Уже давно ходили тревожные слухи о финансовых трудностях, которые переживала фабрика. Говорили про то, что… утверждали, будто… И Гильермо стал мало и плохо спать по ночам, начал тревожиться за свое рабочее место. Их сыну Эндике к тому времени исполнилось два с половиной года. А девочка еще не родилась, но дело двигалось к тому. Они с Аранчей вполне приспособились к своей нехитрой жизни, жизни нижнего слоя среднего класса, и надеялись в будущем достичь много большего. Они были счастливы, во всяком случае, верили/говорили, что счастливы, а это, по мнению обоих, было одно и то же, но такое счастье рухнет сразу, как только лишится материальной основы.
Ночью в постели:
– Скажи на милость, как мы будем жить без моего жалованья на бумажной фабрике?
– Ну, может, тебе повезет и уволят кого-нибудь другого.
– Кого?
– Говори потише, не дай бог, разбудишь ребенка.
– Так кого они уволят? Тех, кто сидит в конторе? Нет, я один из первых кандидатов.
– Могут уволить людей в возрасте, и тогда работать останутся молодые. Да ладно тебе, в любом случае что-нибудь найдешь для себя. А пока потянем на мою зарплату. Она, конечно, маловата, но лучше такая, чем ничего.
– Нам не хватит, Аранча. Я и так и сяк прикидываю – не хватит. Нас ведь скоро будет четверо.
Аранча скрыла от мужа, что произошло в обувном магазине. А что там произошло? Хозяйка магазина, черствая как корка хлеба, упрекнула Аранчу за то, что она так быстро снова забеременела. И потом Аранча узнала от одной из продавщиц, что хозяйка за глаза на чем свет стоит костерит ее. Аранча решила ничего не рассказывать Гильермо, чтобы не волновать еще больше.
А тот не находил себе места, думая о будущем:
– Забудь про отпуск, про новую машину – да и про все прочее тоже.
– Успокойся. Как-нибудь выплывем, если будем бороться вместе.
– Я так хотел, чтобы мы были счастливы, но, как видишь, не суждено. Неужели в этом мире невозможно стать счастливым? Не знаю, для чего мы тогда вообще рождаемся на свет.
– Гилье, ради бога. Безоблачное счастье бывает только в кино. Ты слишком многого хочешь.
– Я не хочу, я требую. Я человек надежный и умею хорошо работать. Делаю все, что мне велят. И делаю как следует. Но мне нужно получить свое, свою скромную часть.
Через несколько дней он вернулся домой раньше обычного. Положил на кухонный стол извещение об увольнении и долго прижимал к груди Эндику. Малышу всего два года – а отец без работы, без всяких перспектив, короче, никчемный человек.
– Не говори так.
– Да, никчемный. Таких, как я, выкидывают вон, а фабрика продолжает прекрасно работать. Типичный неудачник, которому жена должна дать несколько монет, чтобы он мог выпить стакан пива в баре.
Гильермо – человек, смирившийся со своей судьбой. По утрам он уходил в горы, оттуда приносил лесную землянику, грибы, крапиву. И, усаживаясь за кухонный стол, принимался вещать: мол, крапива – вполне съедобное растение, из нее еще и всякие настои можно готовить. Ему требовалось непременно убедить себя, что он добывает еду для своей семьи. Он выходил из дому очень рано, нарядившись, как и положено для похода в горы, взяв рюкзак для сбора фруктов. И приносил много всего, в том числе яблоки – интересно, из какого сада? – и ореховые прутики, из которых потом нарезал палочки, чтобы строить с сыном замок. В другой раз, если погода позволяла, брал удочку и шел ловить рыбу у входа в порт или у скал Хайскибеля. Возвращался мрачный, хмурый, смотрел зло, старался остаться один, и нельзя было сказать ему ни слова поперек – сразу мог вспылить. А когда родилась Айноа, стало еще хуже.
Взяв в первый раз девочку на руки, он произнес:
– Не повезло тебе, детка. Ты родилась в доме бедняков.
Гильермо часто прерывал свое тягучее молчание, чтобы выдать подобного рода сентенции – и голос его неизменно дрожал от обиды. Аранча безропотно страдала, боясь, что любое слово может ухудшить ситуацию. Иногда она не выдерживала. Черт побери, я тоже живой человек. И высказывала свой взгляд на вещи, стараясь держать себя при этом в руках:
– В тебе играет раненое самолюбие.
– Да что ты в таких вещах понимаешь, ты ведь дура набитая.
И все в таком же роде. Он стал обидчивым, агрессивным, желчным. Никаких тебе больше “ласточка”, “радость моя”, “сокровище мое”, как прежде. В постели она просто терпела его, оставаясь совершенно равнодушной. Потому что, понятное дело, если лишить его еще и этого, у него совсем мозги сдвинутся и он, чего доброго, даже руку на меня поднимет. В результате секс у них получался скучным, муж быстро насыщался, а она не получала никакого удовольствия. В нем не осталось ни капли нежности. Правда, и грубости тоже не было, нет, не было. Скорее это напоминало формальный акт, сводившийся к унылому звуку, с которым соприкасались их животы.
Уже через несколько дней после увольнения Гильермо совершенно пал духом и твердил всякие глупости вроде того, что теперь ему остается только одно – броситься под поезд. А некоторое время спустя не стыдился в присутствии детей, еще таких маленьких, рассуждать о мрачном будущем, причем в таких высокопарных выражениях, которых малыши не могли понять, да, собственно, не для них эти речи и предназначались. Он склонялся над колыбелью Айноа и начинал рисовать картину ужасных лишений, ожидавших семью. С Эндикой поступал точно так же. Внезапно хватал мальчика на руки и пророческим тоном возвещал грядущие беды.
Домашними делами он теперь интересовался меньше, чем в те времена, когда работал на фабрике. Почему? Потому что ему казалось унизительным мыть окна, заниматься грязной посудой или возиться с пылесосом.
– Я родился не для того, чтобы быть домашней хозяйкой.
– А я?
Именно в подобных ситуациях Гильермо вполне серьезно угрожал, что бросится под поезд или выпьет бутылку щелока. Аранча нервничала, едва сдерживала слезы, но видела рядом детей, таких ранимых, таких восприимчивых, и, стиснув зубы, молчала. Иногда позволяла себе поплакаться женщине, с которой они вместе работали в магазине. Рассказывала ей то одно, то другое, описывала какие-то отдельные случаи, но не всю ситуацию в целом и не самые интимные подробности, потому что дружба их не была такой уж близкой. Собственно, подруг, настоящих подруг, у Аранчи не было. Выйдя замуж, она отдалилась от своей поселковой компании. В Рентерии по воле случая общалась с соседками и чуть чаще – с родителями Гильермо. Но Аранча скорее дала бы вырвать себе глаз, чем рассказала бы хоть что-то собственной матери. Мирен знала, что зять сидит без работы. Но ей и в голову не пришло поинтересоваться, не нужна ли им помощь.
С кем Аранча действительно была откровенна, так это с Анхелитой и Рафаэлем. Им она рассказала даже то, что Гильермо грозился броситься под поезд или выпить кислоту. Рафаэль сказал ей: выкинь это из головы. Анхелита: успокойся, ради бога. И они поддерживали их с безграничной щедростью. Рафаэль в течение целого года делал за них ежемесячный взнос по ипотеке. Анхелита каждую неделю ходила с невесткой в супермаркет и оплачивала ее покупки (тележку с верхом) своей карточкой. А Гильермо? Он об этом и не догадывался. Ему было достаточно того, что он ходил по горам, собирая крапиву и разговаривая сам с собой.
И вот по прошествии десяти месяцев с того дня, как он потерял работу, случилось нечто совершенно неожиданное. Однажды Гильермо, прогуливая в коляске Айноа, оказался на площади Де-лос-Фуэрос и столкнулся со своим приятелем Маноло Самарреньо. Маноло увидел его первым, остановил знаком и с улыбкой подошел. Он сообщил Гильермо весьма обнадеживающую новость. Что? Вручил ему записанный на листке бумаги телефонный номер. Пусть обязательно позвонит, лучше прямо сегодня, потому что освободилось место в гипермаркете “Мамут” – они срочно ищут человека на замену.
– Позвони. Вдруг тебе повезет, только не тяни.
Так и получилось, что Гильермо променял грибы и крапиву на цифры и счета. Зарабатывал он меньше, чем на фабрике, но все-таки зарабатывал. В считанные дни к нему вернулись хорошее настроение и желание жить. Он снова стал добрым, разговорчивым, щедрым и попросил у Аранчи прощения за те злосчастные месяцы, когда так ее терзал, – она же должна понять, как он страдал все это время.
– Двое детей, их надо кормить, ну, сама понимаешь.
Получив первую же зарплату, Гильермо пригласил жену в ресторан. А на следующий день, вернувшись с работы, подарил ей розу. Аранча без лишних церемоний поставила розу в воду, потому что в детской, как всегда, плакала Айноа. А назавтра, едва муж вышел из дому, швырнула цветок в помойное ведро.
88. Окровавленный хлеб
Четверг 25 июня. Гильермо с Аранчей сумели одновременно взять по неделе отпуска. Так получалось далеко не всегда, а вот на этот раз им повезло. К тому времени оба они работали, так что могли позволить себе отдохнуть, пусть и весьма скромно. А поскольку дети уже подросли (Эндике было шесть лет, девочке без малого четыре), их можно было брать с собой в поездки и не возиться с ними как с младенцами, лишая себя многих удовольствий.
Вчера они вчетвером съездили на пляж в Биарриц, сегодня наступил черед обеда у бабушки Мирен, а завтра – ну, там будет видно. В семье уже появилась машина, хоть и подержанная. Не бог весть что, конечно, но для их потребностей вполне сгодится.
В тот четверг, еще утром, вдруг выяснилось, что у них нет хлеба на ужин. Но эту проблему решить было легко. Гильермо: пусть бы все наши беды были вроде этой. И он вызвался прямо сейчас отправиться в булочную и купить половину большого батона. Потом, уже стоя у распахнутой двери, весело спросил, кто хочет пойти вместе с ним. Специально спросил – чтобы разделить хотя бы на время детей, которые вечно ссорились. Аранча сказала:
– Возьми Эндику, он меня уже довел до белого каления.
И отец взял с собой Эндику (ну, давай руку, чемпион).
Этот четверг они никогда не забудут, ведь он мог стоить им обоим жизни. И они были бы не первыми и не последними. Потому что прошли совсем близко от черного мотороллера, начиненного взрывчаткой. Гильермо отлично это запомнил (чем хочешь могу поклясться!).
Аранча:
– Точно мимо проходили?
У Гильермо не было ни малейших сомнений, потому что он разозлился, увидев, что мотороллер оставили прямо на тротуаре, и даже что-то такое сказал по этому поводу сыну, что-то вроде того, что, мол, так делать нельзя, это очень плохо, – короче, проклятую машину они видели.
Потом, еще через сколько-то метров, уже у дверей булочной, встретили Маноло Самарреньо, который вышел оттуда с батоном в руках. Было чуть больше десяти, минут пять или десять одиннадцатого. И Маноло, пока они обменивались с Гильермо дежурными приветствиями, ласково потрепал Эндику по голове.
На улице, прямо у двери булочной, его ждал охранник. Охранник? Да, конечно. Дело в том, что в декабре в одном из баров Ируна убили его друга Хосе Луиса, и Маноло заменил его на посту члена муниципального совета от Народной партии
[97] в аюнтамьенто Рентерии. Гильермо, узнав об этом, бросил:
– Дело опасное.
– Знаешь, Гилье, если бы я ходила в церковь, я бы стала за него молиться. Боюсь, помощь Господа Бога очень ему понадобится. Но если и с ним что случится, не вздумай занять его место, понял? – заметила Аранча.
– Чтобы я?.. Ты с ума сошла. Я еще жить хочу.
Не успел Маноло вступить в новую должность, как ему сожгли машину. Его по-всякому обзывали, развешивали плакаты с оскорбительными надписями под его фотографией, а имя писали в центре мишени. Но он не трусил. Сделал заявление для прессы: “Здесь я родился и здесь останусь”. И действительно остался – на неделю, еще на одну, но ненадолго, до своего последнего часа, до того июньского четверга, когда он вышел купить хлеба и остановился на несколько минут поболтать с Гильермо.
Один входил в булочную, другой оттуда вышел. После короткого разговора Маноло пошел по тротуару, охранник следовал за ним. Гильермо немного постоял в очереди перед прилавком. Вдруг раздался страшный взрыв. Эндика упал на пол. Со звоном посыпались стекла. Гильермо быстро поднял сына. И сказал ему скороговоркой, но с отеческой заботой, притворяясь спокойным:
– Не плачь и никуда отсюда не уходи, я сейчас вернусь. – И кинулся к дверям.
Около дома номер семь взорвался мотороллер. Маноло? Его Гильермо не видел. Зато видел охранника, тот с черным лицом сидел на тротуаре, прислонившись спиной к машине. Поврежденные автомобили. Мгновенно наступила плотная, коптящая тишина. А потом раздались первые голоса, закричала женщина, люди (жильцы ближайших домов) подбежали, чтобы посмотреть/оказать помощь.
А Маноло?
Он был там. Где? Между двумя машинами, лежал в луже крови, и крови было много. Весь почерневший, потому что взрыв, по всей видимости, пришелся в основном на него. Почти раздетый, в одном нижнем белье и ботинках. На запястье часы. И только что купленный хлеб – переломленный пополам.
Гильермо, взяв ребенка на руки – не смотри, только не смотри, – вынужден был пройти рядом с местом трагедии, рядом с погибшим и рядом с охранником, сидевшим на тротуаре, прежде чем приехала полиция и перегородила улицу.
– Ты смотрел? Скажи правду.
– Нет, aita.
– Честное слово?
– Я ничего не видел.
По дороге он столкнулся с Аранчей, которая неслась им навстречу с испуганными глазами:
– Ты цел? Что случилось?
– Маноло.
– Что?
– Маноло.
Он открывал рот, но мог произнести только одно слово: Маноло.
– Маноло Самарреньо?
Он кивнул, все еще держа мальчика на руках. Объяснять ничего не понадобилось. Аранча, словно онемев, только и смогла что хлопнуть себя ладонью по лбу. Больше они не проронили ни слова. Поспешно поднялись к себе домой, откуда она выбежала в панике, оставив без присмотра малышку, а еще – включенный утюг. Очень скоро завыла первая сирена – сначала где-то далеко, потом все ближе и ближе, уже в их районе.
И тут зазвонил телефон. Анхелита. Что там случилось? Значит, грохнуло так, что и они услышали. Аранча, прижимая к себе детей, взялась было объяснять, но ничего толком не объяснила, хотела что-то сказать, но ничего внятного сказать не сумела, правда, смогла выговорить, что дома она не одна, и свекровь, угадав ее состояние, ответила, что все поняла.
Гильермо сидел на кухне, схватившись руками за голову. Он выбрал кухню как самое подходящее место для своего горя/возмущения и вбил там эти горе/возмущение в пол, как вбивают столб в землю. Аранча с сыном и дочкой скрылись в детской комнате. Дети испуганно молчали. Потому что их отец очень громко стонал. Аранча взяла с собой транзисторный приемник. Прижав ухо к аппарату, включенному на самую малую громкость, она очень быстро услышала подтверждение: террористический акт, бомба, район Капучинос, один погибший.
Она заплела косичку Айноа. Расплела. Снова заплела. Через два часа они собирались поехать на обед к ее родителям, но ей надо было найти для себя какое угодно занятие, чтобы заполнить оставшееся время, успокоиться и осознать – с облегчением, с огромным облегчением, ох! – что дети с ней, что можно трогать их, слышать их голоса, а это значит, что они живы и здоровы.
Эндика, тихо сидевший рядом, ухватился за подол ее юбки – так держатся за поручень в городском автобусе. Мать отошла на несколько шагов, чтобы достать из ящика комода пакет с заколками для волос, и мальчик молча пошел следом. И так же, держась за материнскую юбку, вернулся на место.
Дверь в детскую осталась приоткрытой, и до них доносились через неравные промежутки времени едва различимые, уже угасающие всхлипывания Гильермо, теперь не такие пронзительные, скорее даже глухие. Поначалу Аранча, чтобы не волновать детей, хотела закрыть дверь. Но тотчас передумала. Пусть слышат, пусть знают, в какой стране им выпало жить.
А тем временем на кухне Гильермо произносил гневные политические речи. Проклинал национализм, который отравлял людям души и превращал многих и многих молодых басков в преступников. Гильермо перечислял виновных: лендакари со своим ядовитым языком, лицемер епископ, националисты, у которых руки по локоть в крови, а также соседи-доносчики, которые сообщают ЭТА, в котором часу будущая жертва проходит там-то и там-то. Потом Гильермо со злобой и отчаянием стал кого-то передразнивать:
– Вот здесь, кстати, живет один испанец, и вы можете прихлопнуть его без всякого труда, когда он пойдет за хлебом. У него семья? Значит, должен был сам подумать о своей семье, прежде чем лезть в члены муниципального совета. Что? Он хороший человек и в жизни мухи не обидел? Какая разница? Он ведь член происпанской партии, которая нас притесняет, и, кроме того, тут у нас идет серьезная борьба.
Иисус, Мария и Иосиф, и все это он говорит при открытом окне? Аранча решила проверить.
– Тебя услышат.
– Ну и пусть.
Окно на кухне она поскорее закрыла.
– Ты ведь не один живешь.
– Я вдруг почувствовал жгучую ненависть. Как будто крапива жалит нутро. Аранча, любовь моя, скажи мне что-нибудь, чтобы я избавился от этой ненависти, которая меня просто раздирает. Меньше всего я хотел бы кого-то ненавидеть.
– Выпусти пар, поругайся как следует, только не кричи. И за дверью нашей квартиры – тоже молчок! Договорились? Нам не нужны лишние проблемы. Мы пойдем на похороны, принесем свои соболезнования. Не позволим себе терять лицо и будем держаться достойно.
– В таком состоянии я не могу ехать к твоим родителям. Надеюсь, ты понимаешь. Поезжай одна с детьми.
– Конечно, тебе туда ехать незачем. Не хватает только, чтобы ты упомянул моего брата и ввязался в спор с матушкой – она ведь стала настоящей фанатичкой.
– Еще бы, ее бедный сынок угодил в тюрьму, а ведь он убийца, да еще из самых страшных.
– Ладно, довольно. Ты ведь обещал, что мы никогда не будем касаться этой темы в присутствии моих родителей. Наши дети имеют право навещать деда с бабкой.
Где-то в половине второго Аранча вышла из дому с принаряженными, умытыми и надушенными детьми. Айноа подошла к отцу, чтобы поцеловать его. Эндика, стоя сзади, вежливым голосом спросил:
– Ты грустишь, aita?
– Да, сильно грущу.
– Из-за того, что случилось с Маноло?
– А ты, значит, все-таки посмотрел.
– Только одним глазком.
Гильермо обнял мальчика, обнял Аранчу и дочку, проводил всех троих до двери и посмотрел, как они спускаются по первому лестничному пролету. А когда они обернулись, послал им воздушный поцелуй.
89. Настроение в столовой
Если бы Мирен только знала. Что знала? А то, что внуки за глаза иногда называли ее “злая бабушка”. И как ни старалась Аранча, изменить их отношение не удавалось. Она понимала: в лучшем случае они, чтобы не огорчать меня, промолчат, но все равно чувства их останутся прежними.
Даже у маленькой Айноа, которой еще не исполнилось и четырех, заметна была настороженность в присутствии amona Мирен, а что касается Эндики, то у него в некоторых случаях прорывалась неприкрытая враждебность.
С Анхелитой и Рафаэлем они вели себя совсем иначе. Отчасти потому, что те отдавали им больше времени, видели почти каждый день и имели больше возможностей развлекать внуков и показывать им свою любовь. Но еще и потому, что они по характеру были добродушные, щедрые, веселые, а Мирен обычно казалась сердитой и строгой, хотя и не со зла, а только потому, что была такой по натуре, всегда была такой – нетерпимой и резкой, не только со своими детьми и мужем, а вообще со всеми.
Что касается aitona Хошиана, так он, откровенно говоря, играл роль малозаметную. Точнее, не играл никакой роли. Как правило, Айноа и Эндика видели его один или два раза в месяц, но и когда видели, он просто молчком сидел на своем стуле, казался ко всему безразличным и даже не пытался чем-то с внуками заняться. Впечатление часто было такое, будто его и нет вовсе в комнате.
Как-то Эндика спросил мать, почему дедушка Хошиан так мало разговаривает.
– Наверное, потому что ему нечего сказать.
– Aita говорит, что это потому, что osaba Хосе Мари сидит в тюрьме.
– Может, оно и так.
В тот четверг после теракта в Рентерии, когда Аранча приехала с детьми к своим родителям, Хошиан еще не вернулся из “Пагоэты”, и уже одного этого было достаточно, чтобы Мирен ходила злая как черт.
Она открыла им дверь. Радость? Ничего подобного. Скорее наоборот – нахмуренные брови, сердитый блеск в глазах.
– А я понадеялась, что это твой отец. Он ведь все еще не вернулся из бара. Ну, я ему покажу.
Потом она как-то слишком резко приласкала детей. Стоптанные тапки, забрызганный чем-то мокрым фартук. Неужели ей не пришло в голову приодеться к их приезду, вести себя помягче, сказать внукам что-нибудь, что рассмешит их и расположит к ней, подарить что-то заранее приготовленное, чем-то неожиданно порадовать?
Она не сочла нужным даже наклониться пониже, чтобы они могли без труда ее поцеловать. Внуку Мирен сразу выговорила за то, что он вошел в квартиру, не поздоровавшись.
– Ты что, язык проглотил?
Внучку спросила, кто ей заплел такую кривую косичку. Потом повернулась к Аранче:
– А твой муж что, не явился?
– Он себя неважно чувствует.
И мать даже не поинтересовалась, не заболел ли тот, не поранился ли – ничего не спросила. Почему? Потому что она просто не может выдавить из себя подобных вопросов. Если вызвать ее на откровенность, она скажет в свою защиту, что всю свою жизнь только работала. А вот и доказательство: накрытый стол, квартира, пропитанная дивными запахами с кухни, тепло от плиты. Она опять трудилась не покладая рук. Все утро. Вернее, еще со вчерашнего вечера, когда приготовила соус бешамель для крокетов. Разумеется, она устала, а кроме того, уверена, что никто не скажет ей спасибо, как бы она ни старалась.
А еще эта ее одержимость баскским языком. Эта ее суровая требовательность, придирчивость, с какой она устраивала детям проверки всякий раз, когда они сюда приезжали. Мирен задавала хитрые вопросы, чтобы вынудить их отвечать по-баскски. Они бегло и без малейших затруднений на нем разговаривали, хотя и в естественных для их возраста рамках. Но нередко случалось, что в присутствии Гильермо дети ненароком переходили на испанский.
Мирен тут же сурово их перебивала:
– Здесь говорят только на эускера.
И Гильермо начинал чувствовать себя чужим. Нередко он участвовал в общем разговоре через Аранчу.
– Спроси своего мужа, не хочет ли он еще гороха.
Тогда Аранча – а что ей еще оставалось делать? – поворачивалась к нему и переводила вопрос. Гильмермо не терял при этом чувства юмора:
– Скажи ей, чтобы добавила мне восемнадцать штук.
Хошиан заявился домой, почесывая бок, – верный признак того, что он позволил себе лишнего. Для Мирен не имело значения, много он выпил или мало. Ей достаточно было хотя бы краем глаза заметить это его почти механическое движение, чтобы взбелениться. Но при дочери и внуках она все-таки сдерживалась. Правда, Аранча успела услышать из столовой, как, пока отец разувался в прихожей, Мирен тихим голосом его отчитывала. Почему пришел так поздно? Уже два часа двадцать пять минут, а ведь договаривались сесть за стол в половине третьего. А если она ждала, чтобы он пришел пораньше и хоть чем-то ей помог? Хотя разве этот тип хоть раз помог ей в домашних делах?
В столовой над столом, уставленным закусками – боже, сколько труда на это положено! – сгустилось напряжение. Будто в воздухе сильно натянули кусок полотна и он мог в любой миг с треском лопнуть. Даже дети не могли не почувствовать что-то необычное вокруг и реагировали по-своему: вежливо молчали, выжидая, когда же мать позволит им наконец взять такие аппетитные крокеты, в идеальном порядке разложенные на керамическом блюде.
В домашних тапках в столовую вошел дед, не очень ловко делая вид, будто никакого нагоняя не получил. Еще раньше, едва переступив порог, он коротко с ними поздоровался и каждого вяло поцеловал. Но только он собрался сесть на свое привычное место, спиной к балконной двери, как Мирен спросила, вымыл ли он руки. При дочери и внуках спорить с женой Хошиан не стал и покорно поспешил в ванную, чтобы не дать разгореться скандалу.
Наконец все пятеро сидели за столом и жевали. Хошиан, как и все остальные, пил воду: вина с тебя на сегодня хватит. А в комнате над склоненными над тарелками головами по-прежнему висело все то же напряжение – его породили как поведение людей, так и какие-то непонятные воздушные потоки. Напряжение чувствовали даже дети, которые обычно вели себя непоседливо, а сегодня были до странности тихими. Взрослые, чтобы скрыть свое настроение, говорили о всякой ерунде. Но главная сегодняшняя тема висела в воздухе, и все это знали, хотя никто ни о чем таком не упоминал. Чтобы не портить семейный обед? К тому же они видятся не так уж и часто. А через час-полтора мы сможем отсюда уехать.
Понятно, что у Хошиана на душе было неспокойно из-за новости, услышанной в “Пагоэте”. Он улучил момент, когда Мирен понесла грязные тарелки на кухню и собиралась достать из шкафа чистые, для десерта, чтобы шепотом спросить Аранчу, кого именно там у них убили. Она ответила так же шепотом:
– Друга Гилье.
– Мать честная!
– Того, который помог ему найти работу.
– Мать честная!
Мирен вернулась в столовую с тарелками:
– Вы тут о чем?
– Ни о чем.
Ни о чем? Напряжение сгустилось. Еще немного, и воздух треснет. Но тут на столе появился заварной крем, чему шумно обрадовались дети, и Хошиан очень кстати дал каждому из внуков по двадцать дуро. Мир, спокойствие и десерт. Потом дед едва не совершил страшную оплошность. Какую? Машинально схватил дистанционное управление. И уже направил его в сторону телевизора, так что на экране немедленно появились бы и Рентерия, и бомба, и погибший в районе Капучинос мужчина. Аранча вовремя успела толкнуть отца под столом ногой. Но кажется, Мирен это заметила. Или еще раньше заподозрила тайный сговор между Хошианом и дочерью?
Короче, изведя себя подозрениями, она отправилась на кухню мыть посуду и, пока была там одна, вдруг под каким-то надуманным предлогом позвала Эндику, шестилетнего малыша. Тут-то воздух и взорвался. Мирен вознамерилась выпытать у ребенка, почему отец не явился вместе с ними на обед. И мальчик, не получивший нужных наставлений, которые помогли бы ему перехитрить бабку, рассказал ей правду. Со своей детской точки зрения, но правду. И кроме всего прочего, он еще сказал:
– Злые люди убили друга моего папы.
– И поэтому он с вами не приехал?
– Он все утро сидел и плакал.
– Да разве мужчине положено так сильно плакать?
Эта реплика не понравилась Эндике, и он, вернувшись в столовую, передал весь разговор Аранче. Хошиана словно что-то кольнуло. Он попытался удержать дочку, схватив ее за руку, но старческой, артрозной руке не хватило ловкости. Аранча резко/гневно вскочила из-за стола, решительно прошествовала на кухню, и там произошло то, что в общем-то не могло не произойти.
– Послушай, что ты сказала ребенку?
– А вы сами, что вы ему сказали про злых людей?
У обеих были искаженные бешенством лица, злые глаза, а с губ срывались слова, больше похожие на выстрелы…
Аранча, уже не сдерживаясь, с вызовом заговорила на испанском:
– Я только чудом не потеряла сегодня ребенка и не осталась вдовой. Мои муж и сын прошли рядом с бомбой за полминуты до взрыва.
– Мы не сражаемся с невинными.
– Ах, значит, и ты тоже сражаешься? Может, я должна поздравить тебя от всей души с тем, что случилось утром?
– Этот член муниципального совета, друг твоего мужа, был из Народной партии.
– Ты что, совсем спятила? Прежде всего он был хорошим человеком, отцом семейства, а еще он имел право защищать собственные принципы.
– Угнетателем он был, вот кем. И хочу тебе напомнить, что у тебя брат заживо гниет в испанской тюрьме по вине таких вот хороших людей, каким был тот.
– А твой сынок, которым ты сильно гордишься, совершил, как было доказано, много кровавых преступлений. Потому и сидит в тюрьме, потому что он террорист. Могу повторить еще и еще: он террорист и сидит за это, а не за то, что предпочитает говорить на баскском языке, как ты однажды сообщила Эндике. Лгунья, настоящая лгунья, вот ты кто.
– Какое право ты имеешь судить о моем сыне, настоящем борце, который жизнью рисковал ради свободы басков?
– А ты сходи в дома к родственникам жертв твоего сына – и поговори с ними, объясни им все это. Вряд ли ты посмеешь посмотреть им в глаза.
– Все они друзья твоего мужа. Вот пусть он к ним и идет.
– У моего мужа есть имя, почему ты никогда не называешь его по имени? Губы жжет? Наверное, для тебя и он тоже угнетатель.
– Во всяком случае, он не баск.
– Он здесь родился раньше, чем я.
– Он Эрнандес Каррисо и не говорит на эускера. Тоже мне баск…
На этом Аранча сочла разговор законченным. Она натолкнулась на Хошиана, который слушал их перебранку, стоя в дверном проеме, грустно сдвинув брови и не рискуя вмешаться.
– Пусти меня, aita. Уж не знаю, как ты выдержал столько лет рядом с этой.
– Дочка, не уходи.
Аранча позвала детей, схватила свои туфли, чтобы обуть их на лестничной площадке или даже на улице (а мне уже все равно), и, не сказав больше ни слова, не простившись, вывела/вытолкнула сына и дочь из квартиры. Мирен осталась на кухне. Она хранила злобное, непрошибаемое молчание, а Хошиан, спотыкаясь от горя, попытался удержать дочь и внуков:
– Не уходите, ну пожалуйста, не уходите.
Ничего не помогло. Пять лет Аранча не разговаривала с матерью.
90. Страх
В те времена велосипедные шлемы мало кто носил. Какие там шлемы! Ну, может, какой-нибудь придурок, изображающий из себя профи, мог нацепить мотоциклетный шлем – вот и все. Поэтому Хосе Мари с приятелями надевали шапки, темные очки и велосипедные костюмы – и были уверены, что никто их не узнает. Хосе Мари как-то раз рискнул проехать в таком виде через весь поселок, с опаской посматривая по сторонам. Накануне Пачо подзуживал его:
– Что, кишка-то небось тонка, а?
– Тоже мне подвиг. В моем поселке полно народу ездит на велосипедах. Никто не станет приглядываться.
Так оно и случилось. Ни одному пешеходу, судя по всему, и в голову не пришло, что этот верзила на велосипеде в шапке и темных очках – Хосе Мари. Тот прокатил по улице, которая пролегала вдоль площади, потом мимо “Пагоэты” и спустился к реке. На противоположном берегу разглядел своего отца (берет, клетчатая рубашка, согнутая спина – каким же он стал старым), который возился у себя в огороде. Пачо спросил, куда он смотрит.
– Никуда. Хотелось проститься с моим поселком.
Если не было дождя, оба они отдавали предпочтение велосипеду перед машиной или автобусом, когда объезжали провинцию в поисках подходящего объекта, что было их главным, если не сказать единственным, занятием в те дни. Велосипеды позволяли добираться в одно и то же место по отдельности, но не теряя друг друга из виду. А еще они условились об особом сигнале, которым тот, кто ехал впереди, мог известить заднего о любой опасности. Дистанция – не меньше пятидесяти и не больше ста метров. И никогда, оказавшись в том или ином населенном пункте, они не заходили вместе в один и тот же бар. Вернувшись обратно – сначала первый, потом второй, – на лифте поднимали велосипеды в квартиру. Если поставить велосипед стоймя, он в лифте помещался. В квартире встречались с Чопо, который вел – или изображал, что ведет, – жизнь обычного студента.
Во время военной подготовки их обучили мерам предосторожности. Свет, горящий в одной комнате в любое время суток, означал, что кто-то из них находится дома и все в порядке. Погашенный везде свет и монетка в почтовом ящике, которую положил туда последний из уходящих, означали, что в квартире никого нет. Если монетка отсутствует – осторожно, в квартиру не подниматься. То же самое – если за окно вывешено сложенное пополам полотенце, или свет горит во всех комнатах, или коврик перед дверью лежит не так, как было условлено. Пачо как-то раз забыл выполнить одно из правил. И если бы Чопо не вмешался, Хосе Мари разбил бы ему за это рожу.
Тот день был рабочим, холодным, серым, но без ветра и дождя, и после обеда они решили объехать Андоайн, Вильябону и Астеасу. Главным образом чтобы не сидеть без дела, а еще потому, что после целой недели зимнего ненастья наконец-то погода располагала к велосипедной прогулке. Ничем другим, кроме как крутить педали, они заняться и не могли, поскольку связной передал им приказ до нового сигнала никаких действий не предпринимать. Из чего они вывели, что в Доностии готовится серьезный теракт и поэтому им надо на время затаиться. А может, организация тайком заключила какое-то соглашение с правительством.
Хосе Мари все это приводило в отчаяние:
– Мы для них группа второго сорта.
Пачо старался подбодрить его:
– Не беспокойся. Как только подвернется подходящий случай, мы такой удар нанесем, что нас сразу все зауважают.
– Это в том случае, если государство не прогнется. Вот скажи мне, если вдруг прекратится вооруженная борьба, то как можно будет оценить наш вклад в нее?
– Да ладно тебе, не плачь раньше времени. По мне, так это продлится еще несколько лет.
В Рекальде, недалеко от похоронного бюро, уже почти в самом конце поездки Хосе Мари, как и обычно, остановился, чтобы дать товарищу возможность доехать на несколько минут раньше его самого, потом опять нажал на педали, а когда оказался уже совсем недалеко от их подъезда, очень удивился, увидав Пачо на тротуаре. Какого черта он тут торчит? Наверху, в квартире, не горел свет.
Они сошлись на углу их дома.
– Монетки в ящике нет.
– Надо валить отсюда.
Не теряя времени, они направились в сторону района Эль-Антигуо. В хорошем темпе доехали до площади Бента-Берри. Там – ну а теперь что будем делать? – решили сперва немного успокоиться, потом обсудить план действий. Вокруг окончательно стемнело. Пробило девять. Машин становилось все меньше и меньше. Холод, которого они почти не замечали, пока крутили педали, теперь пронимал до костей. И Хосе Мари, чье мощное тело начинало требовать ужина, уплел последнюю шоколадную конфету, которые обычно брал с собой в поездки заодно с бананами и яблоками.
Одно было очевидно: ночью в велосипедном облачении они сразу привлекут к себе внимание, если останутся на улице.
– И куда нам в таком виде деваться?
– Холод-то собачий, а мы считай что раздеты – как пить дать замерзнем.
– Мать твою…
– Я предлагаю вернуться и поглядеть, что там и как. А вдруг Чопо просто забыл положить в почтовый ящик монету. Помнишь, со мной раз такое случилось.
– Если это он зевуна дал, я ему голову оторву.
– Поехали.
Окна в квартире по-прежнему были темными. На пустынной улице они не заметили ничего подозрительного, хотя попробуй узнай, не прячутся ли полицейские в одной из стоящих поблизости машин или за шторами в какой-нибудь квартире. Они прислонили велосипеды к столбу с дорожным указателем. Изо рта у них уже валил густой пар. Пачо дрожал от холода и несколько раз повторил, что боится заболеть. Хосе Мари, чтобы согреться, подпрыгивал и делал разные упражнения. Он не переставал ворчать. И не только ворчать, но и ругаться последними словами, но при этом никакого решения принять не мог.
Пачо, окоченевший, с красным носом, вдруг предложил:
– Пусть поднимется кто-то один. Если они нас поджидают, его схватят, а второй успеет смыться.
– Сволочь ты. Если они возьмут тебя, это все равно что возьмут и меня тоже. И наоборот. Они любого у себя в казарме так отутюжат, что ты запоешь отче наш и на латыни, и на русском, и на всех языках, которых знать не знаешь.
Ночной холод усиливался, их одежда не подходила ни для этого места, ни для этого часа, голод/холод/усталость – все заставляло принять хоть какое-нибудь решение, и они его наконец приняли. Поднялись на свой этаж по отдельности, один на лифте, другой пешком. Коврик у двери? На положенном месте. Хороший знак. Только вот дверь не была заперта на ключ. Осторожно! Да ладно, какая разница, раз уж все равно вставили ключ в замочную скважину, будь что будет. Пачо, вошедший первым, зажег свет в прихожей. Каждый снял с предохранителя свой браунинг, потому что без оружия они из дому не выходили. Всякий раз, покидая квартиру, непременно надевали поясную сумку.
Чопо скорчившись лежал на полу в своей комнате щекой в луже блевотины. Что они с тобой сделали?
Он был в сознании.
– Не могу даже пошевелиться – начинает болеть еще сильнее.
При всей их подозрительности, при всей их неискушенности они уже через несколько секунд поняли, что ничего сверхъестественного не происходит. Но пока он не спросил: “Где вас так долго черт носил, ублюдки?” – не переставали целиться в стены, в потолок, в шкаф, в самого Чопо. А почему он не зажег свет? Идиоты, потому что я не могу пошевелиться. Сами, что ли, не видите? Не успел он вернуться домой, как у него начались ужасные боли. Внезапно, еще в лифте. Он из последних сил доволокся до квартиры. Где у него болит? Вот здесь. Здесь – это бедро, но еще и поясница, и часть живота. Ну и что мы будем делать? Он пригрозил, что станет кричать во всю глотку, если ему не окажут помощь. Они попытались его поднять. Невозможно: боль становилась просто невыносимой. И опять рвота, зловоние.
– Надо вымыть все это.
– Вот и вымой.
Хосе Мари сделал знак Пачо, чтобы тот вышел с ним на кухню. Они закрыли за собой дверь и начали шепотом совещаться:
– Мы не можем впустить в квартиру врачей. Слишком рискованно.
– Но что-то ведь делать надо, и поскорее, если этот откинет копыта, проблем не оберешься.
Самого Хосе Мари стоны лежавшего на полу Чопо доводили до белого каления. И он властным, непререкаемым тоном командира поставил точку в споре:
– Переоденься или накинь сверху куртку, подгони к подъезду машину и жди там, внизу.
– Ты что, спятил? В багажнике коробки с оружием.
Такой взгляд, какой бросил на него Хосе Мари, не допускал возражений, такой взгляд прожигал насквозь. Пачо: ладно, если что, я не виноват. Он быстро оделся, продолжая бурчать себе под нос. И, выходя из квартиры, сквозь зубы процедил что-то про ответственность. А Хосе Мари заглянул в комнату Чопо, чтобы сказать ему: будь спок, не волнуйся, потерпи немного… и так далее. Потом, не тратя времени даром, переоделся.
Из кухонного окна он увидел, что к дому подъезжает “Сеат-127”, который в их распоряжение предоставила группа, занимавшаяся угоном автомобилей. В багажнике полно коробок и ящиков. Вот и понимай как хочешь: с одной стороны, они пересылают тебе кучу оружия и всего, что нужно для изготовления взрывчатых веществ, с другой – велят пока затаиться и носа не высовывать. Между тем они планировали с наступлением темноты загрузить все это в спортивные сумки, потихоньку поднять в квартиру, как следует рассортировать и прикинуть, что надо отправить в тайник, а что – нет.
Ладно, сейчас нельзя терять ни минуты. Хосе Мари схватил Чопо за ноги, чтобы оттащить от лужи блевотины. Во черт, мерзость какая. Тут бы моя матушка пригодилась. Взял полотенце и слегка обтер товарища. Вышел на лестницу и нажал на кнопку лифта. Соседи? Сидят по своим углам. Он и вообще редко их видел. Где-то работал телевизор. Без всяких церемоний Хосе Мари взвалил Чопо на спину как мешок. Посмотрел в глазок и убедился, что в лифт никто не сел. И только после этого вышел со своей ношей, спустился вниз и, как только Пачо знаком дал ему понять, что на улице никого нет, быстро сунул больного на заднее сиденье машины. Сам сел вперед и велел трогать.
– И куда мы теперь?
– Пока вон в ту сторону. Потом я тебе скажу.
Они оставили Чопо в непонятной позе – то ли сидит, то ли скрючился? – на скамейке в парке Ондаретты, рядом с дорогой, ведущей к горе Игуэльдо. Пачо забеспокоился:
– Он здесь как пить дать замерзнет.
Однако Хосе Мари по-прежнему молчал, пока не заметил телефонную будку, когда они уже пересекли улицу Мариа:
– Останови. Я выйду здесь. А ты езжай домой.
Сначала он завернул в расположенный совсем рядом бар. И, пока пил сурито, полистал телефонную книгу. Затем, уже из будки, позвонил в больницу Красного Креста, главный фасад которой был виден на другой стороне улицы. Не вдаваясь в подробности, сообщил:
– Послушайте, тут один парень, ему очень плохо.
Объяснил, где именно находится больной, и, когда удостоверился, что его поняли, повесил трубку. Примерно минуту спустя мимо промчалась машина “скорой помощи” – надо полагать, в указанное им место.
Прошло два дня, два долгих дня, прежде чем они получили известия от Чопо. Раздался звонок. Они всполошились. Неужели он? Услышали голос в домофоне: открывайте. Как он рассказал, в ту же ночь, когда его поместили в больницу, вместе с мочой у него вышел камень из почек, из-за которого он так страшно мучился. На всякий случай еще сутки его продержали под наблюдением. Он стал извиняться перед товарищами за причиненные им неприятности и поблагодарил за помощь. А не отметить ли нам такое дело? Как? Чопо взялся приготовить роскошный ужин. Кальмары в собственном соку, мерлан под соусом – все, что им захочется.
Хосе Мари:
– Ты напоминаешь мне мою матушку, которая вечно готовит на ужин рыбу.
Чопо сказал, что сам купит продукты и вообще всем займется. От них он ждет только хорошего аппетита. Отлично, парень. Он тут же исчез в своей комнате. На полу все еще валялось грязное полотенце рядом с высохшей лужей блевотины.
91. Список
Список имен с адресами они получили по обычному каналу. Местные предприниматели, хозяева ресторанов и магазинов – иными словами, люди с хорошими деньгами, которые не заплатили организации то, что положено. Всего девять человек. Никаких инструкций к списку не прилагалось, да в них и не было нужды. Пачо сразу обратил внимание на одно имя:
– Тут есть один из твоего поселка.
– Да, мы зовем его Чато. Хозяин фирмы, которая занимается грузовыми перевозками, она расположена рядом с рекой, чуть повыше огорода моего отца. Вот уж не думал, что и он тоже из тех, кто не платит. Гад ползучий!
Предложение Чопо: раз объект известен и его легко найти, может, с него и начнем? Надо только выяснить маршруты этого типа, когда и куда он ездит, один или с кем-то еще – и так далее.
Пачо не упустил случая подколоть товарища:
– Кажется, Хосе Мари не в восторге от твоего плана. Мужик-то из его поселка, а это, видать, кое-что меняет.
– Что это меняет? Ты совсем дебил, что ли? Какая мне разница, откуда родом наш враг? Даже если бы он приходился мне родичем… Раз надо кого-то проучить, мы проучим. Здесь приказы не обсуждаются и с приказами не спорят.
Решили, что Хосе Мари не будет участвовать в слежке, чтобы не рисковать ни собой, ни всей группой. Правда, он все-таки поехал в ту же ночь со своими товарищами в поселок на “Сеате-127”.
Не выходя из машины, дал нужные пояснения. Вот фирма по перевозкам. Живет он вот здесь, на втором этаже. А вот здесь, под вывеской таверны “Аррано”, надо спросить Пачи. В дальнейшем Хосе Мари только выслушивал их отчеты, сидя в квартире в Сан-Себастьяне.
И чтобы ни у кого не осталось ни малейших сомнений, заявил:
– Так вот, если мы решим нанести удар, я готов.
С присущей ему осторожностью Пачи, хозяин “Аррано”, который никогда не высовывался, никогда не попадал в полицию, притом что был хозяином местного гнезда террористов, нашел через своих людей для троицы пристанище. Потом поставил их в известность, что сам он к этому делу никакого отношения иметь не будет, и попросил не приходить в “Аррано”. Хосе Мари сразу понял:
– Ты прав. Здесь мы все друг друга знаем. Два чужака обязательно привлекут к себе внимание. Достаточно будет, если останется один.
Пачо на неделю поселился в поселке. На Чопо была возложена задача каждый день ездить с одной квартиры на другую, передавая информацию, поручения, записки, но ночевал он всегда в Сан-Себастьяне, где еще и составлял отчеты, за что Хосе Мари был ему от всей души благодарен, поскольку сам с любой писаниной справлялся плохо.
Семи дней вполне хватило Пачо, чтобы собрать достаточно сведений. Даже больше, чем надо, по его словам.
Он ввел товарищей в курс дела:
– Тот, кто выделил для меня комнату, как оказалось, работает на фирме нашего объекта.
– Как его зовут?
– Андони.
– Знаю такого. Бешеный активист из профсоюза LAB.
– С его помощью я узнал уйму подробностей о жизни этого капиталиста, которого он терпеть не может.
Хосе Мари возразил:
– А вот мне кажется, что вооруженная борьба не должна исходить из того, что кто-то кого-то ненавидит. Мы это вовсе не для того затеяли, чтобы получить возможность мстить тем, кто нам не по душе. А уж если бы дело сводилось к этому, я бы сейчас же выпустил несколько пуль в самого Андони. Почему? Потому что говно человек. У них вся семья такая. Его дядюшка Сотеро был из тех, кто во времена Франко вывешивал на балконе испанский флаг, а теперь вдруг стал выступать за свободу басков. Я таким типам не верю, вот не верю, и все. Скажем, Чато как человек мне куда больше нравится, но я, само собой, должен поступить с ним так, как того требуют интересы Эускаль Эрриа.
– Ладно тебе, не кипятись, пусть Пачо договорит.
– Значит, на чем я остановился? Этот предприниматель часто меняет свой маршрут, хотя выбора большого у него нет. Передвигается на машине. Андони, который много всего про него порассказал, подтвердил, что определенного рабочего расписания у Чато тоже нет. Сразу видно, что начальник – и начинает, и заканчивает, когда ему вздумается. А теперь внимание! Как только он выходит из подъезда, пешочком топает к гаражу, который находится не на той же самой улице, а на другой, за углом.
– Можно подумать, ты нарыл что-то новенькое. Мальчишкой я сто раз бывал там, внутри.
– На этих сорока или пятидесяти метрах – от подъезда до гаража – его легко подловить, хоть туда пойдет, хоть обратно. Отрезок от гаража до угла кажется мне чертовски подходящим для нашего плана. Улица узкая, довольно темная, там почти не бывает ни прохожих, ни машин. Похитить его будет проще простого.
– Да, но у нас нет инфраструктуры. Где мы будем его держать? Кроме того, мы не можем этого сделать, не получив отмашки от руководства. Так что о похищении не может быть и речи. Чато узнает меня не глядя, по одному только голосу. Так что о похищении забудем.
– А я и не сказал, что мы станем его похищать, я только отметил, что сделать это было бы легко.
– Тогда говори прямо.
– Он никогда не ходит в бары. Об этом мне тоже сообщил Андони. Раньше, правда, ходил. А теперь нет, потому что группа abertzale из поселка нагнала на него страху. Кстати сказать, он ранняя птичка. И где-то в час – в половине второго обычно возвращается домой обедать. За то время, что я там пробыл, он нарушил это расписание только раз. По словам Андони, иногда хозяин остается обедать в конторе. Из дома снова едет на работу около половины четвертого, плюс-минус несколько минут. В понедельник, например, вышел без четверти четыре. Всегда пешком идет до гаража и там садится в машину – красный “рено-21”. Мне кажется, после окончания рабочего дня разобраться с ним будет сложнее. Позавчера уже пробило одиннадцать, а он так и не появился. С тем я и ушел.
– Охрана?
– Нет у него никакой охраны. И еще раз повторяю: с этим объектом будет одно удовольствие работать.
Хосе Мари так не думал – он тряс головой, сомневался: сначала хорошо бы… нет, лучше бы…Товарищи легко разбивали каждый его новый аргумент. Все проще простого, изобретать тут ничего особенного не требуется, жертве бежать некуда, к тому же в этом поселке даже фонари и те abertzale, да и с места покушения нетрудно скрыться. Что еще надо? Но Хосе Мари их словно не слышал. Он придумывал все новые и новые возражения, новые и новые отговорки. Они: да ведь Пачи уже давно готовит почву, вон сколько надписей на стенах появилось, его там совсем затравили.
– Сейчас ради него ни один черт даже пальцем не шевельнет.
– Да пошел этот Пачи к растакой-то матери, чего я уж никак не хочу, так это чтобы Пачи, Андони и прочие воображали себя крестными отцами нашего движения. Будто мы их цепные псы. Кто даст нам гарантию, что потом они не станут ходить по поселку, распуская язык, не станут болтать и про то, и про это, или, например, кто даст нам гарантию, что среди них нет доносчика? Они нам помогают? Отлично. Но когда, где и как – это мы будем решать сами, только между собой.
– Правильно, и поэтому надо потянуть время, прежде чем нанести удар.
– О чем я и толкую, а у вас получается какая-то дикая спешка. И чем меньше людей будет в это замешано, тем лучше.
Так они и поступили, занимаясь – весь конец весны, все лето и часть осени – другими людьми из списка. Одним из них был хозяин металлургического цеха в Ласарте. Как только выяснилось, что объект – толстый шестидесятилетний мужчина – имеет привычку оставлять машину на пустыре неподалеку от цеха, сразу стали прикидывать: а почему бы не установить бомбу туда? Главным образом потому, что им очень хотелось попробовать, ведь после подготовительных курсов они еще не изготовили ни одной бомбы, и надо было потренироваться. Так вот, на следующий день Хосе Мари явился на нужное место и, стараясь остаться незамеченным, заложил бомбу под машину. Оттуда вместе с Пачо отправился в сидрерию и там спокойно ждал, пока прогремит взрыв. Они даже заключили пари:
– Если грохнет до восьми часов, за сидр платишь ты.
Никакого взрыва не прогремело, бомба не сработала, и никто пари не выиграл. Из бара они ушли уже ночью. Странное дело. Может, хозяин цеха пошел домой пешком, или поехал на велосипеде, или кто-то его подвез, или… черт их знает, что там было в действительности. Вернувшись к себе на квартиру, стали советоваться с Чопо. Он тоже ничего не понимал. Включили сначала телевизор, потом радио, наконец сканер для перехвата полицейских переговоров. Пусто. Весь следующий день они ждали, что вот-вот появятся какие-то сообщения. Но ничего не дождались. И только еще через сутки отправились туда, где стояла машина. На сей раз они ехали на велосипедах. Машины толстяка на пустыре не было. Может, поставил где-нибудь рядом или за цехом? Но и там они ее не нашли. Вывод: бомба не сработала.
Хосе Мари страшно злился, вспоминая то, что так часто повторял инструктор: “Это не бомба подвела, это мы сами совершили ошибку”.
Все вместе они проверили каждый свой шаг в изготовлении взрывного устройства. На курсах им твердили, что надо непременно проводить предварительные испытания. Они их провели. Так что же, черт возьми, приключилось?
Пачо: