– Я тоже не замечала, – улыбнулась Мария Ивановна. – Ты чего, Володь?
Второй. Ерунду не говори!… Я и курить хочу, и мерзну… Очень хреново!
Но Лев Львович, не обратив внимания на цветы, с восторгом принял коробку.
– Спасибо, Залесский! Девушки, я давно не курю, я сигареты нюхаю. А это тоже мне?
Первый. Да..а..а.
Увидев, что Лев Львович не шутит, Красная Шапочка теснее прижала к себе Дейзика.
– С днем рождения, папа, но щенок мой.
– Пошутил, – с неудовольствием заметил режиссер и троекратно поцеловал дочь.
Молчат.
– К столу! – весело пригласила Мария Ивановна.
Спущенный с рук Дейзик радостно прыгал, желая, чтобы его все расцеловали.
Гостиная, и так всегда убранная, сегодня блистала стеклами окон, горок с хрусталем, полировкой и натертым паркетом.
Первый. Сильно хочется курить?
Стол радовал глаз. Волк тут же переложил к себе на тарелку мясо по-французски, салат оливье и семь кусочков колбасы.
Мария Ивановна, как и матушка, пока обошлась только салатам. Красной Шапочке досталась печеная тыква с обезжиренной сметаной. На свеклу со шпинатом Оля старалась не смотреть.
Второй. Отстань.
А Лев Львович больше глядел на Дейзика, чем на закуски.
Сидящий на отдельном стуле Дейзик чувствовал себя именинником.
Первый. Сильно?
Женщины после первых тостов за здоровье и успехи Брюковкина заговорили все разом.
– У главной редакторши нашего журнала новый любовник, из молодых фотографов, – сплетничала матушка.
Второй. Спасу нет!… Уши пухнут.
– В нашем пансионате стали менять телевизоры на «плазму», – хвалилась Мария Ивановна.
Первый. Интересно, вот как хочется спать, я знаю, как хочется есть или пить, я понимаю. А вот как хочется курить – не могу себе представить. Вот скажи, как это – хотеть курить, а? Вот в каком месте хочется, каким местом, а?
– Кстати, чтобы не забыть, я вчера завела в Интернете бьюти-блог! А что еще делать, если съемки приостановили? – вставила свои пять копеек Красная Шапочка. – Ты, матушка, всегда говорила, что я в этом хорошо разбираюсь. И еще после волчьих экспериментов с «Ротемитом» я решила перейти на натуральную косметику. Потому что у меня перед глазами вопиющий пример того, что с людьми… точнее, с волками, делает химия. Поскольку, как я полагаю, ротемитовская отрава состоит из нее чуть больше, чем полностью.
Второй. Ну…у…у…
– А как дела на киностудии? – обратился Волк к режиссеру.
Первый. Ртом хочется или языком?…
– Все в подвешеном состоянии, и на дне рождения не станем об этом говорить.
Второй. Черт его знает… И ртом, и языком, и легкими… И…и… как сказать… и в голове что-то тоже… как-то, и рука хочет сигарету держать…, и губы…, да весь я хочу курить, весь! (Трет рукой губы.) Главное, у меня же есть сигареты!
Ощутив в праздновании очередную заминку, Мария Ивановна сделала «наивное» лицо и заговорила, перекрывая остальных:
Первый. Ты с ума сошел!… Нельзя!
– Обстановку менять необходимо. Движение – жизнь, а если она еще и с творческим подтекстом, то и с удовольствием. Не знаю, то ли это я такая особенная, то ли поколение мое так воспитано – даром, что ли, у нас в песнях пелось: «Главное, ребята, сердцем не стареть», или «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым», – но как-то не чувствую я своих лет. Потому и на авантюру в виде предложения участвовать в сериале согласилась сразу же. А уж после первой съемки я ощутила такую легкость! Пьянящую, как молодое вино, словно мне восемнадцать. И какой-то бесенок дернул меня за подол и нашептал, что нет смысла останавливаться на полдороги.
Второй. Да знаю я, знаю. Просто, когда сигарет нет, тогда легче, как-то понятнее. Нету и нету.
Волк, в силу своих психологических и физиологических особенностей, не мог удержаться от чавканья в процессе поглощения пищи, особенно такой вкусной; это его смущало, но поделать он ничего не мог.
Наконец Алина Борисовна дождалась, пока Владимир наестся, и обратилась непосредственно к своему чавкающему гостю:
Первый. Я все равно не пойму. Иногда выпьешь, возьмешь сигарету, если в компании, и пускаешь дым, не взатяжку…, потом во рту кисло, гадко…
– Вы и вправду считаете, что у меня талант?
– А то, – подтвердил Волк. – Сразу видно, что вы журналист от Бога, и слог у вас хорошо поставлен.
Второй. Нее..е… Курить – это здорово, мне нравиться, я не брошу! Курить – это… я не знаю…, это… так, это ну… это… Вот ты позавтракал вкусно, в воскресенье, как ты любишь, я не знаю…, уже позавтракал, и под конец еще маленько кофе налил себе, и закурил. И чтобы можно было курить… свободно…, не в подъезд выходить, не на балкон, не в туалете, а вот так… свободно…, это просто так хорошо… (Делает жест рукой.) Или ты наелся мяса, острое какое-нибудь, вкусное…, шашлык какой-нибудь…, летом, у костра…, потом выловил уголек из этого костра, от него прикурил, откинулся так и куришь… Или понервничал – берешь новую пачку хороших сигарет, медленно открываешь пачку, понюхал сигареты, достал одну, пальцами помял, хорошей зажигалкой щелкнул – это все… понимаешь, все! Или дождь, а ты стоишь где-то в укрытии или у окна… открытого и…куришь, и дым пускаешь туда… в дождь…, здорово. Или в ванне, пьяный, лежишь в теплой ванне и куришь, тебе в дверь стучат, а тебе… Куришь!… Или сигарет нету, ты ищешь, ищешь по дому, идти за сигаретами лень, и вдруг, как выстрелит…, вспомнишь, что в кармане куртки с осени, возможно, лежит…, раз руку в один карман – нету, в другой – пачка…, радость!… Неее..е…,… курить вообще… хорошо!
– По-моему, мам, сомневаешься в этом только ты, – подтвердила Красная Шапочка, – а для других это очевидно. Шампанское за здоровье Льва Львовича пить будем?
– Обязательно, – Алина смутилась. – Знать бы, что это не простая лесть…
Она откинулась на спинку стула и посмотрела прямо на Волка:
Небольшая пауза. Второй усмехается.
Первый. Чего?
– Я ведь против тебя… Володя? – Волк кивнул. – …ничего не имею. Но и ты меня пойми. С детства нам внушали опасаться волков. Что говорить, каждый ребенок знает сказку о…
Второй. Да..а..а… Перед вечеринкой какой-нибудь купишь хороших сигарет, угощаешь всех напропалую, потом утром проснешься и во рту… ужас…, голова… ну, понятно, и давай по пепельницам лазить, найдешь пару скрюченных, твердых бычков, которые пожирней… Вот у них вкус… это что-то!… Но курить-то надо, а в такое утро, после вечеринки в смысле, очень надо… курить… (Достает сигареты.)
– У нас, волков, ровно то же самое, – Серов-Залесский воспользовался неожиданной паузой, чтобы вставить свой комментарий. – Нам тоже эту сказку с детства рассказывают, представьте себе.
Первый. Ты с ума сошел!
– Да ну, – удивилась матушка. – И чему же учит волков сказка о Красной Шапочке?
– Тому, что серый волк остался бы жив и здоров, если бы не путался с девочками, на вид совершенно невинными, но не боящимися самостоятельно ходить через дремучий лес, – улыбнулся Волк. Матушка было хотела возмутиться, но Серов-Залесский на голубом глазу продолжил: – Мы ведь не такие уж разные и к тому же граждане одной страны уже много веков. Не хочется сейчас читать лекции на тему истории и рассказывать вещи, известные каждому школьнику. Скажу так: в детстве я смотрел один мультфильм, снятый по волчьей народной сказке, так вот, там один из главных героев пел песенку со смыслом: «Поросята бывают разные – есть добрые, примерные, есть гадкие и скверные». На волков это тоже распространяется, да и на людей, и на всех зооморфов.
Второй. Я понюхать только…
– Я этот мультик видела, – кивнула матушка. – Про слоненка, если я ничего не путаю. Постойте, но как это – волчья народная сказка про поросят? Вы же их едите!
Первый. А..а..а..
– А вы нет, что ли? – улыбнулся Волк. – «Спокойной ночи, малыши» много лет вел поросенок Хрюша, что совершенно не мешает одному из ведущих перекусывать перед записью отбивной свиной, сам видел. Строго говоря, Canis lupus sapiens практически всеядны, как и все разумные существа, – уточнил Волк. – Я вот с детства бабушкин грибной суп обожаю. Конечно, мясо в нашем рационе играет намного большую роль, чем у вас, но нельзя сказать, чтобы мы совсем без него не могли.
Никто спорить не стал. Отведали горячего.
– С праздником тебя, Левушка. И перестань так смотреть на щенка, он тебе не достанется, я ее характер знаю, – хихикнула матушка, слегка захмелевшая после шампанского.
– С праздником, Лев, – подхватила тост Мария Ивановна. – У тебя, Алина, характер не лучше.
Второй нюхает пачку, потом достает сигарету и нюхает ее по всей длине. В это время сзади подходит Снегурочка, в очень красивом наряде и сама очень красивая, машет рукой; падает цветной, блестящий снег.
– С днем рождения, Лев Львович, – присоединилась бокалом к другим Красная Шапочка.
– Оля, а когда ты начнешь называть меня «папа» не через раз, а постоянно?
– Пока не привыкла, – покраснела Красная Шапочка.
– Прошло-то всего три месяца, – напомнила Мария Ивановна.
Первый. Красота какая!…
– Тогда у нас тоже прошло три месяца. – Лев Львович с любовью смотрел на всех и особенно на Алину Борисовну.
Снегурочка уходит.
О том, что Лев Львович является отцом Ольги, Мария Ивановна догадалась несколько месяцев назад, на съемках в деревне.
Двадцать с лишним лет назад Алина стала студенткой ВГИКА, где учился начинающий режиссер Брюковкин. Произошел бурный роман.
Но разные темпераменты, разные интересы, но то, что режиссер тогда еще не нагулялся, да и Алина тоже посматривала на других… Лев не был готов к ответственности, которой оборачиваются постоянные отношения. Брюковкину предстоял долгий путь ассистентства, путь ученичества. Была, как говорится, «голова в облаках», и он грезил лаврами Феллини, Копполы, Спилберга и других гениев.
Второй. Как же мы до утра дотянем?… До утра…
Лев Львович от волнения слишком громко отхлебнул шампанского, отставил пустой бокал и попросил Волка:
Первый. Какое до утра…, нас заберут после рассвета…
– Налей-ка мне водочки. – Помолчав, он продолжил воспоминания: – Мы с Алинкой только начинали этот путь. Мы сами с собой еще не примирились, куда там друг с другом. Начались ссоры, которые каждый из нас переживал очень остро. Она дико ревновала меня, я ревновал ее. Когда мы разбежались, Алина сразу же завела себе новую любовь, я не остался в долгу. Мы старались не попадаться на дороге друг у друга… четверть века старались. Я думал, что она родила не от меня. К тому же Алина пропала на год, ушла из ВГИКа в журналистику.
Бабушка прокашлялась:
Второй. Я и говорю, как мы дотянем…
– А моя Алина отсидела декретный отпуск с Оленькой, скинула девочку мне на руки и пошла дальше учиться и работать.
– Умница, – растрогался Лев Львович и потянулся к налитой Волком рюмке.
Первый. Ничего…, взорвем нашу…эту игрушку, и можно будет не сидеть, как зайцы, тут…, разомнемся, может, костерок сложим… Ужас… как холодно. (Смотрит вверх.) Боже мой, какая красота, надо же, какие большие. (Поднимает руку вверх.) Так, ну, это понятно, это Большая Медведица, у нас дома она не здесь, а вот здесь, ага, а где у нас Малая…, где она у нас, так, так…
Волк алкоголь не употреблял, он продолжал налегать на мясо.
Второй. Вот она.
– Чего приуныли, котята? – вдруг спросил режиссер и широко улыбнулся. – Не хотел говорить о работе на дне рождения, но уж если мы все так заинтересованы в фильме, то ну-ка, выше нос, приближается свет в конце туннеля!
Первый. Точно, смотри-ка, а я думал, что она должна быть где-то здесь… Смотри, как вон та мерцает, то красная, то синяя.
Лев Львович вскочил и поднял бокал.
– …в смысле, поезд метро, идущий нам навстречу? – съязвил Волк, сохранивший набранный за время диеты не очень здоровый цинизм.
Второй. Они многие мигают…
Лев Львович на выпад Волка внимания не обратил, по крайней мере, не подал виду:
– Значит, так, Красная Шапочка, Волк и бабушка готовятся к съемкам сцен двести десятой тире двести двадцать пятой. Если все пойдет хорошо, к концу недели будем снимать развязку.
Первый. Ты посмотри…
– Стоп, шеф, вы что же, нашли охотников? – догадался наконец Волк и скормил Дейзику кусочек мяса, который в самого уже не влезал.
– Нашел, – если бы режиссеров снабжали лампочками для проявления энтузиазма, Лев Львович сейчас в одиночку мог бы осветить Москву. – Настоящих, с опытом работы!
Второй. Чего…
– Охотниками? – уточнил Волк. – Или в кино?
Режиссер смутился:
Первый. Сегодня все видно. Можно созвездия изучать,… вот жаль – я не знаю созвездий,… они сегодня… ну, прямо как на карте…
– Вообще-то в ТЮЗе.
Второй. Поэтому так и холодно…, небо ясное.
– Московском? – снова уточнил Волк все тем же недоверчивым тоном.
Первый. А снег откуда, интересно, – на небе ни облачка…
– Тебе-то какая разница? – вскипел Лев Львович. – Тоже мне, Ким Бессинжер в джинсах! В Саратовском. Главное, что они идеально подходят на роль. В них актерское мастерство органично сочетается с умеренным быдлячеством. Что еще нужно для такой роли?
Второй. Знаешь, мне… все равно…
Волк кивнул, но как-то неуверенно:
– Надеюсь, они убьют меня красиво и сюжет нам не покорябают.
Первый. Да ты посмотри, какие звезды, так светло, хоть читай, смотри, даже тени есть, ну надо же…
– А с чего ты взял, что тебя вообще убьют? – загадочно улыбнулся режиссер.
– Сценарий прочитал, – пожал плечами Волк. – До конца.
Второй. Не лучшая ночь для таких затей, как наша.
– Я еще думаю над концовкой, – сообщил Брюковкин. – С одной стороны, печальный вариант больше за душу берет, с другой – не хочу я вас с Красной Шапочкой делать несчастными. Даже в кино. Вы ведь теперь родные.
Первый. Да… мороз… Надо было с собой чего-нибудь взять почитать.
– А я думал, мы уже близки к финалу, – разочарованно протянул Волк.
– Тебе у меня так надоело сниматься? – начал злиться Лев Львович. – Или консервы собачьи так по вкусу пришлись, что ты готов ко второму сезону фильма «Посмотрите, какая вкусная гадость у меня на тарелке»?
Второй. Надо было спирту или водки взять… почитать. (Качает головой.)
Волка аж передернуло.
– Лев Львович, я хочу увидеть наш фильм на экране телевизора! – сказал он безапелляционно. – Я не помню, чтобы вы меня кусали, наверно, ваш энтузиазм воздушно-капельным путем передается, но я вижу, что у нас получается действительно хороший фильм. Можете считать меня романтиком, оторванным от реальности, но я верю в успех…
Первый. Я пошутил, я… в смысле – ночь светлая, и все… Я читать не особенно… Пальцы совсем того… (Греет пальцы.)
– А я, по-твоему, не верю? – удивился режиссер. – Да я, чтобы ты знал, больше всех…
И еще два часа семья сидела за столом. Гости пили, вкусно ели и делали друг другу комплименты…
Пока не стали собираться домой. Лев Львович подхватил Дейзика с округлившимся пузом и поцеловал в мордашку.
– А может, отдадите его мне? День рождения все-таки, – спросил Брюковкин с надеждой.
Молчат.
– Но как же?… – растерялась Красная Шапочка. – А я как же? И щенок привык.
– Лева, как тебе не стыдно? Ты пользуешься своим авторитетом и особым положением в семье… – укорила матушка.
– В принципе, – начал Волк, с сомнением глядя на испугавшегося Дейзика, – если у режиссера день рождения…
– Вчера! – взорвалась матушка. – День рождения был вчера. А ты, Волк, меня разочаровал. Почему идешь на поводу Левы? Будь мужиком.
Второй. У нас в школе учительница такая была, что я после нее вообще читаю книги… как-то с трудом… какое-то это было издевательство… блин… Вот «Тарас Бульба», помнишь?
Мария Ивановна забрала у Льва Львовича Дейзика и отдала внучке.
В общем, расходились молча, хотя ритуально расцеловались в щечку.
Первый. Ну.
* * *
Второй. Чего ты помнишь?
А Серов-Залесский окончательно расстроился. «Что ж ты, мать сыра природа, так неласкова со мной?» Новых предложений на съемки нет, и новые рекламщики в очередь не выстраиваются или предлагают копейки. Да и что ему рекламировать? Он редко бреется и то оставляет трехдневную щетину, собачье питание он уже отработал, остались только мужские трусы, тренажеры и мужские духи, после рекламы которых Волк мог бы помереть.
С режиссером он поругался на семейном празднике, будущая теща им недовольна, да еще Красная Шапочка задурила, решила стать серьезной и знаменитой журналисткой. Зачем ему такая жена? Все журналистки слегка… или не слегка…
Первый. « А поворотись-ка, сынку…» помню.
Кажется, вселенная решила поставить крест на одном отдельно взятом Сером Волке. Мало было этого «Ротемита» (ну, тут уж обвинять некого, сам подписался), так каждый день приносил все новые и новые сюрпризы. Из плюсов – грядущая выплата от «Ротемита» и пара коммерческих предложений по использованию канала на ютюбе в рекламных целях.
На канал-сайт подписалось довольно много народу, посмотреть, как разумное существо добровольно над собой издевается, и это хорошо, но теперь следует думать, какой контент им предлагать дальше. Красная Шапочка предложила ему тоже завести свой бьюти-блог… Ха-ха-ха, ну какой из Серого Волка бьюти-блогер? Хотя можно подумать насчет программы «Волк в большом городе» – о том, как провинциалу устроиться в Москве. Такие блоги есть, но тут ведущим будет известный актер-зооморф, что может привлечь внимание. Как-то нужно поддерживать рейтинг, то есть внимание к себе.
Второй. «Какой ты смешной…», да?
Первый. Кто?
Волк не жаловался сам себе… Нет, кого он обманывал? Он именно жаловался. Потому что, как частенько говорил его дедушка, обиды нельзя постоянно подгребать в себе, но и на других выливать не следует. А тут Красная Шапочка завела дневник в колонке женского интернет-журнала, где была предельно откровенна с читательницами. Может, самому попробовать? Почему нет? Хороший выход, и волки сыты, и овцы целы, а пастуху и овчаркам – вечная память. Дешево и сердито.
Второй. А..а.. (Махнул рукой.) Ты сам. «Тараса Бульбу» читал?
У Красной Шапочки в голове живут три субличности, как он постепенно выяснил, и она честно об этом написала в бьюти-блоге, между рецептом полоскания волос разбавленным яблочным уксусом и технологией рисования идеальных стрелок на глазах: у большинства людей есть свои Разумей Занудович, Внутренняя Богиня и свой ребенок – мальчик или девочка, причем это не всегда зависит от пола самого человека.
Первый. С ума сошел?! По программе… в школе, да и то не читал, делать мне было нечего!…
У Владимира внутри тоже обитают два абсолютно одинаковых Волка, но один из них – циничный, а второй, как назло, романтик. И порой они друг с другом так грызутся, только клочки по закоулочкам летят. Хотя, как правило, мирно сосуществуют, так как давно, еще в детстве, уяснили, что один без другого не справится. Без романтики жить скучно, без здоровой доли цинизма – тяжело. Вот и бегут они по жизни, изредка покусывая друг друга, но в целом в одном направлении.
Второй. А вещь хорошая – «Тарас Бульба». Только после школы это читать никто не будет. Все, что в школе по программе проходили, – все, капец! Никто этого не читает. Все – «это великая, там, классика, это… оо»… и все! Кто читал «Отцы и дети» после школы или… «Сердце Данко»? Да никто, никто!
Кстати, в отношении Красной Шапочки никаких разногласий между Внутренними Волками не наблюдалось. Романтик тут же влюбился, что по этому поводу сказал циник, лучше не приводить, так как Волки считаются интеллигентными существами и подобный образ мысли может бросить несмываемое пятно на моральный облик. Но одобрили Олю оба Волка, короче говоря.
Первый. А я и в школе это не читал.
Люди, даже самые взрослые, живут, каждую минуту ожидая чего-то чудесного, что может произойти в их жизни. Большинство стесняется этого и скрывает от других, а тех, кто это не скрывает, обзывает чудаками и фриками лишь за то, что у них хватает смелости оставаться детьми и не лгать ни себе, ни окружающим.
Второй. Да я тоже… иногда… кусочек для урока…, вот получается, значит, вообще эту классику не читают, вообще. Во!… А я вот перечитал случайно, делать было нечего, и попалась мне на глаза книжечка, валялась – «Тарас Бульба». Детская книжка.
Почему? За что взрослые люди так озлоблены на живущее в них детство? Это кажется странным только на первый взгляд. На самом деле, обида возникает тогда, когда долгожданного чуда не происходит. Когда вместо вертолета на радиоуправлении Дед Мороз приносит красивый, может, даже самый лучший, но сугубо утилитарный школьный ранец. Тогда, незаметная никому, разыгрывается настоящая маленькая трагедия, катастрофа, крушение целого волшебного мира, и человек, сам того не понимая, становится взрослым. Нет, он не перестает ждать чуда – потребность в чуде остается столь же сильна, как потребность в чувстве защищенности, как желание комфорта. Поэтому ожидание чуда никуда не исчезает – пропадает надежда на то, что чудо произойдет. Уходит вера в его возможность и способность его замечать.
Сзади появляется и проходит Снегурочка в школьном платье и фартуке, но в кокошнике; снег перестал идти. Снегурочка садится сзади солдат и слушает.
Второй продолжает, не замечая Снегурочки.
Я ее перечитал…, я, поверишь – нет, плакал, понял. Я пачку сигарет выкурил, понял! Это такая книга… такая книга… Я ее читал… как тебе сказать… там момент такой есть: он свою люльку любимую потерял. Ну, люлька – это такая штука – ну, трубка, чтобы курить, она у него была давно, любимая люлька. И понятно было, что, если он вернется – все, его схватят. А он поехал за ней. И мне было так страшно. По-настоящему! Как когда фильм ужасов смотришь. Там кто-нибудь идет, в фильме, по темному коридору, а вокруг какие-то двери… и музыка специальная, и ты знаешь, что щас кто-то выскочит или Фредди Крюгер появится, знаешь, а это всегда получается неожиданно. И смотришь сквозь пальцы или уйдешь на кухню и оттуда выглядываешь, а все равно смотришь – ну страшно потому что. И вот так же «Тарас Бульба». Я боюсь, я знаю, что он погибнет: картинку помню в учебнике, как Бульба у дерева горит.
Первый. Да, да, помню.
Второй. И оторваться не могу. Классная книга. А кому скажешь – смеются. Ну действительно: «Чего читаешь?» – «Тараса Бульбу.» – «Ха-ха-ха!»
Первый. А я, если мне кто-то скажет – на вот, прочти или, там, посмотри – это здорово, я уже не хочу… Я хочу сам понять и разобраться… Я вот куплю книжку… ну, например,… «Горячая желчь» или «Липкая тень». Сам пойму, что дрянь. Но сам! И кому-нибудь на день рождения подарю.
Второй. Я о другом,… все хорошие книги, все эти великие…, когда мы захотим их прочитать, мы уже знаем, как они закончатся, либо в школе, либо кино, либо как-то иначе. Вот кто читал «Анну Каренину»? Да никто! Кто станет читать вот такую толстую книгу, вот такую (показывает), когда знает, что в конце главная героиня… ну, понятно… А это же хорошие книги. Очень хорошие…
Первый. А я вот люблю, когда читаю, представлять, как бы я в этот момент… Главное – представить… Вот я «Гулливера» читал, года три назад, тоже случайно, мне понравилось. Хотя я знал приблизительно, что к чему. Тоже кино видел, ну вообще Гулливер везде же… Но представь только: ты просыпаешься, и ты привязан к земле, и волосы у тебя вот так привязаны (показывает), голову не повернуть, а на груди у тебя, вот здесь, – всадник на маленькой лошадке, с сабелькой, машет ручками, кричит… Ты представь!… Мне понравился момент один… Ты читал книгу?
Второй. Да нет.
Первый. Вот видишь! А в кино или мультике этого не было. Момент классный. Гулливер же был человек-гора… Огромный, но при этом бесправный совсем, его унижали, как хотели, вообще! При этом обидно – ты человек-гора, но не моги ни-ни. Унизительно и страшно, что кормить не будут. Так вот, однажды ему удалось так здорово самоутвердиться… просто класс… Горел дворец королевы. Королева кричит «спасите-помогите», эти гномы суетятся. Ну все! И тут приходит Гулливер, смотрит на это и спокойненько все это дело тушит. Понятно как. Это просто… Понимаешь, он, с одной стороны, помог всем, спас королеву – к нему не придерешься, а с другой стороны, он королеву на место поставил и просто чисто как мужчина…, как мужик самоутвердился. Ну представь, какое зрелище видели эти гномы. Его только после этого и зауважали-то. Вот человек случаем воспользовался!
– Сейчас он не может быть рядом с тобой.
– Но мы помолвлены. Послушайте, господин Фахри, вы ведь добрый человек – мы будем всегда благодарны вам за помощь, за то, что вы позволили нам… встречаться. Но тогда мы делали это тайно. Теперь мы скоро поженимся. В конце лета! Пожалуйста, расскажите мне все, что вам известно. Сосед сказал, что семья, возможно, уехала на север, к морю. Но почему Бахман ничего мне не сообщил? Он сказал бы мне об этом, правда?
Ей было неловко оттого, что она разговаривала с господином Фахри так открыто и с отчаяньем. Это было абсолютно неприлично. Зари упала бы в обморок, если бы знала, что Ройя умоляла, практически выпрашивала информацию. Ройя в конце концов сообщила семье, что Бахман пропал. Баба после этого не мог спать; он не сомневался, что Бахмана арестовали подручные шаха. Маман молилась о его безопасности, перебирая молитвенные четки – тасбих – и бормоча стихи из Корана.
– Пока потерпи, девочка моя, – сказал господин Фахри.
А чудеса происходят. С каждым из нас они случаются, можно сказать, каждый день. Маленькие будничные чудеса. Но мы их больше не видим. И уж, тем более, не благодарим за них. А ведь у каждого чуда, не важно, что это – хорошая погода или вкусный ужин, есть автор, который наверняка был бы очень рад, если бы мы в ответ на его заботу просто сказали такое короткое, но одно из самых важных и дорогих слов в мире – «спасибо».
– Я знаю, сейчас идут аресты. Пожалуйста, расскажите, что вы знаете о Бахмане.
И насколько чаще случались бы с нами чудеса, если бы мы не уставали за них благодарить! Но тот обиженный ребенок, который ждал вертолета, не понимает, что ранец – тоже чудо. Что выбирали его с не меньшей любовью. И когда-нибудь своему ребенку он тоже подарит ранец. Или не ранец, не суть важно, но, в любом случае, не вертолет.
– Не беспокойся, дорогая моя! Просто сейчас все очень сложно. Тебе надо отдохнуть. Не беспокойся…
Впрочем, не будем о грустном. В конце концов, мы же умеем радоваться тому хорошему, что случается с нами, и даже порой благодарим за это. Иногда. Изредка.
А вот Красная Шапочка не стесняется своих причуд. То весною в течение получаса решила попробовать себя в качестве актрисы
[6], хотя приехала в студию только для того, чтобы взять интервью у известного режиссера Льва Львовича. Затем купила пса, больше похожего на игрушку. А теперь, начитавшись опять глянца, решила забабахать себе тату. Волк ненавидел эти журналы, так, что, когда Дейзик пометил новый Helle как свою собственность, Владимир сделал вид, будто не заметил. Кстати, спася полусумасшедшее существо, в случае с джипом, Волк стал относится к Дейзику с большей симпатией…
– Отдохнуть? Но ведь он пропал! Скажите мне, в этом городе все знают всё про всех, и вдруг теперь неизвестно ни слова ни о нем, ни даже о его отце или матери…
Так вот, начиталась Красная Шапочка глянца и решила увековечить на своем теле не какой-то там завиточек на пояснице или цветочек на щиколотке, а непременно философскую цитату иероглифами из Конфуция или Яня Сюня. И получился у нее конфуз с этим Конфуцием.
– Его матери? – Господин Фахри вздрогнул.
* * *
– А как тебе вот это? – спросила Красная Шапочка, тыча пальцем в планшет, где листался очередной альбомом с татуировками.
– Все, с кем я говорила, ничего не знают! Как такое возможно, что никто ничего не знает? – Неприлично было молодой девушке разговаривать таким тоном с пожилым мужчиной, повышать голос и что-то требовать. Но ей было страшно даже подумать, что Бахман мог оказаться в тюрьме.
Находились они в самом близком к дому тату-салоне. Дейзик, сильно «полюбивший» все издания журналов на глянцевой бумаге, был посажен на диван, а Красная Шапочка, на всякий случай, попросила у тщедушного художника планшет с рисунками, ведь журналы убрали куда-то повыше.
Волку все иероглифы были точно так же, как и большинству населения России, то есть никак. Набор непонятных значков. Волки вообще трудно обучаются иностранным языкам, у них вокабуляторный аппарат
[7] отличается от стандартного человеческого. Владимир знал два языка Homo Sapiens – русский и английский – и по меркам волков считался полиглотом. А уж письменный язык – это вообще отдельная песня.
– Его… семья. – Господин Фахри побледнел и торопливо кашлянул. – С ними все в порядке? Что ты слышала?
Пытался Волк представить себе, что это просто затейливый орнамент, – и не мог. Это буквы, символы, знаки, нечто, что передает информацию. С ним была полностью согласна Мария Ивановна, но у нее именно сейчас появились срочные тайные дела, и отговорить внучку от тату бабушка обещала через пару дней.
В любом сочетании иероглифов есть смысл гораздо больший, чем в отдельных буквах, но Волк его не знал и потому опасался. Неизвестное всегда страшит, а уж неизвестное знание – так вдвойне.
– Ничего! Вот почему я и спрашиваю у вас! – Внезапно Ройе захотелось схватить первую попавшуюся книгу и швырнуть в него. Зачем он морочит ей голову и делает вид, словно не понимает, о чем она просит? Она заговорила снова, уже ровным, спокойным голосом: – Господин Фахри, я знаю, что сюда приходят политические активисты. Мы все знаем, что ваш магазин – безопасная гавань для сторонников Мосаддыка. Что вы распространяете отсюда информацию в Национальный фронт и даже в некоторые коммунистические группы. Прошу вас, скажите мне, что вам известно. Мне важно знать. Я никому не скажу.
Потому Владимир просто пожал плечами.
– Тебе, что ли, все равно? – надула губки Красная Шапочка, и у Волка закружилась голова. Он терял самообладание, когда она дулась, и его магически к ней влекло. – То есть тебе плевать, что это будет написано на мне?! – переживала Оля.
– Ладно, девочка моя. – Господин Фахри помолчал с непроницаемым лицом. – Хорошо. Тебе известно, что полиция приходила и сюда? Не обо всем легко рассказывать. – Он поднял брови. – Говорю тебе – не волнуйся. Просто… доверься Аллаху. Аллах велик.
Волк промолчал в ответ на смешное замечание, но подумал: «Вот как раз не плевать, но я боюсь нарваться на ссору. Я вообще не хочу, чтобы она что-то писала на себе. Информация – это власть; люди это забыли, а мы, волки, хорошо помним».
Конечно, Ройю так ослепила тревога за Бахмана, что она совершенно забыла про опасность, грозившую господину Фахри. Она огляделась по сторонам и убедилась, что их разговор никто не слышит. Шпионы могут быть где угодно. Значит, теперь господин Фахри попал в список врагов шаха? Неужели его допрашивали?
– Так и будешь молчать? – Красная Шапочка продолжала сердиться.
Когда Оленька хочет кого-то достать, она способна вывести из себя трехсотлетнюю ель, а Волк отнюдь не такой деревянный, но стоически сохранял молчание. Не хотел он с ней ссориться, и все тут! Но общение с разгневанной женщиной отличается от общения с полицией тем, что все, что тобой будет сказано, не только может, но и непременно будет использовано против тебя. И отнюдь не в суде.
Господин Фахри наклонился вперед, словно собираясь сказать ей что-то очень важное. Ройя вспомнила свою вторую встречу с Бахманом – когда господин Фахри точно так же наклонился к ней и сказал, чтобы она была очень осторожной. Она попыталась овладеть собственными чувствами, ведь нельзя было утратить доверие собеседника.
– Оля, мне, по большому счету, фиолетово… Выбирай клеймо для себя самостоятельно.
– Серов-Залесский, я, кажется, сейчас обижусь! – Красная Шапочка листала планшет тату-мастера.
Сдерживаясь, Волк процедил сквозь зубы:
– Моя дорогая девочка, – прошептал господин Фахри. – Бахман… занят. Вот и все. И сейчас он не может встречаться с тобой.
– Миленько.
– Миленько?! – возмутилась девушка. – Слушай, Вовчик, если ты думаешь, что мне безразлично твое мнение, то…
– Я его невеста, – возразила она сквозь зубы.
И тут Волк совершил ошибку. В конце концов, он не трехсотлетняя ель, а всего лишь человек, пусть и волкообразный, а человеку, как известно со времен Сенеки, свойственно ошибаться, и даже не один раз.
– Если бы мне было все равно, я вообще сюда не пришел бы и тебя не пустил.
Господин Фахри фыркнул.
…Дейзи, кстати, перед тем, как проказничать, как правило, тяжело вздыхает, и его на этом часто ловят. Так вот, Красная Шапочка так же набрала в грудь воздуха и выдала:
– Все равно. Я уверен, что ты все поняла.
– Ты, Володя, мелкий, мерзкий, ничтожный сексист! Для тебя мои желания вообще ничего не значат! Ты считаешь, что, если родился мужчиной, то имеешь право указывать мне, глупой женщине, ее место посредине между церковью, кухней и не помню, чем там еще! Тебе не нравится, как я одеваюсь, как крашусь, как выгляжу…
– Нет, вообще-то я ничего не поняла.
Как раз наоборот, Волку очень нравилось, но сказать об этом он не смог, поскольку Красная Шапочка не дала ему возможности и продолжила свой монолог.
В его лице что-то изменилось; строгость исчезла. С испуганным видом он обвел глазами свой магазин. Потом вздохнул.
– Я, по-твоему, должна, как омерзительная боди-позитивщица
[8], махнуть рукой на свой внешний вид, только чтобы потешить твое мужское самолюбие! Должна превратиться в клушу-домоседку, забыть о салонах красоты, соляриях, косметике…
– Бахман сказал мне, что ты можешь написать ему в письмах все, что тебе хочется.
Вот на кого Красная Шапочка точно не похожа, так это на боди-позитивщицу. Выглядит всегда так, что ее любимые глянцы, по-хорошему, должны повыдирать друг другу космы в отчаянной борьбе за ее фото…
– Правда? – У Ройи учащенно забилось сердце.
– И прекрати пялиться на мои сиськи!!! – от ее визга вздрогнули даже стекла витрины тату-салона. – Сексуальный шовинист, мужской маньяк…
– Да.
– Наоборот, я – сексуальный маньяк и мужской шовинист и готов тебе это доказать. Пойдем домой? – оправдывался, как мог, Волк.
– Не смей мне указывать! – От резкого замечания Дейзик вжался в диван.
– О’кей, не буду, – согласился Волк и глубже уселся в кресло. – Если тебе мое мнение неинтересно, я помолчу.
Она принялась лихорадочно обдумывать, как наладить обмен письмами. Почему они не могут поговорить? Видно, он где-то скрывается, чтобы избежать ареста.
– Ты можешь хотя бы вразумительно сказать, что тебе не так вот в этих иероглифах? – Пальчик ее тыкался в очередную непонятную хрень, но немного потеряв берсеркской воинственности, девушка снизила тон. – Чем тебе эта надпись не угодила?
– Конечно, тогда я напишу ему.
– Ты же не знаешь, что там написано, – говорил Волк. – А вдруг это какое-то ругательство?
Господин Фахри поправил очки и промолчал.
– Да вот же перевод, – она опять ткнула пальцем в каталог. – Это означает: «Нежная, хрупкая, легкоранимая» – прям как я.
– Угу, – Волк кивал почти машинально. – Точно про тебя. Особенно сейчас, когда Дейзик чуть не описался от страха.
– Господин Фахри? Пожалуйста, дайте мне его адрес!
– Ты что же это, шутить со мной вздумал? – Красная Шапочка опять начала возмущаться, но Владимир пресек это в корне:
– Адрес?
– Ну что ты, ничуть, я правда так считаю. Иди, делай свою татуировку, но, как мы договорились, сначала хной. Кстати, а Лев Львович не возмущался, как Мария Ивановна?
– Вероятно, вы знаете, как с ним связаться? – Она двигалась осторожно, словно по яичной скорлупе, и боялась проявлять настойчивость. Вдруг он откажется от своего предложения…
– Нет, он сказал, что любая татуировка прикрывается гримом, – отвечала Красная Шапочка. – А бабулю я уговорю.
– Ты будешь отдавать письма мне. А я позабочусь, чтобы он получал их.
И тут как раз из кабинета вышел, довольный как поросенок, кругленький мужичок, на предплечье у него красовался тигр с огромной розой в зубах. Когда поросенок увидел Волка, то сначала, перестав улыбаться, отступил на шаг; затем, вероятно, понял, что Серый – не галлюцинация, и миновал его бочком, по стеночке.
– Простите?
Тем временем Оленька нырнула в заветный кабинет, оставляя Волка наедине с его мыслями и с Дейзиком, перебравшимся с дивана на стол в поисках журнальчика.
– Что, милая?
Из кабинета вышел второй клиент – рослый китаец, тигриный зооморф в байкерском прикиде. Все в нем, от банданы, кожаной жилетки и до кожаных штанов, говорило о принадлежности к «Ночным Волкам».
– Но как?
И тогда Волк понял – у него есть шанс:
– Так же, как всегда. У меня есть свои каналы.
«Кстати, чревато оставлять меня с моими мыслями наедине. Я ведь до чего угодно додуматься могу. Вот и сейчас, пока Красной Шапочке на руке возюкали надпись непонятными мне закорючками, я додумался до одной идеи. Остается только ее реализовать».
– Какие каналы? – спросила она, не удержавшись.
Потому, проводив Красную Шапочку в бабушкину квартиру, Владимир оседлал «Герра Хуана», который теперь ночевал в актерском фургончике, перекочевавшем на стоянку под домом, где Волк для него арендовал машиноместо, и отправился к Хирургу
[9].
– Ройя-ханум, как ты думаешь? В этом городе много молодых людей, которые не могут звонить друг другу или встречаться. Как они передают друг другу весточки?
Обнявшись по-байкерски, Серов-Залесский сразу перешел к делу:
– Телеграммами?
– Я видел в клубе китайца из наших…
– Моя милая – в книгах. Они отдают мне свои конверты или записки, и я кладу их между страниц книг. И когда адресат письма приходит за книгой, он «покупает» ее вместе с лежащим в ней сообщением.
– Китайца из наших? – удивился Хирург. – А, в смысле из ваших. Тинг, что ли? Так он же тигр, а не волк.
Ройя обвела глазами магазин, книжные полки. Ей не приходило в голову, что книги можно использовать как средство связи. Люди прятали в них письма, а господин Фахри выполнял роль «почтальона». Ее любимый магазин, где она проводила так много времени, листая книги, внезапно показался ей несколько зловещим. Значит, это не только место, где тайком распространяли политические брошюры и листовки, но и место для тайного обмена письмами?
– Он, прежде всего, ярко выраженный зооморф, – объяснил Волк. – А все зооморфы – братья, так уж повелось. Даже, как выясняется, парнокопытные тоже не дураки.
– Вот бы людям так, – мечтательно заметил Хирург. – Тинг у себя в боксе торчит, готовит коня к очередному байкальскому пробегу. А на кой он тебе?
Не желая терять единственную ниточку, связывавшую ее теперь с Бахманом, она ничего не сказала, лишь тяжело вздохнула.
– В гости пригласить хочу, – честно ответил Владимир, чем, кажется, окончательно запутал Хирурга. – Какой у него гаражный бокс?
– Конечно. Большое спасибо. Завтра я принесу письмо.
Бокс оказался восемнадцатым, то есть неподалеку, а полосатую спину китайского Panthera Tigris Sapiens ни с кем спутать было невозможно.
– Привет, Тинг, – поздоровался Волк.
Тигр выпрямился во весь свой немаленький росточек и пророкотал:
Когда она вышла из магазина на резкий солнечный свет, ей показалось, что город корчился от жары и тревоги. Ходили слухи о возможном перевороте. Теперь многие люди разделяли опасения Бахмана относительно того, что сторонники шаха объединятся с иностранными наемниками и свергнут премьер-министра. Вероятно, Бахман вместе с другими активистами пытались теперь предотвратить этот переворот. Значит, тогда он не арестован, а просто прячется. Конечно же, господин Фахри не смог бы передавать ему письма, если бы Бахман действительно находился в тюрьме. Конечно же, господин Фахри знал больше, чем сказал. Ройе это было абсолютно ясно. Но по какой-то причине он помалкивал. Ну и ладно. По крайней мере, теперь она могла написать письмо. Хотя бы это могла.