Переписка Виктора Сосноры с Лилей Брик

Предисловие

В 1959 г. к октябрю в Москву меня вызвал Н. Н. Асеев и пламенно взялся за мои стихи и пробивание их в печать. Полгода дела шли весело. А потом тормоза, я бы сказал, резонные для тех времен (как, впрочем, и для этих). Тезис «дедушка-внучек» никак не оформлялся. Он решил, что это пропасть, возрасты и круги старого дерева не сходятся с кругами молодого. Сходятся. Я напишу о Лиле Юрьевне Брик.

Уже к середине 1960 г. Асеев понял, что одному ему не одолеть номенклатуру.

И он составил список, как он решил, «продуманный», кого можно привлечь к этой затее. Список оказался краткий: штук пять из правительства да Петр Капица. «Вы еще вставьте Сергея Прокофьева, — сказал я. — Где физик, там и музыкант». — «Он умер, — буркнул Асеев, — но он бы мог».

Ну да, он бы мог, сидящий на Николиной Горе, как и Асеев, среди дач правительства, чтоб на виду, вроде как засекреченный для советского народа. Еще Н. Н. написал Крученыха, нищего и забытого. После смерти Маяковского чуть не все футуристы рассорились и друг с другом не общались тридцать лет. И Н. Н. из всех остатков живых когорт выбрал одно имя: Л. Ю. Брик, чуть не главного своего «врага».

Но пока Асеев продумывал стратегию, как примириться с Л. Ю., у меня был вечер в московском Театре сатиры, и после сразу же подошла пара: рыжеволосая женщина с громадными впадинами глаз и элегантный армянин. Они представились: Л. Ю. Брик и В. А. Катанян. До меня как-то не дошло, кто это, но я был легок на подъем, и они пригласили на ужин к себе, мы и поехали. На ужине же Л. Ю. сказала, что любит мои стихи и знает их и без Театра сатиры, цитировала, ей приносил Слуцкий, и читали статьи Асеева в «Огоньке», «Правде», «Литературе и жизни» и пр. и т. д. Что слава моя громче, чем думает Асеев, и им привозили мои рукописи из Сибири, Чехии, Югославии и т. п. Я удивился, потому что я никогда не распространял себя. Но тогда уже списывали с магнитофонов. Что за время было! Стихомания! И еще Л. Ю. сказала: «Ваш патрон ревнует вас, и мы обязаны позвонить, что вы у нас». Она позвонила, Н. Н. был изумлен. Л. Ю. попросила у него разрешения включить магнитофон, и он выдал огромную речь обо мне. Кажется, это было в начале 1962-го. И затем — семнадцать лет! — она опекала и берегла мою судьбу и была мне самым близким, понимающим и любящим другом. Таких людей в моей жизни больше не было. Она открыла мне выезд за границу, ввела меня в круг лиги международного «клана» искусств — кто это, я частично писал в книге «Дом дней», — весь мир.

А в СССР она ничего не могла. Ее саму травили бесконечно, безобразно, всесоюзно. Иногда она могла только гасить мои литературные скандалы (надо сказать, широкопубличные) и иногда отводила грозные руки, занесенные над моею «неукротимой» головой, но это за нее делал К. Симонов, пока мог.

Лиля Юрьевна Брик любила красивых и юных и не непременно «знаменитых». Как правило, те, кто пишут о ней, видимо, встречались, и было их видимо-невидимо. Она любила, чтоб ее любили. Однако эти мемуаристы были, так сказать, одноразовые шприцы энергии, от них она уставала за один обед и больше не встречалась. Это были как принесенные кем-то картинки, полюбовалась — и адью. Нужно сказать, что чрезвычайно редко она была инициатором этих встреч, к ней напрашивались. Не была она инициатором и встреч со знаменитостями. Я помню, что Любовь Орлова (актриса) звонила ей по какому-то своему делу — печальному, и Л. Ю. приняла ее и была восхищена. Вообще она любила жизнь со всею страстью, всегда, любила друзей, любила дарить, помогать, брать их дела на себя. Она многих любила, беспрестанно. Она не могла б жить без поэтов, музыкантов, живописцев, балерин, без просто «интересных персонажей». Но отбор дружб (долгих!) делался только ею, и даже в дружбах тем, кто переходил границу ее приязни, она в глаза заявляла, что отношения закончены, навсегда. Так она порвала поочередно: с Глазковым (поэтом, некогда прославленным), с Н. Черкасовым, великим артистом у Эйзенштейна, а затем ставшим номенклатурной ходулей, с М. Плисецкой, балериной, но, кажется, Майя сама с ней порвала, с С. Кирсановым, когда он стал невыносимым в своем бурном и страшном самоубийстве с алкоголем, и блистательнейший Кирсанов, «серебряная флейта» нашей поэтики, был потрясен этим разрывом, плакал, метался, Л. Ю. тяжело переживала, но конец есть конец. Она любила Луэллу Варшавскую (Краснощекову), приемную дочь ее и Маяковского, любила Румера, родственника Осипа Брика, переводчика стихов. Этих — навсегда. Любила она мужа, Василия Абгаровича Катаняна, и опекала его, и говорила многократно, что давно б покончила с собою, но жалеет Васю, он без нее пропадет. Он и пропал — умер через полгода после смерти Л. Ю., сломленный одиночеством и сердцем.

Она любила Эльзу Юрьевну Триоле, свою родную сестру, безоговорочно ценила и ее мужа Арагона. Когда мы хоронили Эльзу, у ее праха стояли: Брик, Катанян, Арагон и я. Народу шло тысячи, французов, громадный Арагон плакал и ничего не замечал, Лиля уже не могла стоять, я подозвал приемного сына Арагона, драматурга, и мы встали с двух сторон, поддерживая ее, но держать себя она не позволила, выстояла четыре часа, без обмороков. Ей было семьдесят девять лет. И палило парижское солнце, и дым от раскаленных камней и обелисков.

С С. Параджановым до суда Л. Ю. встречалась один раз и была очарована им, а он ею, и, когда последовали арест и тюрьма, Л. Ю. пыталась поднять европейскую прессу, не вышло, они оказались ожиданно «нравственны» в Англии, кажется, появилась одна (!) статейка «Процесс над русским Оскаром Уайльдом» (вряд ли в Англии, где-то). Л. Ю. прочитала эту пошлятину и разорвала журнал на четыре части, крест-накрест. И все же она продолжала говорить о нем со всеми именитыми иностранцами. Пустота. Из всей «элитарной» советской интеллигенции только Л. Ю. Брик и Юрий Никулин, замечательный клоун-эксцентрик и актер кино, посылали в тюрьму посылки с продуктами и одеждой, а Никулин и бился за него с инстанциями и даже ездил в лагерь.

Еще постоянными гостями у нее были Борис Слуцкий и Андрей Вознесенский, но порознь, Борис Андрея не любил.

Я очертил московский круг за семнадцать лет нашего знакомства. Из иностранцев она любила близких Эльзе Ирину Сокологорскую, ее мужа Клода Фрию и Бенгта Янгфельдта, шведа, все трое — рыжие. С Романом Якобсоном — старинная дружба. Всегда любила и дружила с живописцем Тышлером. По делам Маяковского у нее (думается) перебывала вся Москва, да и Европа. Об этих она говорила «очень милый человек». И ни слова больше. И я ничего не могу сказать, я описываю круг близких ей. Я прибавлю лишь: ее любили Б. Пастернак и В. Хлебников и читали ей свежее, привязаны были к ней. Значит, и великим поэтам на вершине славы их необходимы понимающие и любящие и громадные очи «ослепительной царицы»!

И еще: в этих письмах[1] нет рассуждений о судьбах искусств или же политики. Это все же дела советской кухни. А у людей искусств иное понимание: ДРУГ — ДЕЙСТВИЕ.

Виктор Соснора

1

16. 11. 62

Дорогой Виктор Александрович,

где Вы? Читала в какой-то газете, что в Киеве Вы читали по телевидению. Ездили туда? Или записали в Ленинграде? А сегодня в «Комс<омольской> правде» Вас упомянул Кочетов[2]… Какая прелесть!!

Только что звонила Паперному[3] — где, мол, статья о Сосноре! Говорит, вчера звонил в «Литгазету» — обещают не сегодня завтра напечатать. Скука!

Очень ждем Вас. Когда приедете? Абгарыча[4] и меня одолел бронхит — банки, горчичники.

В Париже Эльза[5] показала Вашу книжку[6] Конст<антину> Симонову, ему очень понравились стихи. На днях я дала ее (книжку) ему (Симонову). Говорит, что напишет о ней в «Правду». Возможно, конечно…

Главное — приезжайте! Много ли новых стихов? Вас<илий> Абг<арович> кланяется вам обоим[7].

Я обнимаю.

Лиля Брик

2

21. 11. 62

Дорогая Лиля Юрьевна!

В Киеве я — пребывал. И — 3 дня! И — очень доволен. Читал я по телеку «Скоморохов»[8], и, как опосля мине сообщили, — киевлянам понравился, или, как они говорят, — сподобався.

Значит, Симонов прочитал мою книжку в Париже… Что ж — обычная картина российской литературы. Через Париж, через Баб-эль-Мандеб — только не в России.

Чтой-то я несколько захандрил. Много выступаю — и пы-ра-тивные же физиономии выслушивают стихи.

Массовость стиха! Выступи сейчас Пушкин с «Медным всадником» и юморист Дыховичный[9] с песенкой про империалистов — Пушкина б выслушали (ведь — мероприятие!), а Дыховичного бы захлопали (ведь — здоровый юмор!). Кто выдумал эту идиотскую организацию — Союз писателей? Кто расплодил эту шайку дегенеративных чиновников? Ах, как они все дрожат, чего бы не сказать лишку, — «как бы чего не вышло». Впрочем, ну их всех к деду Панько[10] (да не перевернется Гоголь в аду). Просто надоели они мне своими предупреждениями и прочими — «пред…».

А я тут в последнее время изливаю «всю желчь и всю свою досаду».[11]

Занятие очень приятное.

С большим наслаждением пишу цикл «дразнилок» — есть такой чудный жанр в детской литературе.

Вот как примерно выглядит «Дразнилка критику» (кусочек):

* * *



Кри-тик —
тик-тик,
Кри-тик —
тик-тик,
крес-ти, кос-ти
мой стих,
тих, тих.



* * *



У
ног,
мопс,
ляг
вож-дей,
пла-нов!
Твой мозг,
мозг-ляк,
вез-де пра-вый! и т. д.



Ничего? Вот уж приеду (если на День поэзии не вызовут в конце ноября, то в середине декабря на совещание — точно), вот уж приеду — вот уж почитаю! Не сердитесь на меня, дорогая Лиля Юрьевна, за несколько мрачноватый тон письма, в душе я, честное слово, — «весельчак и остряк, просто — душа общества»[12], как писал великий Владимир Владимирович.

Будьте здоровы — главное!

Будьте здоровы!

Скорейшего вам избавления от банок и горчичников!

Я — Марина — Вам — Василию Абгарычу — мильон самых разноцветных приветов и салютов!

Ваш В. Соснора

3

28. 11. 62

Дорогой Виктор Александрович,

Симонов не подвел, и заметка толковая.[13] Сейчас «Литгазета» не так уж нужна… Хотя, думаю, что в конце концов и она напечатает Паперного.

Рады были Вашему письму, хоть и грустному и раздраженному… Все понятно!

Напишите, в какие дни и часы Вы бываете возле телефона, — позвоним Вам. Соскучились!

Какой № телефона? Напишите.

Купили билеты на Вечер поэзии, 30-го. (Дворец спорта)[14] — интересно, как это выглядит.

Бронхит кончился. Были сегодня на выставке, в Манеже[15]. Картины так плохо развешаны, такая каша, что ничего не видно и кажется, что все плохо. Непонятно — «левая, правая где сторона…»

Что с университетом? Заводом?

Обнимаем вас обоих.

Лиля Брик

Вы довольны Симоновым или ждали большего?

4

18. 8. 64

Дорогая Лиля Юрьевна!

Все это время я занимался помимо новонаписания подведением итогов за 5 лет работы. Все, что написано до августа 1959 года, я уничтожил. Уже давно.

Итак, итог:

свыше 10 тыс. стихотворных строк,

3 пьесы,

10 рассказов,

повесть.

Немного же я натворил, сравнивая интенсивность работы с до 59-годной интенсивностью. Немного и неважно. Стихи 60–61 гг. начисто неинтересны, за исключением исторических. По-настоящему я начал работать только с прошлого лета — с «Книги Юга»[16], т. е. тогда, когда начал писать книгами. Если, отбросив ложную скромность, сказать, что мои книги 63–64 гг. занимают первое место в нашей современной российской поэзии, это доказывает только скудость настоящего литературного времени, а отнюдь не высоту моего взлета. Я очень лениво, очень анемично, с большими срывами работал. А до великих — и русских и советских — мне далеко. По крайней мере, еще лет 10 необходимо. Единственное пока ценное, чего я добился, — это абсолютное отстранение от всех предшественников. Но отстраниться мало — необходимо перешагнуть.

Пьесы мои — только жалкие опыты пьес.

Проза моя — убогое подобие прозы. Впрочем, в повести начала намечаться проза настоящая, и, думаю, это поприще будет одним из успешных.

Вывод же из всего этого один — меньше лени, больше работы. Вообще-то, я, видно, зря бросился подводить итоги. Это всегда наводит на мысли, далекие от веселых. Видно, я очень поздно начал развиваться по-настоящему. Как я жил? Ужасно. 10 лет сталинской школы, 3 года солдатчины, зеленое рабство, я писал на постах, засыпая, на морозе; 5 лет слесарного рабства — ежедневно ложился в 1–2 ночи, а вставал регулярно в 6 часов утра. Я только один раз за 5 лет опоздал на работу. Я до сих пор не могу отоспаться, а по утрам пью пиво, чтобы побороть раздражение и отвращение ко всему.

Пора начинать работать по-настоящему. Все пережитое не пройдет даром — я знаю границы своего здоровья, — но и поможет литературно. Очень плохо, что мы на жизнь смотрим как на литературный материал. Это делает менее сопротивляемыми.

Вот как я разоткровенничался.

Книга моя[17] еще в набор не сдана. Тянучка.

Опять читают.

Постараюсь в сентябре приехать в Москву.

Будьте здоровы, дорогая Лиля Юрьевна! Главное — не болейте! Приветствия Василию Абгаровичу и от Марины!

Ваш В. Соснора

5

22. 8. 64

Дорогой Виктор Александрович,

сегодня получила Ваше письмо. Огорчилась, стала звонить Вам — от Вас не ответили. Стараюсь думать, что это — настроение, а не состояние, что это временно… Поэт Вы удивительный, ни на кого не похожий. Надо стараться, чтобы это поняли.

Ради бога, ничего не уничтожайте! И не «подводите итоги» — слишком рано! А уничтожить под влиянием минуты можно много хорошего.

Неправда, что стихи 60–61 гг. неинтересны. Очень интересны!

Кто, по-вашему, Великие? Почему до них расстояние — 10 лет?! Эти 10 лет у Вас уже позади. Уже идете с великими в ногу, уже начали обгонять…

Кулакова[18] так и не видели. Если приедете в сентябре, привезите каллиграфическую книгу — посмотреть. Я очень люблю всякие шрифты, печатные и рукописные. «Есть еще хорошие буквы: Эр, Ша, Ща».[19]

Попробую позвонить Вам завтра. Не дозвонюсь, то послезавтра и т. д.

Поцелуйте Марину.

Оба обнимаем Вас.

Лиля Брик

6

19. 5. 65

Дорогая Лиля Юрьевна!

Не писал, потому что ничего не происходит.

Как в пьесе известного вам плохого драматурга: мы работаем, кесарь повелевает, море шумит; хорошая, белая жизнь.[20]

Пишу я позорно мало. Заканчиваю сейчас повесть о Борисе и Глебе. Закончу и стану дописывать повесть о Дон Жуане[21] — такое мистическое переселение душ — Дон Жуан в советской действительности. Недавно обнаружил две интересные вещи в своем т<ак> наз<ываемом> «творчестве»: все мои стихи написаны или о ночи, или о дожде, вся моя проза — о людях, не работающих на предприятиях советской промышленности. Интересно! Мир грез! Мир слез! Ха-ха!

Город Томск сошел с ума, и на ум ему уже не взойти. Ежедневно звонят и приглашают на три дня к ним на День поэзии. Им пригрезилось, что у меня открытый счет в Госбанке и что я, как Чайльд Гарольд, могу порхать на самолетах по всему земному шару, размахивая малиновым плащом.

Выступлений мне не дают. Да и не желаю.

Стихи в «День поэзии» отослал. Хорошо, если бы Слуцкий[22] (он член редколлегии) взял эти стихи в свои справедливые руки. Но я слышал, что Б. А. стал очень суров за последний год и что над его столом висит плакат «Но есть Божий суд, наперсники разврата!». Все равно, если он умело поведет дело и поумерит окончательный маразм Смелякова[23], они могут дать большую мою подборку, которая украсила бы современную советскую поэзию и придала бы ей смысл и эмоциональность.

Вы говорили, что поездку наметили на ноябрь.

Но тогда где-то сейчас должны оформлять документы?

Моя Марина зверствует.

Она ищет в хозяйственных магазинах цепь, чтобы приковать меня к столу, и по утрам пишет мне апостольские послания. Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий «о судьбах моей Родины»[24] мы иногда по нескольку дней переписываемся.

Вот такие хорошие свежие розы расцветают в саду моей биографии.

Будьте здоровы, дорогая Лиля Юрьевна!

Обнимаем Вас и Василия Абгаровича!

Ваш В. Соснора

P. S. Куда собираетесь летом? Мы еще не решили. Может, где-нибудь перекрестятся наши стежки-дорожки?

7

Переделкино, 12. 6. 65

Дорогой Виктор Александрович, Вашу повесть[25] еще читают «Гослит», Петя[26]… Через несколько дней она дойдет и до нас. А Слуцкий улетел в Киргизию! Вот так так!

Здесь с невиданной силой цветет и благоухает сирень.

Привет Марине.

Мы Вас любим.

Лиля и Катанян

8

Переделкино, 24. 6. 65

Дорогой Виктор Александрович,

письма сюда идут долго. Вчера получила Ваше письмо от 16-го. Пишите лучше в Москву.

Был у нас здесь Кулаков с женой.[27] Она мне понравилась. Он привез, показать штук пятнадцать темперы — на тему «Данте». Все заинтересовались. Валентина Ходасевич (художница)[28] хочет устроить его выставку в Институте Капицы[29] (она с ним дружит) и надеется продать «ящикам» несколько листов. Но Кулаков уже улетел в Новосибирск и не знает об этом. Я дала ей телефон Ломакина.[30]

Повесть Вашу Петя еще не отдал. Пьесы Ваши лежат — скучают у Плучека[31].

Очень хочется прочесть «Мальчик с пальчик»[32] и все остальное, Вами сочиненное.

Откуда молоко в Пушкинских Горах?!

В Прагу собираемся 13-го июля поездом. Там будут Арагоны, и мы точно будем знать о поездке потом в Париж. Напишу Вам обо всем немедленно.

Здесь хорошо. Отцвела сирень. Распустилось невиданное количество диких белых розочек. Ждем пионов и жасмина.

Отдыхайте получше!

Обнимаем Вас и Марину мы оба.

Ваша Лиля Брик

9

10. 2. 67

Дорогой Виктор Александрович, как Вы? Я жива, хотя две недели не выходила из дома — сердце, давление… Противно.

Ищу «Monde» со стихами, но пока не нашла. Поэмы Ваши читаю и перечитываю, «Триптих»[33] дала австралийскому поэту. Ему нравится, и он собирается перевести несколько стихотворений.

Группа «Чернышевский» («Особенный человек»)[34] скоро будет в Ленинграде. У Веры Павловны[35] есть Ваш адрес. Может быть, и мы приедем попозднее. Е<сли> б<удем> ж<ивы>. Видим мало кого — утомительно. Андрей[36] не то в Ялте, не то уже в Москве. Он не звонит. И я не звоню — все по причине усталости (с моей стороны).

Слуцкие живут на даче Эренбурга. Мы подолгу разговариваем по телефону. Он спрашивает о Вас.

Я соскучилась! Хочу видеть Вас и Марину. А еще посмотрела бы шедевры Кулакова.

Здоровы ли Вы? Я беспокоюсь.

Напишите!

Вас<илий> Абг<арович> низко кланяется.

Мы оба обнимаем вас.

Лиля

10

17. 2. 67

Дорогая Лиля Юрьевна!

Не писал Вам, потому что ничего особенного нет.

Пока болел, перечитал 17 томов Толстого, и, невзирая на все прелести его — тошно, особенно его трактат об искусстве — яростная и запутанная галлюцинация, вредный во все времена бред. Когда нужно будет расправляться с художниками (а это всегда дело небесполезное), над виселицами можно с наслаждением будет прочитать цитаты из этого трактата.

Событиями моя жизнь не обогатилась, а приключений не прибавилось. Путешествия по поликлиникам и по обкомам, нет слов, восхитительны, но не для меня.

Борьба с издательством за книгу — пока борьба Сизифа с камнем — мартышкин труд. Но надежда не угасает, и я уверен, что мой смех будет хотя и тихий, но — последний.

Хочу давно в Москву, но ничего не получается. Авось выберусь.

Пишу сам мало, трудно и плохо — вяло: в квартире гам и гул, как в бане, и последствия стрептомицина — обыкновенные обстоятельства!

Константин Якименко

«Это не уныние, — как сказал бы советский демагог, — а оптимистическая трагедия».

На перевыборном собрании у нас в Союзе я метал молнии и размахивал бичом Ювенала в течение десяти минут, призывая к национализации советских журналов и издательств.

КАК УДАР МОЛНИИ

Пишу книгу прозы на тему: первый день нашествия монголов на Русь[37].

Веселюсь, одним словом!

Вот и alles[38]!

От автора: я искренне надеюсь, что описанные события никогда не имели, не имеют и не будут иметь места в действительности.
Здоровы ли Вы?

Здоров ли Василий Абгарович?

Все остальное — такие пустяки.

Будьте здоровы!

Марина и я обнимаем Вас!

I. Прошлое

Ваш В. Соснора

11

«Someone\'s gonna ask you About the truth and the meaning, expecting Another answer to be sure He\'s on the right side and you\'re on the wrong. Do not listen, It\'s your decision.» Scooter, «No Fate»
20. 3. 67

Дорогой, любимый наш Виктор Александрович, вчера весь вечер звонила Марине по обоим телефонам — ее не было дома. Буду звонить сегодня и каждый вечер. Очень беспокоюсь. У меня болят зубы и живот, когда думаю о том, как Вам было больно. А сейчас? Сволочи студенты. И вообще все сволочи…

…Город еще только просыпается. Солнце прилагает отчаянные усилия, проталкивая свои лучи между горделивыми громадами небоскребов. Поначалу его попытки безуспешны, но постепенно достигают все лучшего результата. Большинство обитателей самозванного центра Вселенной еще спит — впрочем, не все: уже можно увидеть на улицах одинокие спешащие куда-то машины. Те, кто находятся сейчас в этих отравителях воздуха, считают себя счастливыми — им удалось проскочить до того, как на улицах образуются многометровые заторы, растягивающие двухминутную поездку до двухчасовой. Как мало иногда нужно человеку для счастья!..

Пишу и не знаю, что с Вами — какая температура? Когда Вас выпишут? Воспален ли второй придаток?

Сегодня они могут не спешить — никаких пробок не будет. Но они пока об этом не знают…

Мы оба болели гриппом. Но это пустяки по сравнению с тем, что было с Вами. Напишите мне, если не трудно. Почерк у Вас не больной, а все тот же, очень, очень симпатичный.

Последний раз, по телефону, я Вас почти не слышала, а когда позвонила, кто-то сказал, что Вас нет дома. А Вы начали говорить что-то интересное — вероятно, о числах и датах. Забавно.

Окна оживают — в них загорается свет. Для всех начинается новый день, который, конечно же, как они думают, будет похож на все предыдущие и последующие. Никто не любит неожиданностей — все нормальные люди предпочитают тихую, спокойную, размеренную жизнь. Вот и в этой квартире семейство, один за другим, поднимается на ноги. Мужчина тщательно бреется — на работе он всегда выглядит безукоризненно: если к нему и можно за что-то придраться, то уж никак не за внешний вид. Сегодня он не собирается делать ничего особенного. Он не утруждает себя планированием каких бы то было глобальных проектов и перспектив, зачем — его только что повысили, и он доволен собой, он счастлив, да — счастлив! Уж теперь-то он может рассчитывать, что длинноногая девица из соседнего отдела заметит его, теперь она не отвертится, неделька-другая — и он затащит ее в постель, вот и все перспективы. Как мало человеку надо…

Прочла, что в «Молодом Ленинграде» напечатана Ваша проза. Как бы получить?

Мы оба обнимаем Марину и Вас.

Его жена готовит быстрый завтрак в микроволновой печи. Она тоже не очень озабочена будущим. Конечно: теперь ее мужу будут платить больше, и она сможет наконец обзавестись собственной машиной — ну и, ясное дело, как же без этого, основательно обновить свой гардероб, чтобы на нее обращали внимание — в лучшем, а не в худшем смысле этого слова. А то, что у него всякие разные связи на стороне — ну и пусть, все они такие, исключений не бывает, она тоже в долгу не останется! Деньги она с него имеет — это главное, остальное не важно. Как мало надо для счастья…

Выздоравливайте скорей!!

Вскоре в соседней комнате начинают суетиться дети. Сегодня они сцепились друг с дружкой — не могут поделить какую-то глупую электронную игру. Ничего, теперь отец сможет купить каждому по такой же игре, и ссориться больше не придется. Да что там — на праздник он, конечно, — куда теперь денется? — купит им настоящий компьютер, и тогда можно будет играть во множество самых разных игр, какие они только захотят. Как мало им нужно, чтобы быть счастливыми…

Лиля

Пишу по обратному адресу на Вашем письме. Дойдет ли?!

Неожиданно пол начинает дрожать. В первый момент никто просто не может осознать, что происходит. Их недалекие, пошлые мыслишки, загнанные в цикл одообразными днями, все еще продолжают двигаться по накатанной колее. Это что-то неправильное, думают они, а значит, так не бывает, и не стоит обращать на это внимание. Да — обычно так не бывает, но сегодняшний день, вопреки их ожиданиям, далеко не обычен.

12

Толчки повторяются, и члены семьи — непонятно зачем, как будто таким образом можно что-то узнать — выглядывают в окно. Сначала им еще ничего не видно, все как всегда: на улице уже светло, поток машин заметно увеличился, и отцу семейства, как он думает сейчас, придется искать оптимальный путь, чтобы быстрее добраться до работы. Хотя на самом деле он, как обычно, ничего не станет искать, а поедет уже привычным ежедневным маршрутом. Он так думает — ведь он не может знать, что ни сегодня, ни когда-либо еще он больше никуда не поедет…

2. 4. 67

Дорогая Лиля Юрьевна!

Потом они замечают ЭТО — густое серое облако, поднимающееся вверх, выше и выше, так что уже небоскребы начинают казаться по сравнению с ним игрушечными домиками. Впрочем, для НЕГО весь город и есть игрушка — и, судя по всему, порядком надоевшая. Они видели нечто подобное в фильмах и старых передачах, но их примитивным умам никогда не пришло бы в голову, что ЭТО может стать реальностью.

Убей меня бог — не знаю, что говорить знакомым. Если знают, что я болел — ну и болел, была операция, но DS[39] скрываю. Если не знают — и бог с ними — пускай и не знают.

Потом вдруг становится нестерпимо светло — и больше они ничего не видят, только в ушах нарастает давящий всепоглощающий шум, в котором теряются их отчаянные крики. Все куда-то бегут, как будто надеются, что от ЭТОГО в самом деле можно убежать, сталкиваются друг с другом, натыкаются на мебель и падают. Кто-то из детей подвернул ногу, но родители уже не могут ничем ему помочь. Да это больше и не нужно.

Вторая операция осенью неизбежна. Ее можно было бы делать и сейчас, я просил, и, конечно же, вынес бы, не ахти как это драматично, но говорят, что вынести вынес бы, но провалялся бы месяца три в общей сложности, да и возможна в таком случае вторичная инфекция. Так что будем жить полгода под подозрением, с антибиотическими блокадами. Привыкаю по небезызвестной частушке:

Дальше все происходит быстро. Как удар молнии.



Если вас ударят раз,
Вы сначала вскрикнете,
Два ударят, три ударят, —
А потом привыкнете.



Болей уже почти нет. Скоро выпишут.

Огонь, очищающий, всепожирающий монстр несется во все стороны, и для него не существует препятствий. Огромные здания валятся, как спичечные коробки; иногда они взлетают в воздух, чтобы достичь земли уже грудой обращенного в пыль металла, пластика и бетона. Машины срываются с дороги, их швыряет вверх, и они падают среди остатков зданий, будучи затем сметенными и окончательно уничтоженными неудержимой лавиной пламени, сильнее которого ничего нет. Улицы теряют свои очертания, так что вскоре только по форме завалов можно будет узнать, где они раньше проходили. Через несколько минут от этого гигантского скопища людей не останется и следа, и только шоссейные магистрали и железные дороги, ведущие в никуда, еще долго будут напоминать о его существовании в прошлом.

Только усилились и участились судороги. Но они у меня — всю жизнь, я никому не говорил о них, даже Марина не знает.

Когда-то, лет десять тому, я консультировался по этому поводу, но врач сказал, что это — вне терапии.

Но это — только начало…

За месяц я наслушался и насмотрелся столько, что и сам стал все выбалтывать.

Здесь я отвоевал кабинет старшей сестры и вечерами сижу пишу. Работается нормально — как и все последнее время — расхлябанно.

Проходит не так много времени, и новые взрывы порождают новое пламя, уничтожающее один за другим прочие более-менее значительные города повсюду — и уже совершенно не важно, в каком порядке оно это делает, потому что никому не суждено уйти от возмездия. Они гибнут по очереди, и никто, ни один человек в мире не в силах остановить этот процесс — однажды начавшись, он будет продолжаться до тех пор, пока не достигнет своего зловещего победного конца. Облака пыли вздымаются в воздух, больше и больше, скрывая от обитателей обреченной планеты Солнце, которому все труднее становится пробиться вниз сквозь плотную завесу тьмы. Его лучи здесь бессильны — зато там, под покровом ночи, ставшей вечной, действуют другие лучи, всепроникающие и неумолимые, настигающие своих жертв повсюду. И они планомерно уничтожают заразу, расплодившуюся по всей Земле в немереных количествах; подчинившую себе всех и вся, переделавшую весь мир под свои извращенные, противоествественные нужды; пролезающую во все какие есть дыры и опустошающую их до остатка, лишь бы удовлетворить потребности, не имеющие границ; вирус, возомнивший себя венцом творения, которому стало тесно у себя дома настолько, что он даже начал выплескиваться наружу, пытаясь вырваться за пределы доступного — самую большую ошибку природы, именуемую ЧЕЛОВЕЧЕСТВОМ. Пройдет намного больше времени, и однажды все начнется сначала, и тогда, может быть, эволюция примет новое, совершенно иное направление, но сейчас никому не дано об этом знать…

Пить теперь нельзя совсем. Ни под каким предлогом. Буду «трезвый, как нарзан». Так начались и мои «нельзя».

Читал Селинджера. Эти ангелоподобные, одинокие неврастеники — не моего поля ягодки. Слишком они маленькие и маринованные.

Раньше эта картина часто представала передо мной во сне.

Давно не слушал радио, а здесь мне дали наушники и я слушаю. Дома-то у нас радио, слава богу, нет и не будет.

Какие странные программы. Какие кошмарные имена поднимаются — Лебедев-Кумач и Эль-Регистан[40]! Владимир Фирсов[41]! Неужели этот год обречен быть годом литературного подончества?!

Позже я стал видеть ее не только во сне. Достаточно было закрыть глаза.

Или такое впечатление у меня потому, что я раньше не слушал радио и всегда — было так?

* * *

Видите, в каких измерениях я живу?

«Скажи, имеет ли один человек право решать судьбу всего человечества?»

Кажется, нам дают двухкомнатную квартиру, и, кажется, Марина достала мне путевку в Коктейбель (даже не знаю, как правильно пишется). В моей пьесе «Ремонт моря» по этому поводу есть замечательный хрестоматийный диалог:

«Так не бывает.»

«Братик Прутик:

«Что значит — „не бывает“?»

— Хватит вам жаловаться. По-моему, жизнь потихоньку налаживается.

«Не может один человек решить судьбу всех.»

Братик Бредик:

«А ты представь, что может. Представь, что твое решение может спасти или погубить всех. Имеешь ли ты право принять такое решение?»

— Да. Жизнь потихоньку налаживается. Потихоньку помираем».

«Я не знаю.»

На территории больницы в изобилии путешествуют женщины и птицы. Небо туманное. А деревья выписаны японской кисточкой. Сосед мой в синих носках по ночам рычит, как барс. Бедные студентки: они у нас моют большими тряпками полы и выслушивают семисмысленную матерщину.

«Не знаю — это не ответ!»

Скоро выйду и сяду за машинку. Планы заманчивые, но не знаю, насколько осуществимые. Большой привет Василию Абгаровичу. Большой привет Борису Абрамовичу[42]. Пускай уж он разрассердится, т. е. перестанет сердиться.

«Но я действительно не знаю! И потом, мне это все равно не грозит.»

Будьте здоровы!

«Никто не может быть ни в чем уверен. Я ведь даже не спрашиваю, какое решение ты бы принял. Я спрашиваю — стал бы ты принимать его вообще?»

Обнимаю Вас! Ваш В. Соснора

«Не знаю. Все зависит от ситуации.»

13

«Неправда. Наша логика проста. Есть только два ответа — да или нет.»

18. 5. 67

«Да, но эти ответы могут быть в разных комбинациях…»

Дорогая Лиля Юрьевна!

В последний мой звонок мне показалось, что вы чем-то расстроены или в ожидании расстройства. Не случилось ли чего?

«Нет. Почему ты считаешь, что на один и тот же вопрос можно один раз ответить да, а другой раз — нет? Ведь это будет означать, что один из этих двух раз ты обманул!»

Я устроился, считаю, хорошо — не в шикарных новых корпусах, а в стареньком домике под названием «корабль». Комната боковая, так что имею два окна. И большая веранда. Поют какие-то птицы, и цветут какие-то пышные цветы. Я, певец птиц и цветов, эти штуки знаю понаслышке.

«Ты меня запутал. Я не знаю.»

Жарко, а купаться мне не велено. Так что гуляю и тружусь, аки раб рудника. Давно я уже не пользовал стихи, а сейчас вдруг разошелся и пишу большую сюжетную книгу (страшненькую, в общем-то) — цепь небольших дневниковых поэмок, нерифмованных. Как начинаю рифмовать — все для меня становится скучно и банально. А стих не рифмованный — как опыты Шарко[43] — по гипнозу и психоанализу — все не ясно, что дальше, и ведет одна интуиция, которая плюс ремесло машинописи — уже, т<ак> сказать, произведение.

«Ты слишком часто повторяешь эти слова — „не знаю“. Это говорит о твоей слабости.»

Тих мой дом, и пышен мой сад, а Крым — место моего рождения. Но сия родина мне чужда. Мое состояние — это ночные совы Петербурга и финский лес, когда жить плохо и страшно. Но, слава богу, за этим дело не стоит — все это я ухитряюсь сделать себе в любом уголке земли.

«Всякий человек слаб.»

Почти ни с кем не знаком здесь, а с кем знаком мельком — не контактирую: неинтересно. Ни о каких выпиваниях не может быть и речи: жарко, не с кем, не хочу, нет смысла.

В этом доме творчества ни один нормальный человек не работает. Это преступная беспечность саперов, как в семье говорят про мужчину — обабился.

«Но тот, кто ничего не знает, наиболее слаб. Так имеешь ли ты право? Да или нет? Можешь ли ты решить судьбу одного конкретного человека? Представь себе, кого сам хочешь. Можешь ли себе позволить определить его будущее?»

Вот какие все плохие и какой я ангел.

«Не всегда…»

Будьте здоровы!

«Да или нет?»

Василию Абгаровичу — поклон!

Обнимаю вас!

«Иногда, наверное… Может быть, хватит? Мне это надоело, слышишь? Я не хочу отвечать на твои дурацкие вопросы!»

Ваш В. Соснора

«Тебе придется отвечать на мои вопросы! Потому что однажды тебе задаст их жизнь, и ты не будешь знать, что сказать. Так что гораздо легче будет, если ты сейчас ответишь мне. Ты сказал — иногда. Значит, есть ситуации, когда можно это делать? Значит, ответ — да?»

14

«Кажется, так…»

28. 5. 67