– Будем считать, что химическое вещество действует на нейротрансмиттеры, как машины, заезжающие на 100-местный паром. При нормальном химическом стимулировании закисью азота на 100-местный паром заезжают 70 машин. Газовые присадки – еще 20. Теперь у нас на пароме 90 машин. Ну и еще интеллектуальное усилие – последние 10 машин. Паркинг – нейротрансмиттеры – заполнен, что дает сигнал событию: набитый машинами паром отправляется в последнее плавание по реке Стикс.
– Лучше не скажешь! – хвалит его доктор Скалезе.
– Этого достаточно, чтобы убить?
– Насыщение нейротрансмитерров немедленно приводит к сильному нервному импульсу, запускающему сердечную фибрилляцию. Она так сильна, что останавливает даже здоровое сердце.
Доктор Скалезе пишет на доске:
ЗАКИСЬ АЗОТА + ДОБАВКИ + ШУТКА = ФИБРИЛЛЯЦИЯ = ОСТАНОВКА СЕРДЦА.
Решение интеллектуальной проблемы посредством химической формулы. До чего у нее мощная мотивация!
Она указывает на чемоданчик:
– Сложнее всего было подготовить шкатулку.
Катрин Скалезе показывает, где находились баллончики с газом.
– Я испытала газовую смесь, погружавшую в коматозное состояние морских свинок, так я получила девяносто процентов желаемого эффекта. После морских свинок я перешла на кроликов, потом на обезьян. Объекты всегда были при смерти, дело было за малым – как их добить.
– «Человеку свойственно смеяться», – напоминает Исидор.
– Только человеку! Одним словом, бомба была недоделана на десять процентов.
– Невероятно! У вас был динамит, был фитиль, но не было искры.
– У меня не оставалось выбора. Первой моей двуногой морской свинкой стал тот, ради кого все это затевалось: сам Циклоп.
Я знала. Значит, убийство. А орудие убийства – BQT.
Катрин Скалезе продолжает профессиональным тоном:
– Это тоже было непросто. Надо было исключить риск, что шутку прочтут другие.
– Вы нашли выход: ролик фоточувствительной бумаги, чернеющей сразу после прочтения.
– Очень удобно! Но как добиться, чтобы ему захотелось открыть шкатулку? Вот тут и понадобилась психология…
– Вы прикинулись грустным клоуном?
– Так я разбудила в нем память о прошлом и любопытство. Он не мог узнать меня саму, но грим и улыбка были узнаваемы.
– Все сработало?
– Сверх ожиданий! Он сказал: «Моя Кати! Как здорово встретить тебя через столько лет! Как ты?» Он заговорил со мной, как с подругой детства. Надо отдать ему должное, он обладал редчайшей способностью никогда не удивляться, никогда не воспринимать вещи в первом значении, оставаться дружелюбным с худшими врагами. Он убивал, предавал, унижал, но все это с улыбочкой, с шуточкой, весело.
– Вы ответили: «Вот то, что ты всегда хотел узнать», – предполагает Лукреция.
Катрин Скалезе поворачивается к ней.
– К моему удивлению, это сработало. Я поняла это из новостей на следующий день.
– Значит, это вы изобрели настоящую BQT, «шутку, которая убивает». Гениально! – разливается соловьем Исидор Каценберг. – Ниссим Бен Иегуда гордился бы вами! Вы его превзошли. Ваше имя может стоять в ряду величайших ученых в истории, таких, как Мари Кюри, Розалин Сасмен Ялоу и Рита Леви-Монтальчини
[30].
Я точно брежу! Сейчас он поздравит ее с преступлением!
– Вы убийца! – вносит ясность Лукреция.
Но доктору Катрин Скалезе хоть бы что.
– Когда вы пришли ко мне, мсье Каценберг, когда заговорили о «смерти от смеха», я поняла, что имею дело с человеком, напавшим на след.
– Я вам не мешаю? – осведомляется Лукреция.
– Я сразу навела справки и узнала, кто вы. Я была впечатлена.
– Трогательная похвала в устах такой женщины, как вы, – бормочет Исидор, опуская глаза.
– Мы – пионеры в наших областях. Поэтому нам труднее жить в обществе, чем остальным, только повторяющим и копирующим.
Нет, вы только послушайте, как они воркуют!
– Вы только что сознались, что преднамеренно и хладнокровно убили человека. После первого безнаказанного убийства вы без колебания применили вашу дьявольскую машину против второй жертвы – Тадеуша Возняка.
Теперь доктор Катрин Скалезе соглашается обратить внимание на молодую журналистку.
– Он лжесвидетельствовал на суде по делу об убийстве моего отца. Он должен был за это поплатиться.
– Потом вы прислали шкатулку с BQT в нашу редакцию!
– Каждый исполняет свою роль, Лукреция, – вмешивается Исидор. – Нельзя упрекать противника в том, что он защищается.
– Я просто хотела вам помешать. Я видела, что вы приближаетесь ко мне гигантскими шагами.
Молодая зеленоглазая женщина игнорирует коллегу.
– Вы без колебаний напали на семидесятивосьмилетнюю старушку. Вы хотели убить Анну Магдалену Возняк!
Катрин Скалезе скептически улыбается.
– Ее лживые показания сыграли решающую роль. Если бы она промолчала, я могла бы выиграть процесс. Тогда Дариус жил бы по сей день.
– В тюрьме?
– Да, там ему было самое место.
– Тогда он не сочинил бы своих скетчей, не сделал бы карьеры, не создал бы молодежного театра. Миллионы французов не смеялись бы, – напоминает журналистка.
– Зато не было бы разоренных комиков. Никто не погиб бы на дуэли ПЗПП, – договаривает за нее Исидор.
А я покончила бы с собой в приюте, в ванне.
Катрин Скалезе как-то странно поглаживает свой чемоданчик.
– Порядок восстановлен. Теперь душа моего отца спокойна.
Доктор Скалезе достает из ящика красный клоунский нос, превосходящий размером те, которые она теребила раньше.
– Теперь вы все знаете. Или почти все.
Она медленно и аккуратно нажимает на клавиши клавиатуры, управляющей замком чемоданчика. Синхронно щелкают два язычка. Вынув синюю лакированную шкатулку, она поворачивается к гостям. На крышке шкатулки горят золотом три знакомые буквы: BQT.
Под ними вычурно выведено: «Не смейте читать».
Она надевает себе на лицо красный шар и говорит в нос:
– После всех ваших стараний я считаю необходимым полностью удовлетворить ваше любопытство. Вот то, «что вы всегда хотели узнать».
И, не дожидаясь их реакции, она открывает синюю шкатулку, повернув ее к ним.
Из дырок в деревянной стенке с шипением вырываются два серых газовых облачка. Они сливаются в одно, которое быстро наполняет комнату.
– Не дышите, Лукреция! – кричит Исидор! – Бежим!
Он зажимает себе нос, его партнерша поступает так же.
– Катрин не пострадает, красный нос – это противогаз! – догадывается Лукреция.
Женщина с большим красным носом утвердительно кивает.
– Еще одно мое запатентованное изобретение, «мини-противогаз», – гундосит специалистка по физиологии юмора. Улыбаясь, она достает ключ от двери.
– Скорблю об утрате одного из редких людей, вроде бы проявивших понимание. Но, боюсь, вы не оставляете мне выбора. Сами виноваты, заставили меня слишком много болтать.
Лукреции Немрод не хватает воздуха, и она приоткрывает рот. У нее на глазах Исидор начинает задыхаться.
Несколько миллионов атомов проникают ей в ротовое отверстие и достигают легких, оттуда попадают в кровь. Толкаемая сердцем кровь достигает по артериям мозга.
В его клетках происходит описанный Исидором химический процесс. Сосудики нейротрансмиттеров на 90 % насыщаются закисью азота.
Лукреция Немрод чувствует неодолимое желание хохотать. Смех распирает ее, как пар – гейзер.
Нет! Нельзя. Крепись. Это просто химия.
Ей хочется врезать красноносой женщине кулаком, но ее замедленные жесты смешны. Зато сердцебиение становится бешеным. Она видит, что Исидор тоже давится от смеха.
Катрин Скалезе хватает шкатулку со свернутым текстом. В этот раз он написан не на фотобумаге. Она сует ее им под нос
– Прошу, BQT в вашем распоряжении. Позвольте дать совет: не смейте читать!
Лукреция Немрод одной ладонью загораживает глаза себе, другой – Исидору.
Доктор Катрин Скалезе выходит из кабинета и запирает дверь снаружи.
Оба журналиста не в силах ей помешать.
Исидор пытается оттолкнуть руку Лукреции и заглянуть в оставленную на столе шкатулку. Она хватает его за рукав.
– Это… искра, – выдавливает она – Если прочтете…BQT… Ха-ха-ха!
Завязывается то ли замедленный танец, то ли драка-балет. Исидор тянется к шкатулке, Лукреция не пускает.
Журналист падает на пол. Он извивается, Лукреция, пуская слюни, бьет по полу кулаком в надежде, что боль помешает веселящему действию газа.
– Ха-ха-ха!
– Хи-хи-хи!
Они уже дышат толчками, сердце у обоих того и гляди выскочит из груди. Исидор хватается за ножку кресла, кое-как поднимается и тащится к столу, его манит развернутая смертельная шутка.
Она пытается его остановить.
– Ха! Ха! Ха! НЕТ! У-у-у… НЕ СМЕЙТЕ, ИСИДОР, НЕ ВЗДУМАЙТЕ… ЧИТАТЬ!
170
«Три белые мыши делятся в клетке результатами работы.
– Я большой ученый, – говорит одна. – Моя специализация – физика. У меня в клетке большое колесо с генератором. Кажется, я вывела закономерность: чем быстрее бежишь в колесе, чем ярче горит лампочка.
– Подумаешь! – фыркает вторая. – Я еще более крупный ученый. Моя специализация – геометрия. Я вывела математическую формулу, как быстрее всего находить дорогу в любом лабиринте. Она помогает экономить время.
– Да ну, все это ерунда, – говорит третья мышь. – То ли дело мое открытие. Я работаю в области психологии, конкретно психологии животных. Вы не поверите, я приучила к послушанию человека. Действует принцип условного рефлекса: стоит мне нажать на клавишу, чтобы раздался звонок, и человек сразу дает мне поесть».
Из скетча Дариуса Возняка «Друзья наши звери».
171
В кабинете доктора Скалезе не умолкает хохот. Знаменитые ученые, застывшие на фотографиях в дурацких позах, как будто потешаются над двумя журналистами.
Исидор Каценберг все пытается добраться до стола, до вожделенной развернутой бумажки под лампой.
Она сказала, что это не фотобумага, – думает Лукреция, напрягая последние способные на серьезную работу нейроны. – Значит, она не почернеет на свету.
Катрин Скалезе говорила о трех фразах.
Голова.
Живот.
Хвост чудовища.
Если их прочесть, дракон изрыгнет пламя, оно подожжет фитиль, и мозг взорвется.
Перекатившись по полу, Лукреция хватает Исидора за ногу. Оба не в силах перестать смеяться. Завязывается вялая борьба.
– Дайте мне прочесть, Лукреция! Ха-ха-ха!
– Нельзя! Хи-хи-хи!
– Я хочу знать! Ху-ху-ху!
Исидор роняет крупные слезы и неуклонно приближается к бумажке.
Его слабое место – любопытство.
Я сильнее его. Для меня допустимо не знать.
Молодая женщина вдруг представляет себе золотого святого Михаила, разящего дракона, на шпиле церкви Сен-Мишель.
Сейчас меч – это ее мысль.
Меч – любовь.
Щит – юмор.
Эта фраза, прочитанная в какой-то книге, приобретает сейчас особый смысл.
Меч – любовь.
Любовь к Исидору – вот что позволит ей найти оружие, чтобы преодолеть его любопытство.
Она ныряет в свои воспоминания, в ее жизни случались эпизоды, когда у нее получалось побеждать бессознательные импульсы. Так бывало, когда Мари-Анж причиняла ей мучения.
Вот тормоз, как учил нас Стефан Крауз.
Я должна ясно представить это ужасное мгновение из моего прошлого.
Должна увидеть, как она меня привязывает, как завязывает мне глаза, как вставляет в рот кляп.
«АПРЕЛЬСКАЯ РЫБА».
Так вот для чего нужны травматические воспоминания: они отбивают желание читать смертоносные шутки.
Она воображает себя в доспехах, со щитом, с мечом, как у архангела Михаила. Она вонзает меч в драконью голову и видит разинутую в агонии пасть.
Она издает что есть мочи боевой клич:
– АПРЕЛЬСКАЯ РЫБА!
Прилив энергии позволяет ей вскочить, схватить бумажку с шуткой и порвать ее на четыре части.
Исидор, не переставая смеяться, силится сложить кусочки вместе.
Тогда Лукреция, тоже смеясь, рвет их все мельче. Исидор не отчаивается, хотя головоломка становится все сложнее.
Собственная абсурдная деятельность вызывает у обоих новый приступ безумного смеха, и они без сил валятся на пол.
Спустя немалое время икающая Лукреция добирается до окна и пытается его открыть, но ручка отсутствует, открывание не предусмотрено. Она берет стул и бросает его слабыми руками в стекло, но стул отскакивает.
Исидор подползает к шкафу с коллекцией красных носов и разбивает стекло. Носы оказываются пустыми, без фильтров.
Лукреция решает выбить дверь, но она сделана на совесть, да и сил у Лукреции никаких. Исидор хватает телефон.
– Ха-ха-ха! Полиция? Скорее сюда, освободите нас, мы заперты в больнице Жоржа Помпиду, в отделении неврологии. Ха-ха-ха!
Но полицейский, приняв это за шутку, кладет трубку.
Исидор пробует звонить пожарным – с тем же результатом.
– Ха-ха-ха! Нужны доверенные люди… – Исидор пытается вспомнить хоть один номер, жмет непослушными пальцами на кнопки, но от этого мало проку. Комната по-прежнему полна паров закиси азота.
– Не знаю, сколько пройдет времени, прежде чем нас вызволят. Надо срочно подумать о грустном.
– Об экономическом кризисе?
Он опять заходится смехом.
– Прекратите! – умоляет она, уличив секунду. – Не смешите меня, а то я умру. Придумайте что-нибудь погрустнее.
– Глобальное потепление?
Ей опять смешно.
– Хи-хи-хи! Тут сгодятся трюки, к которым вы прибегаете, чтобы оттянуть оргазм.
– Самое верное средство – вспомнить Тенардье.
Ее это так смешит, что она боится за сердце.
– Вы решили меня прикончить, Исидор? Невозможно грустное, скорее!
– Ну, не знаю… Вспомните смерть родителей.
– Ой, сейчас умру! Забыли, что я сирота? Родители бросили меня на кладбище.
– Черт!
Он тоже хохочет.
– Готово, придумал!
Он шепчет ей на ухо, и оба умолкают. У обоих успокаивается сердцебиение, хотя спазмы смеха еще не улеглись.
Лукрецию посещает свежая мысль. Вспомнив, как Исидор спас ее в Театре Дариуса, она сгребает обрывки BQT и поджигает. Дымок тянется к детектору дыма, и… ничего.
Она подносит к детектору горящую бумагу, прибор не реагирует. Наверное, сломан.
Нам крышка. Выход один – не смеяться над своим идиотским положением.
В этот момент дверь кабинета падает на пол.
Личность спасителя удивляет журналистов.
Это Жак Весельчак, Капитан Игра Слов, страж подземного зала Comico Inferno. Он решительно входит в кабинет, не выпуская из рук большой огнетушитель.
– Простите за промедление, – говорит он. – По приказу Беатрис я следил за вами с момента вашего ухода с холма Сен-Мишель. Мы ориентировались по вашему брелоку со смехом. Виноват, замешкался, прямо как в том анек…
Лукреция Немрод подскакивает к нему и затыкает ему ладонью рот.
Только анекдота нам здесь не хватало! На пороховом складе не играют со спичками!
Исидор, поняв ее реакцию, кладет свою ладонь поверх ее, чтобы изо рта Весельчака не просочилось больше ни слова.
Капитан Игра Слов недоуменно таращит глаза.
Молодая женщина вытирает слезы и выпаливает, кое-как отдышавшись:
– Не надо, умоляю, Жак! Сжальтесь, потерпите… Никаких шуточек, никакой игры слов! Если хотите что-то нам сказать, то только что-нибудь грустное, а лучше трагическое, деморализующее!
172
«Девочка спрашивает маму:
– Как родились самые первые родители?
– Первых людей, Адама и Еву, сотворил Бог. У них родились дети, ставшие потом родителями, и так далее. Так появилось человечество.
Через два дня девочка задает тот же вопрос отцу.
– Миллионы лет, – отвечает он, – обезьяны медленно эволюционировали и в конце концов превратились в людей, в нас.
Озадаченная девочка бежит к матери.
– Странно, ты говоришь, что первых родителей сотворил Бог, а папа – что это эволюция обезьян.
Мать с улыбкой отвечает:
– Все просто, милая. Я рассказала тебе о своей семье, а папа – о своей».
Из скетча Дариуса Возняка «Война полов с вашим участием».
173
Дельфин Ринго падает в воду, поднимая фонтан брызг. Второй дельфин, Пол, выпрыгивает еще выше.
Акула Жорж спряталась от всей этой суматохи в дальний угол отремонтированной и укрепленной цистерны.
Исидор Каценберг сидит за письменным столом. Ремонт позволил значительно усовершенствовать всю обстановку.
Бассейн посередине остался широким и глубоким, но выглядит более экзотично. Вокруг прибавилось пальм, всяческих саженцев, ползучих растений, песчаных дюн.
На самом большом из экранов постоянно отображено Древо возможностей – интернет-сайт, где любой может отразить свои представления о будущем в виде листочков на дереве. Все эти варианты будущего образуют буйнозеленую листву на черном фоне.
На Исидоре наушники, подключенные к айфону. Он слушает музыку к фильму «Чайка по имени Джонатан Ливингстон».
Она помогает ему вспоминать ключевые моменты расследования BQT.
Доставая из чемоданчика по одному различные предметы, он раскладывает их на столе.
Пакетик с блинчиками из Карнака, пластмассовая игрушка в виде яхты, на которой они приплыли на остров с маяком, рисунок – царь Соломон, белая маска послушника GLH с нейтральной мимикой, почтовая открытка с шеренгами карнакских менгиров, открытка с видами Мон-Сен-Мишель, фотография архангела, поражающего дракона, бюстик Граучо Маркса в тоге, фотографии Дариуса и его могилы, фотография Анри Бергсона. Здесь же сборники анекдотов, филогелосы всех стран и эпох. Исидор долго смотрит на большой клоунский нос.
Он вводит в компьютер вопрос: «Почему мы смеемся?»
На его лице улыбка. Хорошее начало для задуманной истории!
Он теребит клоунский нос, катая его поочередно каждым пальцем, потом бросает его в сторону бассейна. Красный шарик еще не долетел до воды, а дельфин Джон уже выскочил оттуда, радуясь новой игре. Ринго и Пол присоединяются к нему, и троица затевает веселую игру в мячик.
Исидор Каценберг размышляет. По его мнению, нельзя нанизывать фразы, как жемчужины в ожерелье, надо следовать генеральному плану и многослойной интриге.
Он стремится изобрести свой собственный инструментарий, приспособленный к особенностям жанра, которому он намерен следовать: напряженный научный детектив.
Он говорит себе, что всякая творческая работа тождественна сотворению жизни. К истории нужно относиться как к живому существу: сначала скелет – интрига, на которой держится сюжет. На скелет нанизываются органы – ключевые сцены, благодаря которым в интриге циркулируют кровь, воздух и гормоны. Потом, когда скелет обретает равновесие, а органы силу, наступает очередь кожи – накидки, скрывающей происходящее внутри.
При этом необходим простой и эффективный стиль, родственный стилю анекдотов. Никаких затей, никаких бросающихся в глаза красивостей, никаких длинных усложненных фраз. Только прочная кожа, натянутая не невидимую геометрию скелета.
Научный журналист, он же потенциальный романист, берет карандаш и ручку. Слушая мощную симфоническую музыку из «Чайки по имени Джонатан Левингстон», он рисует силуэт – очертания своей истории. Тут и ноги, и бедра, и живот с пупком, руки, шея, голова и… половой орган.
Там, где это кажется уместным, он размещает фразы.
«Почему мы смеемся?» – на уровне ног.
Он вертит ручку и пишет на уровне правой икры: «Кто убил Дариуса?»
На уровне левой икры: «Как совершить убийство в закрытом помещении, не оставив следов?»
На уровне правого колена: «Первые версии».
На уровне полового органа: «Три энергии: Эрос – секс. Танатос – смерть. Гелос – смех».
Эти три энергии пронижут весь организм его романа.
На сердце он пишет крупными буквами: «МОЖНО ЛИ УМЕРЕТЬ ОТ СМЕХА?»
На уровне кишечника: «ПЗПП, дуэли, пожирающие юмористов и превращающие их в трупы».
На уровне лба: «GLH, священное наследие из глубины времен».
На уровне бедер: «Тусовка парижского шоу-бизнеса».
Чем больше он размышляет, тем сильнее подозревает, что драма Дариуса искусственно спровоцирована системой, зажигающей звезды только для того, чтобы эффектно тушить, принося в жертву.
Система надувает их, нашпиговывает деньгами, подсовывает власть, кокаин, секс, а потом закалывает, как разжиревших рождественских индюшек, и питается их смертью, превращая ее в зрелище.
Исидор Каценберг бросает дельфинам белую маску. Один просовывает морду в резинку и плавает в маске, как будто понял ее предназначение.
Маски – вот ловушка. Звезды путают маски со своей сущностью. Простившись с реальностью, они обречены.
Среда юмора еще более жестока, потому что в ней еще сильнее власть.
Дариус Возняк вырос, без сомнения, среди юмора света, но рухнул в юмор тьмы и породил третью энергию – Катрин Скалезе.
Та изобрела на свой манер новое направление развития юмора – «синий юмор».
Он пишет на уровне горла: «Доктор Катрин Скалезе».
Она все поняла в юморе. Воспитанная как клоун, она уловила глубинный механизм смеха и довела его до пароксизма. Она еще больше, чем Беатрис, заслужила звание Великой магистерши GLH.
Он задумчиво изучает свой рисунок.
Нет, Беатрис лучше, потому что связана с источником не смеха, а письменной шутки. При ней Ложа пребывает в чудеснейшем на свете месте, не на острове и не на материке, а где-то посередине. Мон-Сен-Мишель – сам по себе геологический анекдот.
Дальше он пишет: «Сочинение романа похоже на сотворение живого существа».
А значит… «Любой роман можно свести… к длинному анекдоту».
«Что, если сама человеческая жизнь – попросту шутка? – пишет он. – Что, если всякая форма жизни – шутка?
Что, если юмор – высочайший уровень самосознания?
Что, если эволюция любой формы жизни приводит к тому, что она становится невозможно смешной?»
Он погружен в раздумья.
Внезапно раздается звонок.
Он дистанционно отпирает дверь.
Посредине острова возникает Лукреция Немрод. Она проходит по мостику и направляется к нему.
На блузке Лукреции снова пронзенный мечом дракон, только в этот раз блузка не китайская, а венецианская. На ней мини-юбка и туфли на высоком каблуке. Длинные светло-каштановые волосы собраны в сложную прическу со сложными завитушками.
Она целует его в лоб.
– Ну? – с ходу спрашивает Исидор.
Она бросает на письменный стол номер «Геттёр Модерн». На обложке набрано большими красными буквами: «БОЛЬШОЙ СЕКРЕТ». Ниже почти так же крупно: «ЭКСКЛЮЗИВ О СМЕРТИ ЦИКЛОПА».
Исидор удивленно поднимает на нее глаза.
– Вы уговорили Тенардье? Не думал, что получится, браво, Лукреция!
Он хватает журнал и рассматривает обложку. Последние секунды Дариуса в зале «Олимпия»: он приветствует публику, приподнимая повязку и показывая сердечко в пустой глазнице.
– Кто мог подумать, что этот жест – кульминация расследования? Все сочувствовали его физическому изъяну, а это было доказательством его преступления. Даже сердечко намекало, возможно, на его роман с Катрин Скалезе. Все было в его глазу и у нас на глазах с самого начала. Вот это анекдот так анекдот!
Он открывает статью. В ней фотография могилы юмориста и заголовок белыми буквами на черном фоне: «ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ДАРИУСА ВОЗНЯКА. НАШ УБОЙНЫЙ ДОКУМЕНТ. Эксклюзивное расследование Кристианы ТЕНАРДЬЕ, репортер – Флоран ПЕЛЛЕГРИНИ».
Лукреция Немрод опережает Исидора, открывшего было рот:
– Таково было жесткое условие публикации статьи. Кристиане Тенардье требовалось восстановить репутацию: все давно смеются, что она за всю жизнь не написала ни строчки.
– А Флоран Пеллегрини при чем? Он, что ли, автор статьи?
– Нет, я. Но эта Тенардье сказала, что под всеми серьезными криминальными расследованиями публика привыкла видеть подпись Флорана Пеллегрини. По ее выражению, «это залог достоверности».
– Понятно.
– Я упомянута в конце статьи.
Исидор замечает, что к двум подписям внизу страницы добавлено мелким курсивом, да еще в скобках: «Сбор материала: Лукреция Немрод».
– Это лучше, чем ничего. Там тридцать один лист, и мне в кои-то веки заплатили правильно. Даже очень правильно. Мне повысили ставку: теперь мне платят пятьдесят евро за лист.
Исидор молчит. Он быстро читает начало статьи.
– Это еще не все. Тенардье согласилась погасить все расходы: на рестораны, отели, бензин.
Ему не передается ее энтузиазм.
– Для главной статьи номера это минимум, – бросает он.
Лукреция продолжает:
– Кристиана Тенардье меня поздравила. Сказала даже, что подумает о моем переводе в штат. Пообещала поговорить об этом с руководством.
Научный журналист переворачивает страницу и спотыкается о подзаголовок: «ДАРИУС УМЕР ОТ СМЕХА НА СЦЕНЕ, КАК ВЕЛИКИЙ МОЛЬЕР В «МНИМОМ БОЛЬНОМ»».
– Это вы придумали?
– Нет, Пеллегрини.
– Ясно. Великие артисты умирают на сцене, в разгар спектакля. Страдают, видите ли, жертвуя собой ради чужого развлечения. Какое геройство! Удачный поворот.
Он смеется надо мной! Он не слышал обещание Тенардье. Или думает, что она обманет. Почему ему обязательно надо все испортить?
Лукреция в раздражении пытается отнять у него журнал.
– Напрасно я пришла. Знала, что лучше не надо. Дальше вам лучше не читать.
– Наоборот, мне делается все интереснее.
– Нет, я сама вам расскажу. 1) Дариус горел на работе. 2) Ему удалось примирить поколения смехом. 3) Он искал и поощрял молодые таланты. 4) Он не следил за своим здоровьем, слишком был поглощен своей миссией – делать добро современникам. 5) Он искал абсолютную шутку, доходя в своей профессиональной требовательности до маниакальности. 6) Вероятно, из-за этой чрезмерной требовательности и поиска совершенства он и умер на сцене.
– Вы не упомянули Катрин Скалезе?
– Я подробно рассказала о ней Тенардье.
– И что?
– Я предложила ей избежать судебных исков. Она ответила буквально следующее: «И речи быть не может о том, чтобы чернить образ Дариуса, тем более в момент, когда рассматривается вопрос переноса его праха в Пантеон».
Исидор Каценберг медленно качает головой с замкнутым выражением на лице.
– Бросьте, Исидор, мы оба хорошо знаем, что правду нельзя обнародовать. К тому же ее никто не желает знать. Эта Тенардье так и сказала: «Клеветать на Дариуса – значит терять читателей».
– Что ж, по крайней мере мы пролили свет на загадку. Лично я люблю разоблачать ложь, когда ее скармливают широкой публике, а я один из немногих, кто знает правду. Это изощренное удовольствие.
Исидор откладывает журнал и подходит к бассейну. Дельфины подплывают к его ногам, он бросает им селедки.
– Она сказала: «Дариус – надежда на успех для тысяч молодых, живущих в бедных пригородах. Все они хотят походить на него. А вы им сообщите, что он был пресыщенным циником? Нарциссом, мегаломаньяком и кокаинистом?»
– То же самое стало известно о кумире молодежи, аргентинском футболисте Диего Марадоне. И где революция? Он даже не утратил популярности.
– То, что приемлемо в футболе, неприемлемо в сфере смеха. Комики – более неприкосновенные фигуры, чем футболисты.
Исидор не отвечает, продолжая кормить своих китообразных.