета». Если вы имеете в виду, искал ли я сведения о вас в Гугле, то нет. Когда женщина делает так по отношению к мужчине, я могу предположить, что это предосторожность. Если же мужчина по отношению к женщине, это больше похоже на…

– Преследование, – завершаю я за него. – Да. И что же говорят обо мне в городе?

– Как я уже сказал – что вы нелюдимы, – со смехом отвечает он. – Так же, как и я, на самом деле.

Я протягиваю свою бутылку с пивом, и мы чокаемся. Пару минут просто пьем. Шлюпка подходит к дальнему причалу. Гребные лодки уже пришвартовались. Прогулочный катерок остается последним на озере, и в безветрии до меня долетает смех. На катере зажигается свет; отсюда видно, что там четыре человека. Моего слуха касается слабый всплеск музыки. Три человека на катере танцуют, рулевой ведет суденышко к частному причалу на другом берегу озера. Жизнь богатых и скучающих.

– Они пьют шампанское? – спрашивает меня Сэм с невозмутимой миной.

– «Дом Периньон», с черной икрой.

– Дикари. Мне больше нравится с подкопченным лососем. Но только в те дни, название которых заканчивается на «к» или «а».

– Не следует злоупотреблять, – соглашаюсь я с самым шикарным новоанглийским акцентом, какой могу изобразить; я научилась неплохо имитировать его от матери. – Так легко упиться хорошим шампанским…

– Ну, не знаю, никогда не пил хорошего шампанского. Кажется, один раз на чьей-то свадьбе хватил стакан дешевой гадости… – Он приподнимает свою бутылку с пивом. – Вот мой напиток.

– Вижу-вижу.

– Ваш сын – хороший парень, вы это знаете?

– Знаю. – Я улыбаюсь – не совсем ему, а просто в сгущающиеся сумерки. – Знаю.

Мы допиваем пиво, и я собираю пустые бутылки. Потом выдаю Сэму его заработок за день и смотрю, как он идет вверх по холму к своей хижине – здесь недалеко. Вижу, как в окнах загорается свет, мерцая красным сквозь зана вески.

Войдя в дом, я отправляю бутылки в мешок для сбора перерабатываемых отходов. В кухне чисто и тихо. Дети уже разошлись по своим углам, как они часто делают.

Это славный спокойный вечер, и, пока запираю дверь и включаю сигнализацию, я думаю только о том, что это вряд ли продлится долго.

* * *

Но оно длится. Больше всего меня удивляет, что следующий день – суббота – тоже проходит гладко. Меньше тревожащих записей в «Сайко патрол». Никаких визитов полиции. Я получаю очередной заказ. И воскресенье тоже. В понедельник дети идут в школу, возвращаются вовремя, и ровно в четыре часа дня Коннор и Сэм Кейд уже стучат молотками на крыше. Ланни ворчит, что этот стук сводит ее с ума, но прибавление громкости в наушниках решает ее мелкую проблему.

Хороший день переходит в новый хороший день, затем – в неделю. В школе, к вящему удовольствию моих детей, начинаются каникулы, и Кейд работает полный день, присоединяясь к нам за завтраком, потом вместе с Коннором доводя до ума кровлю. Когда эта часть ремонта заканчивается, они начинают заменять сгнившие деревянные наличники вокруг окон и дверей. Я удаляюсь в свой кабинет, чтобы поработать и проверить «Сайко патрол», и это ощущается… почти уютным – когда поблизости есть кто-то, кому я могу доверять, хотя бы немного.

К воскресенью наличники покрыты новым слоем краски, мне добавилось уборки, но я не испытываю недовольства. Абсолютно. Я вся в краске, от запаха трудно дышать, но так счастлива я не была уже давно. Потому что Ланни, Коннор и Кейд тоже устали и испачкались, но мы вместе достигли реальной цели. И это приятно.

В тот день я обнаруживаю, что улыбаюсь Сэму уже без всякой настороженности, и он улыбается в ответ так же открыто и свободно, и я внезапно вспоминаю, как Мэл впервые улыбнулся мне. В этот момент я осознаю́, что улыбка Мэла никогда не была открытой, никогда не была свободной. Он изображал хорошего мужа и идеального отца, это была его роль, его методично созданный образ, и из этого образа он никогда не выходил. Я вижу разницу – в том, как Сэм разговаривает с детьми, как делает ошибки и исправляет их, как говорит глупости и умные вещи, и все это по-настоящему, по-человечески, без наигранности.

У Мэла всего этого не было. У меня просто никогда не имелось образца для сверки, чтобы я могла увидеть разницу. Мой отец почти все время отсутствовал дома и был не особо приветлив: детей должно быть видно, но не слышно. Я начинаю осознавать, что, когда Мэл встретил меня, он увидел во мне эту жажду, желание получить недостающее. Должно быть, он хорошо изучил все это, готовя свою роль. Бывали случаи, когда его маска соскальзывала, и я помню каждый из этих случаев… первым был тот раз, когда я рассердилась на него из-за того, что он пропустил празднование третьего дня рождения Брэйди. Мэл тогда повернулся ко мне так резко, с такой жестокой яростью, что я вжалась в холодильник. Он не ударил меня, но некоторое время держал так, прижав мои руки по обе стороны от головы, и смотрел на меня пустым взглядом, который ужаснул меня тогда – и ужаснул бы даже сейчас.

Даже когда Мэл идеально играл свою роль, в ней не было глубины. Его спокойствие было напряженным и неестественным, как и его доброта.

Я полагаю, что настоящий Мэл выбирался наружу только тогда, когда он уходил в свою мастерскую. Он, должно быть, жил ради того, чтобы закрыть за собой ту дверь и заложить ее на засов.

Глядя на Сэма, я не вижу ничего этого. Я вижу только человека. Настоящего человека.

И мне больно и горько осознавать, насколько мало я понимала то, что было у меня перед глазами, лежало рядом со мной в постели все девять лет моего замужества. Это был мой брак – не наш. Потому что для Мэлвина Ройяла это никогда не было браком.

Я была инструментом, таким же, как пилы, молотки и ножи в его мастерской. Я была его маскировочным средством.

Понимание этого ужасает и успокаивает одновременно, но оно наконец-то есть. Я никогда не позволяла себя много размышлять об этом, но, видя Сэма, видя то, как общаются с ним дети, я наконец-то прозреваю относительно того, что в моем супружестве всё, абсолютно всё было неправильным и искусственным.

Я, конечно же, не говорю этого Сэму. Это был бы чертовски странный разговор, особенно потому, что я никак не могу поведать ему, кто я в действительности такая. Ни за что. Но то, что детям он нравится, имеет большое значение. Оба они очень умны, и я знаю, что очень важно создать для них это безопасное место, сделать его лучше. Рискованно, но необходимо. Я все еще готова бежать, если придется, но только тогда, когда другого выхода не будет.

Пока что все тихо. Тише, чем когда-либо прежде.

К середине июня Коннор и Сэм приводят дом в фантастический вид, и Кейд учит моего сына основам строительства. Они планируют выровнять землю с обратной стороны дома, залить бетоном и установить сваи. Ланни бродит вокруг, внося предложения, но потом вдруг тоже втягивается в работу, пристально следя за тем, как Сэм чертит план будущей веранды.

Это долгосрочный проект. Никто с ним не спешит, и менее всего – я. Мне по-прежнему приходят заказы, в таком количестве, что некоторые я даже отклоняю. Я могу позволить себе привередничать и брать только то, за что хорошо платят, и моя деловая репутация повышается. Жизнь определенно становится лучше.

Я, конечно же, не полагаюсь целиком лишь на доходы от своей удаленной работы. Мне не нужно это делать, потому что Мэл совершил один правильный поступок: в той кошмарной складской ячейке, где хранились его трофеи и дневник ужасов, он также держал кое-что на случай побега.

Саквояж, полный наличных.

Почти двести тысяч, средства от продажи имущества его умерших родителей – он говорил мне, что вложил эти деньги в паевой фонд. Они годами лежали в этой ячейке, ожидая, пока Мэл почует, что пора делать ноги. Но ему не дали шанса забрать их. Его арестовали на работе, и после этого он ни дня не провел на свободе.

Конечно же, я показала содержимое этой ячейки полиции, но, прежде чем сделать это, забрала этот саквояж и уложила в багажник своей машины. Потом съездила на другой конец города в один из супермаркетов с ячейками для хранения почтовых отправлений. Забронировала ящик на выдуманное имя – первое, какое пришло в голову, – а потом отвезла саквояж в офис службы доставки и отправила его на свой новый почтовый ящик. Мне было страшно, я боялась, что меня схватят или, хуже того, что кто-нибудь вскроет ящик, и деньги бесследно исчезнут. Я не смогла бы даже пожаловаться на это.

Но они пришли вовремя. Я отслеживала их пересылку в Интернете и оплатила дополнительную услугу – чтобы посылку хранили до тех пор, пока я не смогу ее забрать. Хорошо, что я это сделала, потому что два дня спустя, несмотря на мое сотрудничество с полицией, я была арестована и помещена в следственный изолятор.

Коробка с саквояжем внутри все еще находилась в ящике почти год спустя, когда я была оправдана и отпущена на свободу. Она собирала пыль в дальнем углу хранилища, которое, слава богу, пока не прогорело. Маленькое чудо.

До прибытия в Стиллхауз-Лейк я потратила половину этих денег на нашу безопасность, убежища и новые имена. Этот дом шел с аукциона по удивительно низкой цене, но я отдала за него двадцать тысяч долларов, и еще десять – за то, чтобы привести его в порядок. И все же у меня осталось достаточно, чтобы, приплюсовав к этому доход от своей работы, я могла потратить некоторую сумму. Мэл был бы в ярости из-за потери своего тщательно хранимого состояния, и это чрезвычайно радует меня. Меня успокаивает мысль о том, что я трачу эти деньги, дабы оплатить нашу новую жизнь.

Когда Кейд предлагает помочь мне с садом, который я полностью запустила, я принимаю это предложение, с условием, что он позволит мне заплатить ему и за эту работу. Сэм соглашается. Мы часами обсуждаем с ним планы, выбирая те или иные растения, а потом сажая их, всё так же вместе. Выкладывая каменные бордюры и галечные дорожки. Выкапывая маленький пруд и запуская в него маленьких юрких золотых рыбок, которые сверкают на солнце.

И мало-помалу я начинаю осознавать, что доверяю Сэму Кейду. Я не могу назвать какой-то конкретный момент, когда это произошло, какие-то его действия или слова, ставшие причиной этого. Это всё, что он говорит и делает. Это самый спокойный и легкий человек, с которым я общалась, и каждый раз, когда я вижу, как он улыбается или разговаривает с моими детьми, каждый раз, когда он беседует со мной, я понимаю, насколько мало вариантов у меня было раньше. Насколько скудной была моя жизнь с Мэлвином Ройялом. Она только казалась полной.

На самом деле она была безжизненной, как поверхность Луны.

Прежде чем я успеваю осознать это, проходят две недели. Мой сад выглядит так, что его можно фотографировать для обложки журнала по садоводству. Даже Ланни, похоже, более или менее довольна. Она снижает градус своей «готичности» до стильной оригинальности. И – слушайте и не говорите, что не слышали! – в один прекрасный день дочь заявляет мне, что обзавелась подругой. Сначала по Сети, но Ланни, со своей обычной смесью агрессии и неуверенности, спрашивает меня, не отвезу ли я ее в кино, куда они договорились пойти с Далией Браун. Далия Браун – та самая девушка, с которой они подрались в школе.

Такой поворот событий выглядит сомнительным, но, когда я знакомлюсь с Далией, она кажется мне славной девушкой, слишком высокой и из-за этого слегка неуклюжей, и еще она стесняется брекетов на зубах. Парень, как выясняется, послал ее именно из-за этих металлических скобок во рту. Самое лучшее, что могло с ней случиться.

Мы с Коннором устраиваемся на заднем ряду кинозала, а Далия и Ланни сидят вместе, и к тому времени, как мы отвозим Далию домой к ужину, она, похоже, совершенно осваивается. Как и Ланни.

По мере того как проходит лето, такие визиты в кино становятся постоянными: Ланни и Далия постоянно держатся вместе, как лучшие подруги. Далия перенимает у моей дочери манеру красить ногти в черный цвет и наносить на глаза тени и подводку, а Ланни разделяет любовь Далии к шарфам с цветочным рисунком.

К середине июля девушки уже неразлучны, и к ним прибивается еще парочка друзей. Я, конечно же, на страже; один парень – абсолютный гот, с пирсингом в носу, зато его друг одевается и причесывается безукоризненно стильно, и вместе они смотрятся чрезвычайно интересно. И чрезвычайно забавно, что хорошо и для моей дочери тоже.

Коннор, кажется, тоже сильно изменился. Его приятели по настольным играм сделались настоящими друзьями, и он даже – впервые в жизни – говорит мне, что выбрал будущую профессию.

Мой сын хочет быть архитектором. Он хочет строить здания. И когда он говорит это, мне на глаза наворачиваются слезы. Я уже отчаялась поверить в то, что у него будут мечты, будет какая-то жизнь, помимо вечного бегства и попыток спрятаться, а теперь… теперь это сбылось.

Сэм Кейд подарил ему мечту, которую я дать не смогла, и я невероятно, глубоко признательна за это. Следующим вечером я рассказываю Сэму о новом увлечении Коннора – когда мы сидим на крыльце с пивом. Он слушает молча и долгое время ничего не говорит, затем наконец поворачивается ко мне. Вечер пасмурный, полный тяжелой энергии надвигающейся грозы; в этой части Теннесси могут появляться торнадо, однако пока оповещения от экстренных служб не было.

Сэм говорит:

– Вы почти ничего не рассказывали об отце Коннора.

На самом деле я не рассказывала вообще ничего. Я не могу и не хочу. Вместо этого я произношу:

– Да и рассказывать-то почти нечего. Коннору нужен кто-то, с кого можно брать пример. Вы дали ему это, Сэм.

В сумраке я не вижу его лица. Я не могу сказать, пугает его такая перспектива, или радует, или то и другое вместе. Настороженное напряжение между нами миновало уже несколько недель назад, но мы до сих пор поддерживаем некоторую дистанцию – разве что случайно соприкасаемся кончиками пальцев, когда передаем друг другу инструменты или бутылку с пивом. Я не знаю, смогу ли снова испытать романтические чувства к какому-либо мужчине, и мне кажется, что его тоже что-то сдерживает. Возможно, плохо завершившиеся отношения, потерянная любовь… Я не знаю. И не спрашиваю.

– Рад, что смог помочь, – отвечает Сэм. Его голос звучит странно, но я не знаю точно, почему. – Он славный парень, Гвен.

– Знаю.

– Ланни тоже славная. Вы… – Он умолкает на несколько секунд и делает глоток пива – немного судорожно, как мне кажется. – Вы чертовски хорошая мать для них обоих.

Вдали приглушенно ворчит гром, хотя молнии мы не видели. За холмами, скорее всего. Но я чувствую в воздухе тяжесть приближающегося дождя. Это неестественно липкое тепло, от которого одновременно хочется дрожать и обмахнуться веером.

– Я стараюсь, – говорю я ему. – И вы правы. Мы не говорим об их отце. Но он был… он был плохим человеком.

Когда я пытаюсь сказать больше, эмоции заставляют меня смолкнуть, потому что сегодня утром пришло очередное письмо от Мэла. Он придерживается своего обычного цикла, потому что в этом письме содержится сплошная болтовня, напоминания о прошлом и вопросы о детях. Оно разозлило меня, потому что теперь, видя, как Сэм общается с детьми, я замечаю разницу. Мэл был «хорошим папой с журнальной обложки»: он проявлял доброту, улыбался, позировал для фотографий, но все это было поверхностным. Я знаю: что бы он ни чувствовал тогда, что бы он ни чувствовал сейчас – это слабая тень подлинной привязанности.

Я думаю о Мэле, сидя рядом с Сэмом, и от этого мне хочется протянуть руку и ощутить прикосновение его теплых пальцев: скорее как оберег от тени прошлого, чем знак влечения. Мне нужно прогнать призрак Мэла и перестать думать о нем. Вздрогнув, я понимаю, что нахожусь на грани того, чтобы поведать Сэму правду про Мэла. Всю правду про себя. Если я это сделаю, он будет первым, кто это услышит.

Это пугает меня настолько, что я не сразу осознаю́: я неотрывно смотрю на Сэма, на его профиль, а он в это время прихлебывает пиво и глядит на озеро. Отблеск далекой молнии озаряет его лицо, и на миг он кажется мне странно знакомым. Не как он сам, а как кто-то другой…

Но кто – я не могу вспомнить.

– Что такое? – Сэм поворачивает голову и встречается взглядом со мной. Я чувствую, как жар приливает к моим щекам. Это так странно, что нервирует меня. Я никогда не краснею. Я представить себе не могу, почему неожиданно чувствую себя неловко, не в своей тарелке, хотя сижу на крыльце собственного дома вместе с человеком, который стал для меня хорошим знакомым. – Гвен?

Я встряхиваю головой и отворачиваюсь, но продолжаю ощущать его пристальный взгляд. Словно луч прожектора, скользящий по моему лицу, – теплый и в то же время до ужаса разоблачающий. Я признательна тому, что из-за туч сегодня вечером необычайно темно. Вспоминаю о холодной бутылке с пивом, которую держу в руке; ледяные капли конденсата катятся по тыльной стороне моих пальцев.

Я хочу целовать этого мужчину. Я хочу, чтобы он целовал меня.

Это осознание становится для меня потрясением. Искренним и глубоким шоком. Я не испытывала подобных побуждений уже долгое, долгое время. Я думала, что все это ушло, сгорело в аду преступлений Мэлвина, в огне преданного доверия, который выжег меня дотла. И вот я сижу, дрожа, и желаю, чтобы Сэм Кейд прикоснулся губами к моим губам. И мне кажется, я знаю, что он тоже это чувствует. Как будто между нами туго натянут незримый провод.

Должно быть, это пугает его не меньше, чем меня, потому что Сэм неожиданно допивает свое пиво быстрыми жадными глотками.

– Мне нужно идти, пока не началась гроза, – говорит он, и голос его звучит иначе, чем прежде, ниже и мрачнее.

Я ничего не говорю, потому что не могу. Я действительно не могу придумать, что сказать. Просто киваю – и он встает и проходит мимо меня. Он спускается с крыльца на две ступени, когда я наконец обретаю власть над собственным голосом и произношу:

– Сэм.

Он останавливается. Я снова слышу глухой раскат грома, и еще одна вспышка молнии разрывает небо, словно высверк ножа.

Я кручу бутылку в ладонях и спрашиваю:

– Ты придешь завтра?

Он почти оборачивается.

– Ты все еще хочешь, чтобы я пришел?

– Конечно, – отвечаю я. – Да.

Кейд кивает, а затем быстрыми шагами уходит прочь. Сигнальные фонари, настроенные на движение, вспыхивают на его пути. Я смотрю, как Сэм выходит из ворот на дорогу, и, уже когда проходит половину пути, лампы снова угасают.

Пять минут спустя начинается дождь. Сначала робкие капли, потом равномерное мягкое постукивание по крыше, затем сплошной мерцающий занавес, ниспадающий с навеса над крыльцом. Я надеюсь, Сэм успел дойти домой до начала дождя. И надеюсь, что ливень не смоет наш сад.

Я сижу в тишине, прислушиваясь к равномерному рокоту дождя, и допиваю свое пиво.

«У меня проблемы», – думаю я.

Потому что никогда прежде я не чувствовала себя такой уязвимой. С тех самых пор, когда была Джиной Ройял.

* * *

Это занимает довольно долгое время. Весь последний месяц этого жаркого душного лета мы с Сэмом медленно, почти незаметно ослабляем свою защиту, снимаем свою броню. Мы уже позволяем себе соприкоснуться руками, не вздрагивая при этом, улыбнуться, не обдумывая это заранее. Это кажется настоящим. Это кажется прочным.

Я наконец-то начинаю полностью чувствовать себя человеком.

Я не тешу себя ложной надеждой, будто Сэм может починить то, что сломано во мне. И не думаю, будто он тоже обманывается на этот счет. Мы оба были когда-то ранены – я с самого начала видела это. Быть может, только те, кто испытал настоящую боль, могут воспринимать друг друга так, как воспринимаем мы.

Я все меньше и меньше думаю о Мэле.

Я рада тому, что в начале сентября жара начинает спадать. Снова начинаются занятия в школе, и Коннор с Ланни, похоже, вполне довольны. Кто бы ни обижал Коннора прежде (он так мне и не признался), его новые друзья, которых становится все больше, в состоянии дать отпор. Они собираются каждый четверг, чтобы поиграть в свои настольные игры, и иногда засиживаются до позднего вечера. Я радуюсь их энтузиазму, их увлеченности, их живому воображению. Ланни притворяется, будто считает это глупым, но на самом деле это не так; она начинает брать в библиотеке книги в жанре фэнтези, а прочитав, одалживает их брату. Она перестала называть его Сквиртлом, потому что его друзья сказали, что, по их мнению, это круто.

В конце сентября мы с Сэмом сидим в гостиной почти до полуночи и смотрим старый фильм. Дети давно улеглись спать, я держу в руке стакан вина, привалившись к теплому плечу Сэма. Это редкостное наслаждение – тихий покой. В этот момент я не думаю о Мэле, не думаю вообще ни о чем. Вино помогает ослабить мою постоянную тревожную настороженность и притупляет страх.

– Эй, – тихонько произносит Сэм возле самого моего уха; его дыхание щекочет мою кожу, дразня близостью. – Ты еще не спишь?

– Ничуть, – отвечаю я, делая еще глоток. Он забирает у меня стакан и осушает его. – Эй!

– Извини, – говорит Сэм, – но прямо сейчас мне требуется немного храбрости. Потому что я собираюсь спросить тебя кое о чем.

Я замираю. Я не могу дышать. Я не могу сглотнуть. Я не могу бежать. Я просто сижу и жду, когда спадет маска.

Он продолжает:

– Ты не будешь против, если я поцелую тебя, Гвен?

В голове у меня пусто. Снежное поле на леднике, холодное, гладкое и пустое. Я потрясена этим безмолвием у меня внутри, неожиданным и жестоким исчезновением страха.

А потом ощущаю тепло. Оно приходит в одно мгновение, как будто всегда было рядом и ждало лишь нужного момента.

– Я буду против, если ты не сделаешь этого, – отвечаю я.

Сначала поцелуй выходит осторожным, пока мы оба набираемся уверенности и вспоминаем, как это делается. Губы у него мягкие и сильные одновременно, и я не могу не вспомнить поцелуи Мэла, которые всегда были какими-то пластиковыми. Сейчас в наших действиях нет ничего заученного. Сэм целуется, как человек, который это и намеревается делать. На его губах ощущается глубокий, темный, вишневый привкус бордо. Этот поцелуй заставляет меня понять, как мало я знаю о жизни, как много я потеряла, выйдя замуж за Мэлвина Ройяла. Как много времени я напрасно потратила на него.

Сэм прерывает поцелуй первым и выпрямляется, тяжело дыша и не говоря ни слова. Я прислоняюсь к нему. Он обнимает меня, но я чувствую себя не в плену, а под защитой. В надежной крепости.

– Сэм…

– Ш-ш-ш, – шепчет он мне на ухо, и я больше ничего не говорю. До меня доходит, что он так же напуган всем этим, как и я.

Когда фильм заканчивается, я провожаю Сэма до выхода. Когда он целует меня на крыльце, это ощущается как чудесное обещание того, что лучшее еще впереди.

* * *

На следующий день служба пересылки доставляет мне письмо. Я чувствую, как мой пульс ускоряется, но тревога намного слабее, чем прежде. Я все равно предпринимаю обычные меры предосторожности: аккуратно вскрываю конверт в синих пластиковых перчатках и использую кухонную утварь, чтобы развернуть и придержать лист.

Это второе из «добрых» писем в цикле, как и следовало ожидать. Слова Мэла стандартно-нормальны, словно маска человечности. Он пишет о книгах, которые прочел (он всегда любил читать, чаще всего книги о научных открытиях и тайных философских течениях), жалуется на отвратительную, безвкусную еду в столовой. Пишет, что ему повезло обзавестись друзьями, которые кладут деньги на его счет в тюремном магазине, так что он может покупать вещи, способные скрасить его существование в заточении. Рассказывает про своего адвоката.

Но дальше… с легким трепетом беспокойства я понимаю, что это письмо чем-то отличается от прочих. В нем есть что-то новое.

Когда я дочитываю его до конца, я вижу это. Оно подобно скату-хвостоколу, который наносит удар хвостом, глубоко вонзая в плоть жертвы зазубренный шип.

Знаешь, милая, больше всего я жалею о том, что мы так и не купили тот дом у озера, о котором так часто говорили с тобой. Похоже на рай, верно? Я почти вижу, как ты сидишь на крыльце в лунном свете и смотришь на ночное озеро… Эта картина дарует моей душе мир. Надеюсь, ты не делишь это ни с кем, кроме меня.


Я думаю о тех вечерах, когда сидела на крыльце, попивая пиво и глядя на рябь, бегущую по озеру на закате. «Эта картина дарует моей душе мир, – пишет он. – Надеюсь, ты не делишь это ни с кем, кроме меня».

Он видел нас – по крайней мере на фотографии. Видел меня и Сэма, сидящими вместе на крыльце.

Он знает, где мы.

– Мама?

Я вздрагиваю и роняю вилки, которыми придерживала письмо. Когда поднимаю взгляд, то вижу по другую сторону кухонной стойки Коннора, который пристально смотрит на меня. Позади него толпятся Билли, Трент, Джейсон и Дэрил, его друзья по настольным играм. Я и забыла, что сегодня четверг. Я собиралась сделать зефир с хрустящим рисом, чтобы побаловать их, но забыла и об этом.

Быстро складываю письмо, сую его обратно в конверт и снимаю перчатки, швыряя их в мусорное ведро, стоящее в углу. Положив конверт в свой задний карман, спрашиваю:

– Парни, как насчет перекусить?

Все они радостно вопят.

Все, кроме Коннора, который молча стоит, глядя на меня. Он знает: что-то не так. Я улыбаюсь, чтобы подбодрить его, но вижу, что эта улыбка его не обманула. С тошнотворным отчаянием я пытаюсь привести в порядок мысли, пока взбиваю зефирную основу с воздушным рисом и выкладываю в формочки, чтобы побаловать молодых людей. Я не думаю ни о зефире, ни о ребятах, ни о чем-либо еще, кроме одного: что делать?

«Бежать!» – кричат мне все мои инстинкты. Просто забрать фургон. Усадить туда детей. Бежать. Начать все заново. Пусть попытается снова найти нас.

Но холодная логика подкидывает мне факт: мы уже бежали. Мы бежали, и бежали, и бежали. Я вынудила своих детей вести неестественный, болезненный образ жизни, отрывая их от родных, от друзей, даже от них самих. Да, я делала это, чтобы спасти их, но какой ценой? Потому что, глядя на них сейчас, после целого года оседлой жизни, я вижу, как они расцвели. Выросли.

Бегство снова оторвет их от всех корней, и рано или поздно все хорошее в них завянет и сгниет от этого.

Я больше не хочу бежать. Может быть, причиной тому этот дом, который – несмотря на все мои усилия – стал нам домом. Быть может, озеро или тот покой, который я ощущаю здесь…

Быть может, то хрупкое, непрочное, настороженное влечение к хорошему человеку, которое я наконец-то смогла ощутить…

Нет. Нет, я не побегу, будь ты проклят, Мэл. Больше не побегу. Время пустить в ход план, который я составила давным-давно и которым надеялась никогда не воспользоваться.

Пока мальчишки едят сладости и кидают кубики с точками на каждой грани, я выхожу из дома и набираю номер, который Авессалом дал мне несколько лет назад. Я не знаю, кому он принадлежит, не знаю даже, действует ли он еще. Это экстренная мера на самый крайний случай, для одноразового использования, и я дорого заплатила за него.

Гудки, гудки, потом включается автоответчик. Никакого приветствия, просто гудок.

– Это Джина Ройял, – произношу я. – Авессалом сказал, вы знаете, что нужно сделать. Сделайте это.

Я прерываю звонок, ощущая тошноту и головокружения, словно стою на краю высокого обрыва. Это имя – Джина Ройял – вызывает у меня чувство, как будто я падаю назад, в темноту и глубину времени, которое предпочла бы вычеркнуть из существования. Заставляет меня чувствовать, будто все, чего я добилась за эти годы, было лишь иллюзией, чем-то, что Мэл может отобрать у меня в любой момент, когда захочет.

Утром я звоню в тюрьму, где содержат Мэла, и записываюсь на следующий же день, когда разрешено посещать заключенных.

5

Мне нужно, чтобы кто-то остался с детьми.

Я думаю об этом. Я бьюсь над этой мыслью часами, глядя в пространство и обкусывая до крови внутреннюю поверхность губ. Есть несколько человек, которых я могу попросить, но мало… очень мало. Я могла бы отправить детей самолетом к их бабушке.

Я думаю об этом, но, когда я связываюсь с ней, выясняется, что сейчас она в поездке. Мне нужно принять решение. Я не могу оставить Ланни и Коннора одних – и не могу взять их туда, куда еду.

Это огромный шаг, невероятный шаг для женщины, которая больше никому не доверяет. Я хочу попросить о такой услуге Сэма. Я подвергаю сомнению само это желание, поскольку Мэл научил меня, что я не могу доверять собственному суждению, и последнее, самое последнее, чего я хочу, – это рисковать своими детьми.

Я жалею о том, что у меня так мало знакомых женщин, но те из них, с кем я успела познакомиться в Нортоне или в приозерном поселении, либо неприветливы и держатся отстраненно, либо открыто враждебны к чу жакам.

Я не знаю, что делать, и это вгоняет меня в ступор на долгое время, пока наконец Ланни не усаживается в кресло в моем кабинете, глядя на меня так пристально, что мне приходится заговорить с ней

– В чем дело, солнышко?

– Это я должна спрашивать, мама. Какого черта?

– Не понимаю.

– Понимаешь, – возражает она, глядя на меня еще внимательнее и прищуривая глаза, – я знаю, что эту привычку она переняла от меня. – Ты сидишь здесь и грызешь ногти. Ты почти не спишь. Что не так? Только не говори мне, что я слишком маленькая, чтобы знать. Завязывай с этой фигней.

«Фигня» – это новое для нее словечко, и я невольно усмехаюсь. Я полагаю, что к тому времени, как Ланни исполнится шестнадцать, оно сменится чем-то более грубым, но пока что это просто забавное емкое слово.

– Мне нужно уехать из города, – говорю я ей. – Всего на день. Основную часть времени вы проведете в школе, но… но уехать мне нужно очень рано, а вернусь я очень поздно. Мне нужно, чтобы кто-то побыл здесь с вами. – Я делаю глубокий вдох. – Кого бы ты предложила?

Ланни моргает – вероятно, потому, что не может вспомнить, когда я в последний раз спрашивала ее об этом. Да и не вспомнит, потому что для меня это совершенно необычный вопрос.

– Куда ты едешь?

– Неважно. Не отходи от темы, пожалуйста.

– Ясно, ты собираешься повидаться с папой?

Мне больно слышать, как она говорит это, с нотками надежды в голосе – как будто Мэл по-прежнему ее добрый папа. Меня передергивает, и я знаю, что она замечает это.

– Нет, – лгу я самым своим ровным и невыразительным тоном. – Просто по делам.

– Угу. – Я не знаю, поверила ли мне моя дочь. – Ладно. Ну… я полагаю, Сэм вполне подойдет. Я имею в виду, он все равно постоянно здесь, чинит что-нибудь… Они с Коннором все еще заняты верандой, ну, ты в курсе.

Услышать от нее имя Сэма – это огромное облегчение. И кроме того, она права. Сэм все равно обычно проводит время здесь. Работа над верандой требует размеренности и неспешности – что-то сделать тут, что-то там.

– Я просто… солнышко, меня не будет дома, чтобы приглядеть за вами. Если вам от этого не по себе…

– Мам, ну хватит. – На этот раз дочь очень выразительно закатывает глаза. – Если б я считала, что он втирается к нам в доверие, разве я не сказала бы это ему в лицо? И тебе? Вслух?

Она точно сказала бы. Лили была застенчивой, Ланни – нет. Внутри меня что-то слегка расслабляется, хотя я знаю, что не могу полагаться исключительно на мнение четырнадцатилетней девушки, какой бы умной я ее ни считала.

В этом я могу полагаться только на себя. Мне придется рискнуть, и я вздрагиваю от самой этой мысли. Я могу рисковать собой, но ими?.. Моими детьми?..

– Мама. – Ланни подается вперед, и я вижу в ней неподдельную твердость; вижу призрак той женщины, которой она станет. – Мама, Сэм – нормальный человек. Всё в порядке – и с ним, и с нами. Просто сделай это.

«Просто сделай это». Я глубоко, медленно вдыхаю, откидываюсь на спинку кресла и киваю. Ланни неспешно улыбается и складывает руки на груди. Моя дочь любит выигрывать.

– Я буду смотреть за ним во все глаза, – обещает она мне. – И у меня на быстром дозвоне стоят номера Хавьера и офицера Грэма. Эн-О, мама.

Я знаю, что «Эн-О» означает «ничего особенного». Однако это не так. Но мне нужно совершить прыжок вслепую, веря в лучшее, и на сей раз я это сделаю. Я беру свой сотовый телефон и набираю номер, глядя в глаза Ланни.

Сэм отвечает со второго гудка.

– Привет, Гвен.

Обыденность и теплота этого ответа успокаивают меня, и мой голос звучит почти нормально, когда я говорю:

– Мне нужна твоя помощь.

Я слышу, как течет вода. Я слышу, как он закручивает кран и отставляет что-то в сторону, чтобы уделить мне все свое внимание полностью.

– Только скажи, и я все сделаю.

Так просто.

* * *

– Я собираюсь уехать всего на полсуток, – говорю я Сэму вечером в воскресенье; на следующее утро у меня забронирован билет на самолет. – Но я буду признательна, если ты побудешь с детьми. Ланни – девочка ответственная, но…

– Да, но ей всего четырнадцать, – соглашается он и делает глоток пива, которое я достала из холодильника, – портер с пеканом; похоже, ему оно нравится. Крафтовое пиво – просто дар божий. Я прихлебываю другой сорт пива – «Сэмюэл Адамс органик чоколейт стаут», с мягким сливочным вкусом; оно унимает судороги у меня в желудке. – Ты же не хочешь, вернувшись, застать перевернутый вверх дном дом, полный мусора и пивных жестянок?

– Верно, – соглашаюсь я, хотя и сомневаюсь, что Ланни вообще придет в голову устроить вечеринку. В мое отсутствие она не будет чувствовать себя свободной, как чувствовали бы большинство девочек ее возраста. Она будет чувствовать себя уязвимой – и она действительно уязвима. Если ее отец знает, где мы находимся, если кто-то действительно шпионит для него за нами… я стараюсь не думать об этом. Я отлично сознаю, что кто-нибудь может наблюдать за домом прямо сейчас. По озеру в закатном свете скользит пара суденышек, направляясь к берегу; быть может, с одного из них на крыльцо моего дома направлен фотоаппарат… От этого у меня по коже бегут мурашки. «Мэл разрушит это. Он разрушает всё».

Но именно поэтому я собираюсь навестить его. Чтобы быть абсолютно уверенной, что он знает, на какие ставки мы сейчас играем.

Я не сказала Сэму, куда я еду. Я даже не знаю, как начать такой разговор. И еще я не сказала ему, что установила беспроводные камеры. Одна направлена на переднюю дверь, другая – на черный ход, еще одна закреплена на дереве с обратной стороны дома, для широкого обзора, и еще по одной – высоко вверху, на решетке кондиционера в гостиной и в кухне. Я легко могу переключаться с одной на другую, выводя вид с каждой на экран планшета, прилагавшегося к ним. В экстренном случае я могу отправить ссылку по электронной почте в полицейское управление Нортона.

Не то чтобы я не доверяла Сэму. Просто мне нужна какая-нибудь подстраховка. Вслух я говорю:

– Сэм, у тебя есть оружие?

Я застаю его на середине глотка, и он поворачивается ко мне с забавным выражением на лице, пытаясь откашляться. Я выгибаю бровь, и Сэм виновато усмехается.

– Извини, ты застигла меня врасплох. Да, у меня есть пистолет, конечно. А зачем?

– Ты не против взять его с собой, когда придешь сюда? Я просто…

– Обеспокоена тем, что приходится покидать детей? Ладно, хорошо, без проблем. – И все же он продолжает смотреть на меня, потом слегка понижает голос: – Есть какие-то конкретные угрозы, о которых мне нужно знать, Гвен?

– Конкретные? Нет. Но… – Я медлю, не зная, как сказать об этом. – У меня такое чувство, будто за нами следят. Это звучит дико, да?

– Около Киллхауз-Лейк [14]? Ничуть.

– Киллхауз-Лейк?

– Вини в этом не меня, а свою дочь. Полагаю, это придумал кто-то из ее приятелей-го́тов. В точку, а?