— Динамит унюхала! В коробочке динамит! А? Какова Дуся?

Но Медянников не проявил ни малейшей радости. Более того, он превратился в живую иллюстрацию Священного Писания, а именно того места, где описывается Лотова жена, застывшая соляным столпом в окрестностях Мертвого моря. Соляной столп попытался заговорить, но из его горла слышны были лишь невразумительные звуки:

— Э-э-э... Ваня... Христом Богом...—и далее неразборчиво.

— Что с вами? — забеспокоился чуткий Берг, уловив в неподвижности Медянникова все признаки скорого радикулита.

Дуся продолжала атаковать карман с динамитом, что отнюдь не прибавляло Медянникову решимости. По лицу последнего потек холодный пот, состояние стало приближаться к обморочному. Осторожно, одним лишь движением бровей бедолага показал на карман.

— А-а! — весело рассмеялся Берг, доставая из кармана коробочку. — Он же не взрывается!

И в доказательство своей правоты тут же брякнул коробочку об пол. Медянников закрыл глаза и приготовился к мгновенной смерти, а когда открыл очи, Дуся весело носилась по квартире со смертоносным кусочком в пасти.

Евграфий Петрович невообразимо быстро перешел из состояния ступора в состояние ярости, схватил Берга за горло и припечатал его к стене. Дуся восприняла это все как продолжение большой игры и стала в шутку хватать жертву за сапоги.

— Он же не взрывается, — взмолился Берг, пытаясь спасти себе жизнь.

— Зато я взрываюсь! — проревел Медянников и отпустил шею Берга. — Нас ждут на «Арсенале».

— Боевики есть? — вновь ожил Берг, полностью удовлетворенный полевыми испытаниями собаки-сыщика.

— Кусками, — рявкнул Евграфий Петрович. — И не шути так больше с динамитом!

— Дуся! — скомандовал Берг. — Вперед!

Все трое скрылись в темном проеме лестницы.

* * *

На шканцах «Варяга» начался пожар, на который вначале не обращали внимания — не до того было: только что японцы подбили шестидюймовку, почти вся прислуга была убита или тяжело ранена. Затем пожары стали разгораться в совершенно неожиданных местах.

Ревизор Черниловский-Сокол с двумя подручными нижними чинами метался по верхней палубе. Еле успевали потушить в одном месте, как разгоралось в другом. Осколками верхнее платье на мичмане было доведено до состояния одежды опереточного нищего, но милостью Божьей на теле не было ни одной царапины.

На траверзе острова Йодолми два снаряда поколебали решимость командира вести бой до логичного конца. Первый из них попал в трубу, в которой проходили все рулевые приводы, отчего управление крейсером из рулевой рубки мгновенно стало невозможным.

Осколки второго снаряда поразили боевую рубку. Командир капитан Руднев был контужен в голову, а стоявшие по обе стороны от него горнист и барабанщик погибли мгновенно. Ординарца ранило в руку, а рулевого старшину в спину, но оба ранений своих не заметили: все стоявшие в рубке были в крови, своей ли, товарищей ли — разобраться в этом аду уже не было никакой возможности.

Почти теряя сознание, Руднев отдал приказ на выход из боя. Выйти из него можно было только двумя способами: спустить боевой флаг и сдаться либо вернуться в порт Чемульпо и там в спокойной обстановке продумать дальнейшие действия.

В 12.15 развернулись обеими машинами, дали задний ход, показав при этом левый борт неприятелю, чем те незамедлительно и воспользовались. Огонь усилился, и «Варяг» тут же получил.весьма серьезную подводную пробоину. Стала заливаться водой третья кочегарка. Вода подобралась к топкам, поступил приказ открыть аварийные клапаны и стравить пар, чтобы избежать неминуемого взрыва. Вездесущий мичман Черниловский-Со-кол командовал подведением пластыря на пробоину с таким умением, точно всю жизнь занимался подведением пластырей.

Один из снарядов, разрушая на своем пути устоявшиеся мирки, прошел через офицерские каюты, пробил палубу и зажег муку в провизионном отделении. Этого ревизор стерпеть не смог, бросил пластырь на надежных людей, взял себе в подмогу старшего боцмана и храбро ринулся спасать урожай. Оттуда оба выбрались полностью в муке, как два клоуна в цирке, и пахнущие свежевыпеченным хлебом.

Огонь японцев стал опасен для иностранных кораблей, и командир «Тэлбота» даже сыграл боевую тревогу, готовясь дать предупредительный выстрел по «Асаме». Но такие меры не потребовались. В 12.45 японцы прекратили огонь.

Неожиданно стало тихо, лишь под тремя палубами как ни в чем не бывало продолжали работать судовые механизмы и винты за кормой все так же ритмично взбивали пену кильватерного следа.

Всего через четверть часа «Варяг» отдал якоря на месте своей прежней спокойной стоянки, но теперь вид его был ужасен. Почти все орудия вышли из строя, обнаружилось еще около десятка мелких подводных пробоин. Руднев приказал осмотреть корабль, потому что часам к четырем ожидалась повторная атака японцев. Иностранные корабли были готовы уйти из бухты, тем не менее все прислали шлюпки с врачами и санитарами. Началась перевязка и эвакуация раненых.

Бесполезная канонерка «Кореец» приплелась и уныло встала рядом. На ней не было ни царапины, ни одного раненого. Капитан «Корейца» прибыл с рапортом, и тут только Руднев осознал, какую глупость он совершил, поддавшись ложному чувству товарищества.

Времена героической фразы «Сам погибай, а товарища выручай!» закончились уже несколько жизней назад. Говорили же молодые офицеры: надо бросить «Корейца» как никчемную ношу, пересадить весь его экипаж на «Варяг» и ночью, в самый высокий прилив, драпать мимо японской эскадры, да не по фарватеру, а по мелким местам и узкостям! Скоростью «Варяг» превосходил всех япошек, штурмана на нем отличные. Можно было увлечь пару крейсеров в погоню, а потом дать им дрозда в чистом поле, где все шансы были у русского крейсера...

Но после драки кулаками не машут, и Руднев, стоя на мостике, заикаясь и подергивая от контузии головой, принимал доклады от офицеров. Он уже и сам понимал, что ловить в порту нечего. Продолжение боя могло стать самой позорной страницей в его послужном списке. Один офицер погиб, трое ранено, тридцать восемь нижних чинов пали смертью храбрых, не успев даже понять, какую храбрость они проявили за час кровавой бойни.

Лишь Черниловский-Сокол, переодевшись в чистое и целое платье, ходил по кораблю гоголем и вписывал свои пожарные подвиги в вахтенный журнал, не преувеличивая, но и не преуменьшая заслуг перед отечеством.

Когда Руднев глухим и сиплым голосом приказал экипажу покинуть корабль, многие заплакали. Ревизор в пылу служебного рвения даже попытался организовать спасение уже однажды спасенной муки, но благословения не получил и тоже заплакал от огорчения.

Первой мыслию Руднева была, конечно же, мысль о взрыве. Тогда «Варяг» будет уничтожен наверняка. В ином случае его смогут поднять и обратить против своего же отечества, чего допускать было нельзя ни в коем случае. Но командир французского «Паскаля» от имени всех коман-диров попросил не взрывать корабль, справедливо опасаясь детонации погребов и последующей опасности для всего порта и судов.

Напрасно старший артиллерист умолял Руднева дать приказ о взрыве: он сделает все так тихо и хорошо, что ни одна крыса у этих лягуш-коедов-французов даже и не пискнет! Руднев, понимая, что теряет управление и может каждую секунду потерять и сознание, тихо проговорил артиллеристу:

— Петр Евдокимович, не мучайте меня... Трюмных механиков ко мне...

Оставшаяся в живых команда покидала крейсер. Взяли с собой только самое необходимое: вахтенные журналы, иконы и личные вещи в малых чемоданах. Офицеры, занятые эвакуацией и подготовкой к затоплению, вообще ничего не успели захватить. Только забежали товарищи в каюту графа Нирода и захватили парадный мундир мичмана — вручить невесте последнюю память. Кольцо с руки мичмана решили не снимать.

На шлюпках по договоренности пошли к французам, англичанам и итальянцам. Американцы извинились, но принимать людей с тонущего крейсера отказались, ибо не получили разрешения от своего морского министра. Тот рассудил по-американски здраво: русские далеко, Аляску у них купили, так что больше толку с них никакого, а с японцами Америке еще жить и жить в мире да согласии.

Старший и трюмный механики вместе с хозяевами отсеков открыли все возможные клапана и кингстоны. Началась реализация известной школьной задачи: имеются трубы А, Б, Ви так далее... Бассейн должен был заполниться часам к шести, не ранее. Все сели в шлюпки и отвалили, истово крестясь на крейсер, как на родного отца, преданного детьми и оставленного умирать в страшных муках. Он уже заметно кренился на левый борт. Плакали все без исключения, некоторые в первый и последний раз в своей суровой мужской жизни...

Капитан Руднев в сопровождении старшего боцмана Харьковского лично обошел все уцелевшие помещения, чтобы убедиться, что никого не забыли. Он вспоминал свой первый обход корабля в качестве командира. Тот же боцман сопровождал его в той гордой инспекции, когда сердце радостно замирало: каким прекрасным кораблем он будет командовать, какие чудные люди у него в подчинении!

Все это осталось в прошлом, чудовищные металлические раны отверзлись по всему корпусу, отовсюду несло запахами войны — горелой краской, смертным потом и кровью. Сил смотреть на все это не оставалось, но смотреть надо было.

Закончив обход, Руднев подошел к штормтрапу, последние ступеньки которого уже глубоко погрузились в нежно-зеленую послеполуденную воду. Двое матросов баграми одерживали командирский катер, сиявший полированным красным деревом и чищеными бронзовыми дельными вещами. Катер во время боя стоял на своем штатном месте по правому борту и остался целехонек.

Руднев спустился по трапу и застыл. Крайняя тиковая ступенька то уходила в воду, то обнажалась. Боцман осторожно тронул капитана за шеврон:

— Владимир Федорович, пора... — и, как маленького упирающегося ребенка, стал теснить к борту катера.

Руднев покорно зашел на катер и только там потерял сознание.

Командор Фрэскотт собственноручно записал в бортовой журнал: «6 часов 10 минут пополудни “Варяг” затонул». Пошел в свою каюту, в одиночестве налил себе стакан шотландского виски (он был патриот Шотландии), выпил залпом и сел писать отчет о произошедшем бое в адмиралтейство.

ГЛАВА З. СТРАННОСТИ АНГЛИЙСКОГО БРАКА

На Николаевский вокзал прибыл утренний из Москвы. Парочка филеров лениво наблюдала за редким потоком пассажиров. Если бы Евграфий Петрович не отсыпался после бессонной ночи, проведенной на «Арсенале», эта парочка имела бы бледный вид — настолько небрежно и неталантливо они изображали из себя случайных зевак.

Из купе первого класса носильщик вынес несколько щегольских, типично английских баулов, вслед за баулами на перроне появились и хозяева багажа — двое молодых супругов, общавшихся меж собой на языке Шекспира. Впрочем, тут же выяснилось, что англичанин из них всего один — муж. И ежу было ясно, что он не русский: тонкое породистое лицо кельта с узким изящным подбородком.

В угол рта англичанина была воткнута прямая трубка, тотчас же исторгшая из себя клуб ароматнейшего дыма. Англия-с!

Жена была хороша полным отсутствием костистой великобританской породы — то ли парижанка, то ли украинка, то ли одесситка. Маленькая, с огромными черными глазищами, тонкой талией и белоснежной кожей. И без того красивую головку венчала громадная шляпа, колыхающая в такт походке черными страусиными перьями.

— Супруги-с! — шепнул проводник любопытствовавшему филеру. — Она кафешантанная певица из «Буффа»-с, а он коммивояжер по велосипедовым делам-с!

Велосипеды быстро входили в моду, лучшими марками являлись английские «Дуке» и «Скотт», посему подозрения парочка не вызвала. Тем более что английский господин был по-спортивно-му ловок и хорош. Изысканные гости столицы отбыли на Большую Морскую, в отель «Франция», о чем и была сделана запись в книжечку.

Прибыв в гостиницу, парочка тотчас же потребовала себе номер с видом на площадь, горячую ванну и завтрак в номер, причем заказ был сделан певицей надлежащим тоном с обещанием швырнуть поднос в лицо гарсону, ежели что-либо малейшее будет сделано неподобающим образом. То есть по всему было видно: гость своенравный, но богатый и понимающий толк в хороших манерах.

Все это время господин безмятежно пускал клубы дыма и любовался величавым видом из окна. Направо золотилась громада Исаакиевского собора, вдоль по Большой Морской по-утренне-му неторопливо плыли экипажи. Полное отсутствие велосипедистов не вызвало у господина профессионального оживления, что можно было списать на утомительное путешествие.

Когда все требуемое было налито и доставлено, оплачено щедрыми чаевыми и дверь номера закрыта изнутри, случилось чудо: господин всего за несколько мгновений овладел русским языком, причем проделал это без малейшего затруднения, точно от самого рождения владел им в совершенстве. Впрочем, так оно и было.



ДОСЬЕ. САВИНКОВ БОРИС ВИКТОРОВИЧ.

Из потомственных дворян. Родился в 1879 году в Варшаве, в семье юриста. Бывший студент юридического факультета Петербургского университета. Исключен за участие в студенческих беспорядках. Вначале примыкает к социал-демократам «экономистам», затем к социалистам. В 1901 году арестован и сослан в Вологду, где переходит на позиции эсерства. В 1903 году бежит за границу, где предлагает свои услуги в святом деле террора. Член Боевой организации, заместитель Азефа. Партийная кличка «Викентий».



Дора Бриллиант, сняв блестящий наряд, превратилась из кафешантанной певички в задумчивую тургеневскую девушку.

— Я приму ванну и лягу спать. Викентий, помогите расстегнуть крючки.

Она повернулась к Савинкову спиной. Тот, нимало не смутившись и не выпуская трубку изо рта, проделал привычную для любого джентльмена процедуру и продолжил осмотр местности, окружающей Мариинскую площадь. Затем уселся в кресло и стал просматривать утренние газеты, предусмотрительно захваченные Дорой из холла гостиницы.

В империи все дышало начавшейся войной. Извещалось о подлом и вероломном нападении превосходящих сил японцев на русский крейсер «Варяг» и канонерку «Кореец». Гордый «Варяг» не сдался врагу и предпочел смерть позору плена. «Кореец» был взорван и последовал за старшим товарищем.

Море кипящей типографской краски было вылито на головы тупоголовых япошек-макак. Казалось, еще несколько дней — и наши доблестные православные воины доберутся до них. Воевать с макаками журналисты собирались не более месяца. Два месяца считалось среди них трусостью, а три — чистым предательством в пользу японцев.

Савинков с презрительным удовольствием просмотрел все это. Он считал патриотизм последним прибежищем идиотов и был в идеале человеком вселенной (где хорошо — там и родина). Однако мешало одно обстоятельство: ему везде было плохо, на родине — тем более. И эту ситуацию он собирался поменять в корне. Далее изменение мира следовало продолжать все по той же схеме. Лично он сам не возражал стать мировым диктатором — если попросит благодарное человечество.

Посвежевшая после ванны Дора появилась в гостиной, облаченная в пеньюар. Влажные волосы были укутаны в полотенце.

— Викентий, советую принять ванну. Вы просто воскреснете, — сказала она и удалилась в спальню, на ходу вытирая волосы досуха.

Савинков подумал и согласился. Все-таки им надо будет изображать мужа и жену в течение месяца, а то и поболе. Избегать каких-либо семейных удовольствий — ванны, туалета, совместного нахождения в замкнутом пространстве — невозможно. Это будет выглядеть чрезвычайно глупо и поставит под удар все задуманное. Играть роль мужа надо достоверно, вплоть до... Деталей он сам себе уточнять не стал. Как получится. Главное — революция, все остальное — побоку. И он пошел в ванную комнату.

Ожиданий лжеангличанина она не обманула. Чуть желтоватая раковина ванны, выточенная из большой глыбы итальянского мрамора, на четырех львиных, ножках стояла посреди теплой комнаты. Вода еще пенилась от тех солей, которые Дора щедро посыпала в воду. Пахло морем, свежестью и присутствием молодой, красивой женщины.

Савинков разоблачился и с удовольствием посмотрелся в большое туалетное зеркало. Строен, красив, подтянут. Ни капли лишнего жира, голоден до жизни, точно хорошая борзая перед охотой на крупного зверя. Он погрузился в еще горячую воду, положил под голову сложенное вчетверо полотенце и задремал коротким расслабляющим сном.

Точно в туманной картине ему предвиделась картина казни Плеве. Вот министр выходит из своего дома, вдыхает свежий утренний воздух и останавливается. Вот кто-то (не сам Савинков) кидает ему под ноги бомбу. Министр окутывается клубом белого дыма, далее картина становится неясной.

Савинков очнулся, мотнул головой — померещилось! — и продолжил очищающие водные процедуры. Дора права, после российских дорог ванна кажется обретенным раем.

В темно-зеленом шелковом халате он сел в кресло у окна, налил из кофейника в чашку белого фарфора холодный кофе и, смакуя его маленькими глотками, стал вновь рассматривать Мариинскую площадь, уже наполненную гуляющими с детьми мамками, гувернантками и гувернерами.

Быть революционером ему нравилось более всех профессий на свете. Много думать, много чувствовать, разъезжать не обремененному ничем по всему свету, нигде не показывать своих истинных намерений и влиять на ход большой истории малыми, но точными ударами в нервные общественные узлы и сплетения, как оса, одним ударом парализуя жертву многим более себя,— вот удел настоящего мужчины!

Ну а если придется проиграть, то он всегда будет хозяином своей жизни и никому не позволит командовать ею помимо собственной воли. На такой случай Савинков всегда имел при себе запас цианистого калия, вполне достаточный для того, чтобы быстро уйти из мира сего, прихватив за компанию изрядное количество друзей или врагов — меж ними он не делал большой разницы. И те, и другие были простыми картами в его колоде. Тасовать же эту колоду он предпочитал сам, и только сам.

Допив кофе, в прекрасном расположении духа он вошел в спальню. Шторы были чуть прикрыты, поэтому в ней было светло, но неярко. Более чем достаточно для короткого дневного сна. Постель была одна, но вполне широкая для того, чтобы на ней разместились, не мешая друг другу, пары три, не менее.

Дора дремала с полузакрытыми глазами, полностью покрытая пуховым одеялом. Волосы черной волнистой короной возлежали на подушке.

— Куда же вы пропали, Викентий? Я чуть было не заснула, ожидая своего супруга, — с чуть заметной издевкой проговорила Дора, не открывая глаз. — Как верная жена, грею, грею место, а он все не идет...

Откинув одеяло, она скользнула на свою холодную половину.

Савинков усмехнулся: Дора лежала нагой и не стеснялась своей наготы, потому что красота ее от этого ничуть не страдала, а только еще более выигрывала. Он сбросил халат на толстый ковер (ноги утопали в его ворсе по щиколотку) и присел на край супружеского ложа, внимательно рассматривая тело будущей боевой супруги. Дора тоже шевельнула ресницами, приоткрыв глаза. Они не торопили друг друга. Впереди была вся короткая жизнь.

Дорина ступня была узкой, но не крохотной. Каждый сустав был тщательно вылеплен. Такую ступню художники называют «скульптурной» и часто используют как модель для рисунков на библейские темы. Большой палец веками ношения сандалий из грубой буйволиной кожи чуть отделен от остальных, но не по длине — второй палец превосходил большой и задавал рисунок всей остальной четверке. Сквозь белую кожу на подъеме стопы чуть голубели кровеносные сосуды, оплетавшие тонкую породистую щиколотку и исчезавшие чуть выше.

Подошва и кончики пальцев розовели точно как на картинах эпохи Возрождения, кожа на них была мягкой и нежной, без малейшей загрубелости. Савинкову захотелось потрогать подошву, но он удержался, чтобы растянуть это чувственное удовольствие.

Икры у Доры не выделялись упругими мускулистыми комками. Такие комковатые икры были у первой савинковской женщины, и у второй, и у третьей... Здесь присутствовала тонкая бедуинская кость жительницы пустыни, на эту кость напластованы мышцы, и все это заключено в футляр из нежной женской кожи. В отличие от подошв цвет здесь менялся от нежно-сливочного до белоснежного.

Колено было не круглым, а удлиненным, точно неведомый плод с божественного дерева. Савинков подивился разгорающейся в нем страсти. Такого он давно в себе не наблюдал, даже при встречах с опытными парижскими красавицами, коих он уже за красавиц и не держал. А перед ним лежала красавица, богиня террора и смерти. Он даже задохнулся от радостной мысли, что это сама смерть в прекрасном обличии явилась перед ним. Его возбуждение только усилилось.

Бедра в сравнении с голенью были неожиданно широки, но не до безобразия, а до форм классического греческого кувшина. Все дуги и поверхности бедер и лона плавно перетекали друг в друга, без малейшего указания на таившийся под ними грубый костяной скелет. У этой женщины скелета не было, она в нем просто не нуждалась.

Чтобы не взорваться и не броситься к предмету своих вожделений, Савинков прилег рядом, но на небольшом отдалении, и понюхал прядь волос, разметавшихся по подушке. Волосы пахли фиалковой водой, и запах этот успокаивал.

Он ощутил сухость в горле, захотелось пить, но это была не та жажда, которую можно утолить водой или кофе. Приподнявшись на локте, он с любопытством первооткрывателя неведомой ранее страны прикоснулся к шее. К его удивлению, она не поражала длиной, скорее формой и плавным переходом в узкие, но сильные плечи. Из большого опыта наблюдательного человека Савинков знал, что очень длинная женская (да и мужская) выя всегда сопровождается удивительно короткими и вульгарными ногами, поэтому, увидев истинную Дорину шею, он с удовольствием отметил правильность своих многолетних анатомических наблюдений. Только сильные плечи могли вынести тяжесть полных грудей, которые сейчас, когда их обладательница лежала навзничь, должны были бы по своей нежной природе растечься по телу, представляясь двумя небольшими курганами, мечтой археолога-любителя, тщетно возжелавшего найти в них какие-то сокровища. Однако они стояли гордо в своем двойном одиночестве, увенчанные небольшими твердыми сосками в форме чуть недозрелых клубничек, которые рвать еще рано, но любоваться ими уже можно.

Савинков понюхал и эти клубничники. Действительно, пахнуло ягодами. Он даже лизнул ближнюю к себе, но вкуса не уловил, так что дальнейшую дегустацию отложил на потом.

Дора не шевельнулась, не издала ни звука, только дрогнули длинные ресницы.

Оставив в покое соски, он скользнул ниже, к плоскому, как у подростка, животу. Маленькой раковиной посреди морского дна таился девичий пупок. Такое трогательное зрелище не могло пройти мимо внезапно развеселившегося мужского взора, и Савинков кончиком языка приветствовал ту самую заросшую нежной кожицей дырочку, через которую питался еще не родившийся и не обретший пол ребенок.

И вновь Дора осталась недвижимой и спокойной. «Может, она заснула?» Савинков бросил взгляд на ее глаза. Нет, они внимательно и покойно следили за всеми его движениями.

Покончив с животом и сказав ему мысленно «до свидания», он двинулся дальше и совсем неподалеку наткнулся на нечто заставившее его замереть в восторге. Такого в своей мужской жизни он еще не встречал. Это было...

* * *

На доклад к министру Путиловский и Лопухин, директор Департамента полиции, приехали загодя.



ДОСЬЕ. ЛОПУХИН АЛЕКСЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ.

1864 года рождения. Из дворян. Окончил Московский университет, юридический факультет, кандидат правоведения. С 1886 года служба по судебному ведомству. С 1889 года - прокурор Московского окружного суда. С 9 мая 1902 года - и. о. директора Департамента полиции; с 6 мая 1903 года - директор Департамента полиции.



— Павел Нестерович, а что там взорвалось на «Арсенале»? — нервно меряя шагами ковер в приемной Плеве, поинтересовался Лопухин. — Ходят какие-то совсем уж страшные слухи!

— Мне поздно вечером позвонили, я отправил Берга и Медянникова.

Путиловский на секунду оторвался от бумаг, которые он дописывал ночью, вложив туда немало мудрых философских мыслей от Франка. Последний мог об этом только догадываться, ибо его же идеи сразу секретились и становились достоянием узкого круга лиц, куда сам изобретатель этих идей допущен не был.

— А что этот Берг, он понимает толк во взрывах? Не молод ли?

— Ваше превосходительство, на сегодняшний день это самый проницательный специалист в расследовании причин всякого рода взрывов и пожаров. Дельнее его нет во всей России. А может, и во всем мире.

— Похвально, похвально, — успокоился Лопухин, но нервничать не перестал. Всякий визит к министру для подчиненных есть экзамен.

Тут вышел секретарь:

— Господа, его превосходительство ждет вас.

Лопухин, как первый ученик, вызванный к доске, мгновенно успокоился и бодрым шагом пошел к месту казни.

— У вас полчаса, — сухо отметил Плеве, всем своим видом показывая государственного человека, чье время на вес золота или даже бриллианта.

Путиловский, зная педантичность министра (Плеве был литовец по отцу и поляк по матери), приготовил булавку и петельку заранее, быстро вывесил плакат и вооружился указкой.

— Я сразу приступаю к статистическим данным по всей России в целом, по губернским городам, по Москве и столице в отдельности. Красным цветом выделены данные партии социалистов-революционеров, они занимают по всем графам первые места. Синим цветом — террористические акты социал-демократов. Черным — анархисты и прочие малозначащие террористические группы. Как видите, все цифры показывают тенденцию к увеличению террористической активности. Особенно в части, касающейся убийств чиновников всех рангов и экспроприаций денежных средств из банков, как частных, так и государственных.

Лопухин горестно вздохнул: не далее как третьего дня поступило сообщение о крупной экспроприации в Тифлисе. Разобрать в отдельности, кто кого чем убил и за кем бежал с целью помешать унести награбленное, не было никакой возможности: особенности грузинского менталитета превратили донесение в юмористический рассказ для журнала «Осколки».

Для перевода пришлось пригласить настоящего грузинского князя, чистокровного тифлисца. Князь смог в пять минут грамотно изложить подоплеку всего произошедшего, а потом целый час вместо гонорара рассказывал сказки старого города, запивая их вином, принесенным с собой. Голова после этого у Лопухина побаливала.

Плеве встал из-за стола и подошел к плакату поближе (он был близорук, но очков не носил и скрывал свой дефект). Прищурясь, он стал брезгливо рассматривать цифры. На это время Путиловский деликатно, чтобы не смущать начальство, смолк. Затем Плеве посмотрел на Путиловского и неожиданно спросил:

— Мы ведь с вами вчера встречались в балете?

— Так точно, ваше превосходительство!

Путиловскому захотелось встать в первую позицию, но усилием воли он удержался: министр просто мог его не понять, хотя балетоманы именно так приветствовали друг друга, правда в неофициальных ситуациях.

— Карсавина прелестно танцует, не правда ли? — задал риторический вопрос Плеве и вернулся в свое кресло.

Лопухин мысленно перекрестился, думая, что самое страшное позади и сейчас все начнут говорить о балете. Но Путиловский не стал хвататься за соломинку:

— Она еще молода, у нее все впереди. Итак, я, с вашего разрешения, продолжу.

И он стал разъяснять министру внутренних дел тонкости террористических актов, проводить сравнительный анализ деятельности различных боевых групп в провинции и в столице. Лопухин слушал внимательно, хотя всю статистику знал не хуже Путиловского, но в первый раз он увидел развернутую картину надвигающегося террора, и эта картина его не радовала.

— Обращает на себя внимание тот факт, что эти провинциальные группы не двигаются ни в Москву, ни в столицу, хотя ясно, что наибольшая концентрация денег и чиновников именно в этих двух городах. Почему так происходит?

— В них сильна полиция! — вставил свое слово директор Департамента.

— Выскажу соображение, что это не совсем так. При нынешних методах конспирации проникнуть в столичный город не есть большая проблема. Более того, именно под крылом у полиции и Охранного отделения можно беспрепятственно проводить серийные теракты. Лично я со своими людьми неоднократно наблюдал безалаберность и отсутствие профессиональной охраны при проведении официальных мероприятий, на которых более всего и возможен теракт. Я полагаю и готов далее доказывать, что есть некая могущественная сила, которая, препятствуя проникновению мелкой террористической швали, тем самым создает плацдарм для так называемого «центрального террора», направленного исключительно против первых лиц государства. Эта сила — Боевая организация социал-революцион-ной партии.

Наступила томительная тишина. Путиловский поставил логическую точку:

— При ее участии возможны также акты против членов августейшей семьи.

— Чепуха! — взорвался Плеве. — Я не верю в ваших революционеров! Какие партии? Где они? Жалкая кучка инородцев, которых надо приструнить со всей силой вашего полицейского аппарата!

— Однако ваш предшественник, — не выдержал Лопухин, — ваш предшественник пал жертвой именно этой самой Боевой организации.

— Он пал жертвой собственной неосторожности и глупости! В него стрелял сын народовольца. Я лично уничтожил эту хлипкую организацию еще двадцать лет назад. Одними жесткими мерами. — Плеве всем телом повернулся к Лопухину, вперив взгляд в его побледневшее лицо. — Тогда я, я был директором Департамента полиции! А вы разводите всякие мерихлюндии с рабочими! Наши солдатики в Маньчжурии япошек щелкают как куропаток, а вы в тылу миндальничаете. Рабочие кружки! Чаепития! Зубатовщина! Надоело! Дело надо делать! Все. Вы свободны, господа.

Покинув кабинет, обескураженные Лопухин и Путиловский отправились в свой родной Департамент.

— Павел Нестерович, не переживайте! Может, в действительности не все так страшно, как вы расписали, — успокаивал Лопухин. — Наше доверенное лицо в эсеровской верхушке уверяет нас, что в ближайшее время никаких действий против царской фамилии и членов правительства не планируется. Гершуни далеко, на акатуйской каторге, равных ему организаторов террора не видно даже близко. Все будет хорошо! Началась война, в стране растет патриотизм. Представьте себе, даже самые заклятые враги существующего порядка стали на сторону нашей армии! У эсеров сейчас не на кого будет опереться.

Путиловский, нервно куривший папиросу, сухо рассмеялся:

— А если мы проиграем войну?

— Господи, Павел Нестерович! Типун вам на язык! Да как вы можете такое говорить! Надеюсь, вы не японский шпион? Ха-ха, извините за сравнение!

— Говорить можно все. Представьте себе невозможное: мы проигрываем русско-японскую войну. Что тогда с революционным движением? Куда оно идет?

Он повторял в точности рассуждения Франка о вреде маленькой победоносной войны, которая внезапно оборачивается поражением. Лопухин пожал плечами:

— Ну... если только отвлеченно... Если проиграем — будет... будет плохо.

— Не плохо, а очень плохо! Уровень народных чаяний сейчас высок как никогда, все ждут чего-то лучшего. Но если они обманутся в своих ожиданиях, начнется поиск виновных. И искать будут не у нас с вами! Искать будут на самой вершине, вплоть до государя. Вы понимаете, что такое русский бунт? С кого все спрашивают на Руси? Кого кличут выйти на крыльцо?

Мимо, точно специально, промчался царский выезд, сопровождаемый шестеркой летучих кирасир на крупных вороных конях. Занавески в карете были задернуты, но по времени и сопровождению Путиловский понял: государь возвращается в Зимний. Что-то не совсем ладно на Дальнем Востоке...

— Успокойтесь и работайте. Подкорректируем вашу деятельность, все будет хорошо. — Лопухин поощрительно похлопал Путиловского по плечу. Тот панибратства не любил, но на сей раз сдержался, — Кстати, направьте своего гениального пожарного поручика на бал в дом баронессы Кноритц. Там в прошлый раз был пожар, так пусть хоть проинструктирует. И заодно присмотрит.

А в это время в приемной министра его секретарь, Константин Ефимович Пакай, несколько месяцев назад замеченный Плеве в Департаменте полиции и переведенный за усердие в Министерство, высунув кончик розового язычка, с усердием копировал данные и выводы Путиловского прямо с плаката на отдельный листок бумаги. Делал он свою работу быстро и качественно, как и все, за что брался. Прошло не более пяти минут — и бумага была сложена в отдельный конверт с заранее записанным, ничего не говорящим постороннему лицу адресом. Конверт передан с посыльным в экспедицию, сложен вместе с сотнями других похожих министерских писем и отослан по адресу.

Схема, которую придумал сам Пакай, была очень простой. Никому и в голову прийти не могло, что секретные сведения могут таким мака-ром пересылаться из Министерства в любую точку империи. Или, как в вышеописанном эпизоде, за границу. Конверты с грифом «Министерство внутренних дел» в «черный кабинет» не поступали, там хватало работы и без этого. Все гениальное просто, но ведь и все простое — действительно гениально!

* * *

...Это было лоно. Оттого что щека Савинкова при повороте головы прижалась к плоской пустыне живота, взгляд его исказился до такой степени, что ему представилась действительная пустыня, безжизненная и горячая, по которой бредет он сам, лишенный влаги путник. Он чуть смежил веки, чтобы нереальность воображаемого стала более реальной. Помогло. Он ползет, умирая от жажды... Силы на исходе, и подняться ему, видимо, уже не придется. Вокруг, куда ни бросишь взгляд, плавные барханы, сотканные из песчаного шелка. Ни травинки, ни кустика.

Чуть приподняв голову, путник видит вдалеке привычный сознанию мираж-оазис, которому он не верит, потому что грезил о нем постоянно последние — действительно ли последние? — дни бесконечного путешествия-умирания... Никакой надежды у него не осталось, но инстинкт обманывается и на этот раз. Может, это реальный оазис и он спасется, потому что растительность уж очень густая и животворящая. Никогда еще он не видел таких богатых оазисов, хотя путешествует в подобных краях не первый год. Из последних сил он ползет по миллиметру вперед, все ближе и ближе. И чудо свершилось: это не мираж, это реальность.

Вот уже пальцы коснулись первых жестких кустиков, чуть простирающихся за четко обрисованную линию лона. Белая пустынная кожа — и пышная растительность, под которой не видно ни пяди земли... Очертаниями сей обманчивый мираж напоминает переплетения мельчайших черных лиан-волосков, пробиться сквозь которые, на первый взгляд, невозможно. А ведь он должен найти источник, припасть к нему и напиться за несколько дней страданий, напиться на несколько недель вперед, ибо такого оазиса он уже может и не встретить, а пустыня так велика и безгранична, что никто из вступающих в ее пределы не может знать ни цели, ни окончания своего путешествия...

Он закрыл глаза, не веря обретению сиюминутного счастья. В пустыню пришла ночь, целительная и прохладная. Уже на ощупь, одним лишь средним перстом он стал шарить в диком кустарнике, чуть колючем и непролазном, пробираясь все глубже и глубже, не находя в нем протоптанных дикими зверями дорожек (хотя пахнуло зверем) и радуясь своему неявному первопроходчеству.

Наконец он набрел на то, что искал. Заросли расступились, и перед ним, вернее, перед его единственным пальцем, куда сейчас устремилось все его существо (он превратился в один большой средний палец, мыслящий и чувствующий, а тело существовало при нем просто как источник жизни и способ движения по направлению к искомому), открылась расщелина, куда и были направлены все его поползновения, сухая и горячая по краям. Он продвинулся чуть дальше и ощутил всем своим покровом целительную близость влаги. «Спасен!» — молвило все его существо и перевело дух. В благодарность за реальный мираж он поцеловал спасительный, пахнущий диким зверем кустарник, ощущая во рту колючую сухость его неломких веточек и нежную головку похотника.

В пустыне все молчало и не двигалось. Боясь неожиданного нападения, он медленно, одним только кончиком пальца стал проверять края, боясь раньше времени соскользнуть и упасть внутрь. Вот более глубокие слои переходят во влажную пещеру, узкую и непроходимую. В благодарность он второй раз припал к пустыне. Тишина. Можно двигаться глубже. И он пополз, весь превратившись в палец-змею.

Достигнув какой-то чувственной точки, он почувствовал первые тревожные толчки, предвестники телотрясения. Пустыня постепенно стала преображаться, на ней возникли складки, новые рельефы, и чьи-то нежные руки изгнали его из рая-оазиса и опрокинули на барханы прохладных простыней.

— Не торопитесь, — шепнул из ночи женский голос, и тонкие пальцы прикрыли готовящиеся открыться веки.

Он покорно застыл, распластавшись иной пустыней перед новым путником, тоже потерявшимся и идущим той же дорогой к неведомому, но спасительному оазису.

Точно прочитав все его мысли и ощущения, она тронулась в дальний путь, повторяя все его мельчайшие повороты, поцелуи и прикосновения.

От легких укусов сосков он чуть вздрогнул, но остался лежать недвижимым, повторяя и ее реакции на неведомое. Она припала к его животу, плоскому рельефу атлета, острым язычком проникла в первородную впадину отсохшей пуповины и двинулась вниз, к разделяющимся бедрам, ожидая там увидеть оазис, но уже свой.

Теперь он переселился из пальца в ее тело, в ее глаза и губы и стал предвидеть все ее ощущения, особенно когда почувствовал, что в его оазисе, пусть кустарник и победнее, но растет гордость пустыни, великолепная в своем одиночестве финиковая пальма, готовая накормить страждущих сладкими плодами, произрастающими глубоко под землей. Пальма росла и крепла ежесекундно, животворящим столпом возвышаясь над окружающей пустыней, главою непокорной, казалось бы, привлекая ее внимание... Но нет, путешественница была не менее опытна, нежели он сам. Она бродила кругами вокруг пальмы, делая вид или просто не видя той цели, к которой стремилась. Такое кружение не могло пройти незамеченным, и он попытался привлечь ее внимание, сдвинув все тело в сторону ее тела. Но тщетно. Сейчас все решала она сама и его движения в расчет не принимались.

Устав ждать, сладкоплодоносящее древо жизни поникло вершиной и стало опадать раньше времени, не дождавшись плодов. Наступила осень, листья пожухли и опали. Ствол усох, вершина совсем почти вернулась к прежним очертаниям. И тут женщина оказала первые знаки внимания заброшенному растению. Скорее всего она ждала именно такой минуты, когда гордое древо склонит перед ней свою вершину. Повинную голову меч не сечет, и первые ласковые поцелуи показали правильность выбранного пути смирения и покаяния. Она ласкала поникший ствол короткими прикосновениями влажных губ, отчего буйная страсть ушла, впиталась в песок, и осталось лишь нежное чувство к женщине, названной другими, чужими людьми его женой...

Действительно вначале всегда слово. И это слово начало действовать давно, как только ему сказали: «Она твоя жена» и забыли про это. И он забыл. Подумаешь, какая малость по сравнению с тем, что им предстоит совершить вместе! А на самом деле это все было придумано только для того, чтобы сейчас они стали мужем и женой, Адамом и Евой, родителями Каина и Авеля. Только вот кто был первым, он запамятовал. Кажется, Каин. Ну что же, они готовы сотворить Каина, и Авеля, и Сима, и длинную череду других мужчин и женщин. Силами чресел своих.

Плотское желание впиталось в песок. Она это почувствовала, она к этому и стремилась. Вот теперь пришло желание духовное. Она легла рядом. Он зарылся губами в ее черные волосы, нащупал губами розовую раковинку уха и стал тихо-тихо шептать туда заветные слова, которые еще никому не шептал:

— Когда безгрешный серафим взмахнет орлиными крылами, небесный град Иерусалим предстанет в славе перед нами. Ни звезд, ни солнца, ни луны, светильник града — Ангел Божий... У городской его стены двенадцать мраморных подножий. Смарагд, и яспис, и вирилл, богатствам Господа нет счета... но сам архангел Гавриил хранит жемчужные ворота... Я знаю: жжет святой огонь, убийца в град Христов не внидет, его затопчет Бледный конь и царь царей возненавидит...

Она безмолвно покрыла его лицо тихими нежными поцелуями благодарности. И стало им хорошо. И заснули они в объятиях друг друга, муж и жена, так и не познавшие друг друга в первый день творения.



ГЛАВА 4. БАРСКАЯ НЕМИЛОСТЬ

Усталые, но довольные Медянников и Берг спешили на службу. Бессонная ночь, проведенная в трудах праведных на месте взрыва в «Арсенале», быстрое разоблачение причин и виновников взрыва наполняли их души радостью и согласием. Они успели прихватить пару часиков сна в кабинете управляющего заводом, там же плотно позавтракали на счет все того же управляющего, написали соответствующие бумаги, где сам взрыв усилиями Берга был представлен как последнее слово химической взрывной науки, и были с почетом отпущены в Департамент.

Сумрачный Путиловский сидел в кресле, погрузившись в него с головой, и с угрюмой радостью мечтал об отставке. Вот сейчас он возьмет чистый лист бумаги, выведет на нем соответствующие вензеля, вложив туда всю горечь и сарказм, переполняющие его душу, и положит все это на стол Лопухину, минуя все остальное бездарное начальство, менявшееся с калейдоскопической быстротой. Вечером сходит в балет, принародно покажет кукиш Плеве (ежели тот окажется), познакомится с Карсавиной, поведет ее к Кюба...

Далее фантазия отказывала, но это ничего, можно прожить и без фантазий. В крайнем случае можно пригласить Франка и вместе с ним надраться так... Впрочем, Франк, подлец, никогда не надирается! Надраться одному и спать, спать, спать... Можно записаться добровольцем в армию, успеть к шапочному разбору и вернуться героем войны, в орденах и японках... Интересно, сильно ли отличаются по душевному складу и физическому устройству японские жёнки от родных россияночек? Мысли об отставке почему-то выбрали несколько другое, более приятное направление.

И тут заявились эти два гаера.

— Где вы шляетесь целыми днями? — раздраженно вылез из кресла начальник.

— Павел Нестерович! — обиженно, но понимающе прогудел Медянников. — Мы же всю ночь с Иваном Карловичем, как последние цуцики, в дерьме рылись!

Путиловский нахмурился и вспомнил.

— Прошу прощения, я совсем забыл. Ну, и что там на «Арсенале»?

— А-а! — небрежно махнул рукой Берг. — В цейхгаузе аммиачная селитра сдетонировала.

— Вы уверены? Первый раз слышу, что удобрение детонирует.

— Во! Я ж говорю — чтобы навоз взрывался? — вставил свой довод Медянников. — Думали — умысел! Они же там и японских шпионов успели поймать. Глаза узкие-узкие!

— Шпана с Охты! Набили им морды, вот глаза и сузились, — авторитетно опроверг Берг слабую теорию японского шпионажа. — Все просто. Они неправильно хранили аммиачную селитру. Под открытым небом. Она, натурально, смерзлась. Вместо того чтобы ломами раздолбать, решили маленьким взрывом все это сделать. В «Химише цайтшрифт» описан подобный случай. Селитра может детонировать, если постараться.

— Виновник найден?

— Кусочками. И наполовину.

Путиловский прошелся по кабинету.

— Напишите подробный отчет. Но это после. Теперь о делах более существенных. Наш доклад и выводы признаны неверными. Велено поменьше заниматься взрывами и побольше — охраной. Революционеров нет, террора нет, надо сильнее закрутить гайки — и все будет в порядке!

— Как же они не понимают очевидного? — Берг воздел руки к небесам, но оттуда никаких поощряющих знаков не поступило. Тогда он опустил очи долу, но и на полу ничего не нашел.

— Плеве тридцать лет в полиции! — раздраженно бросил Путиловский. — Что мне оставалось? Под козырек и шагом марш!

— А я только-только Дусю выучил... — печально шмыгнул носом Берг.

— Какую еще к черту Дусю? — с удивлением уставился на Берга Путиловский, полагая, что тот опять завербовал новую осведомительницу из очередного развеселого дома.

Евграфий Петрович ринулся спасать Бергову репутацию, но промахнулся:

— Да это Ванина сучка!

— Сучка?!

Путиловский укрепился в своих подозрениях и гневно уставился на Берга. Тот мгновенно стушевался: кто его знает, может вышел новый секретный циркуляр, запрещающий обучать собак женского полу?

— Собачка! — спас Берга Медянников. — Помните, мы ему щеночка подарили? Шустрая такая! Он, сучий потрох, мне динамит в карман сунул, так Дуся меня чуть не съела!

— За десять метров запах динамита чует, — радостно доложил Дусины тактико-технические данные Берг.

Путиловский тяжело вздохнул:

— Рад за вас. Действительно, интересно. Но Дусю отставить. А то нас всех отставят. Террора же нет! И быть не может!

— Да не расстраивайтесь вы так, Павел Нестерович. — Старый служака Медянников и хулу, и поощрения переносил с олимпийским спокойствием. — По-ихнему, нету — значит нету! Пока жареный петух в задницу не клюнет.

— Спасибо, Евграфий Петрович. Да, Иван Карлович, директор просит вас лично курировать охрану благотворительного вечера у баронессы Кноритц. Он состоится через неделю. Возможно, будет государыня с детьми. Время есть. Особенно обратите внимание на пожарные опасности. А то у графини Клейнмихель из-за фейерверка чуть дом не сгорел!

Берг стал лаконичен и серьезен:

— Знаю.

— Вы, Евграфий Петрович, найдите себе дело сами. А я, с вашего позволения, отбуду домой. Если будут спрашивать — приболел-с!

Путиловский зашел в свой кабинет, открыл шкафчик, достал оттуда графин с водкой, налил полстакана, подумал, выпил, занюхал промокашкой и заел лавровым листиком, предусмотрительно отложенным на крайний случай. Этот случай настал. Освободив таким простым образом весь день, он вышел в оперативную часть, записал на себя дежурную пролетку, влез в нее и сказал:

— Давай-ка, братец, дуй-ка ты на Острова.

Очередной кучер попался веселый:

— Так Острова большие, ваше благородие!

— На Петровскую косу, в яхт-клуб! — уточнил Путиловский и задремал под мягкое покачивание рессор.

* * *

Произошедшее понравилось новизной ощущений, и по нескольку раз за день они теперь ласкали друг друга, так и не позволяя себе до конца стать мужем и женой. Это вошло в привычку и помогало поддерживать огонь в очаге страсти, хотя пару раз, не стерпев накала, Савинков посетил дом терпимости, тем сняв напряжение и получив возможность доводить Дору до более высокого градуса. Шла древняя любовная игра — кто первый не выдержит. Пока оба были на высоте.

Остальная жизнь текла своим чередом. Окольным путем из Швейцарии через Норвегию прибыл посыльный с динамитом и корпусами бомб. Дора придирчиво и не торопясь подыскивала хорошую квартиру, которая должна была стать опорным пунктом для сбора всей команды. Легенда разрасталась: кафешантанная дива-барыня с мужем-иностранцем, при них старенькая экономка, двое слуг по хозяйству и кучер с экипажем для поездок по городу. Наконец подходящая «фатера» нашлась, дело было за слугами и экономкой.

Въезжать лучше всего было полным составом, чтобы не вызывать подозрений окружающей челяди некомплектом прислуги. Могли сразу посыпаться предложения, которые надо логично отвергать, что сразу вызовет кривотолки и мелкую месть в виде доносов: приехал немчура, наверняка японский шпион. Тем более что у Савинкова действительно в лице было немного татарщины, отчего при внимательном рассмотрении и болезненной фантазии его могли принять за японца.

Два таких случая уже произошли. Выручили безупречные английский и документы.

Гуляя утрами по столице, он посетил дом Плеве и отметил в окрестностях чрезвычайную концентрацию агентов в штатском. Любого остановившегося тут же начинали пасти несколько молодцов без определенного рода занятий. Руководил ими грузный пожилой человек с лицом смекалистого простолюдина. Вычислил его Савинков случайно: неторопливо раскуривая трубку, задержался у подъезда и видел, как этот простой прохожий завел одного молодца за угол и там дал ему по шее, очевидно за ротозейство. Евграфий Петрович таким образом выполнял волю Путиловского, велевшего ему найти занятие по душе.

Относительной свободой возле дома министра пользовались только извозчики и папиросники, но их было трудно подделать. На это и указал Савинкову Азеф, проделавший с ним пару экспедиций к дому Плеве.

— Привычное не привлекает внимания. Никаких офицеров, студентов, дам в вуалях или евреев! Только серенькие, незаметные личности, лучше крестьянские тупенькие личики. Вот вас, Викентий, трудно вообразить кучером. А Авель — это идеальный извозчик. Второй — папиросник. Им будет Боришанский.

— Он же иудеи! — логично возразил Савинков.

— Нетипичный. Я вот тоже иудей, но могу быть и русским купцом.

Азеф состроил туго думающую купеческую морду, и Савинков рассмеялся: похож!

— Они все выследят, вычислят распорядок, маршруты — и Плеве наш. Если не будет провокации, — добавил Азеф необходимое и достаточное условие. — И вот еще что: купите автомобиль. Пора внедрять новые, прогрессивные методы террора.

— Зачем нам авто? — искренне удивился Савинков. — Тысячу рублей на воздух!

— Вы не понимаете современную молодежь, Викентий. — Азеф мечтательно поднял глаза к небу. — Они любят все новое, техническое. Век такой пошел, все хотят стать инженерами. Представьте себе: Плеве убит из проносящегося мимо авто! Да это просто символ эпохи — новое ликвидирует старое! Вся молодежь с потрохами будет наша, поверьте мне. Вот еще бы цеппелин приспособить... или авиетку раздобыть!

— Летающую этажерку? Вы шутите!

— Нисколько, милый мой! Надо быть инженером, чтобы увидеть новое в непривычном. Вот вы, юристы, все делаете по древним рецептам: римское право, английское право... тьфу! Право у тех, кто моложе, кто энергичнее, прогрессивнее. Вот я начиню авиетку бомбами, взлечу из пригорода — и пусть меня охранка ловит! Прилетаю на место, кидаю бомбы — и через несколько секунд меня уже не видно!

— А если промахнетесь?

— Логично. Тогда сажаю юношу, готового на все, он просто врезается в кортеж и ценой своей гибели меняет ход истории. Одна авиетка, один юноша — одна революция! Согласитесь, совсем небольшая плата!

Так они бродили по столице дня три, развивая друг перед другом планы будущего технического террора, способного за несколько дней переделать весь мир. Кровь бурлила, мысли текли самые необычные. Перед ними раскрывался такой радужный, светлый мир, что Савинков готов был тут же обнять Азефа и расцеловать его. Он полюбил этого внешне неромантичного, толстого, некрасивого человека, способного сквозь серые будни видеть рассвет и сияние будущего, одним-двумя штрихами обозначить дорогу, зажечь в любом сердце огонь жертвенности.

В отличие от Гершуни (Савинков встречался с Григорием, но инстинктивно не поверил его пустословию и болезненной энергичности) Азеф все делал основательно, прочно, ничего не пуская на самотек. Он подходил к делу ликвидации Плеве как к решению пусть сложной, но вполне выполнимой технической задачи.

Имеются начальные условия: физическое тело П весом в пять пудов каждый день в определенное время совершает путь из определенной точки А в точку Б. Движется со скоростью С. Любой мыслящий человек с гимназическим математическим багажом в состоянии оценить траекторию движения данного тела, расставить на его пути другие физические тела, способные пойти на смерть и тем самым распылить на атомы исхбд-ное тело П. Что и требовалось доказать. Все очень просто.

Азеф пел дифирамбы любимому социальному механизму:

— Террор, он же концентрация политической борьбы, способен как сильное, но чудодейственное лекарство вылечить любую социальную несправедливость в кратчайшие сроки. Но, как и всякое лекарство, он должен назначаться а — профессиональным террористом, бэ — строго дозированными порциями и вэ — только при случаях болезненных! Считайте, что Плеве уже нет.

— Хорошо, — согласился Савинков, раскуривая очередную порцию свежего табака, только что купленного в Гостином дворе у поставщика его императорского величества. — Плеве исчез. Вместо него другой. Убиваем и его.

— Ни в коем случае! — радостно возразил Азеф и даже замахал рукой. — И не мечтайте! Террор — это диалог двух систем. Одна из них старая и не могущая реформироваться самостоятельно. Вторая еще слишком молода и слаба, чтобы захватить власть традиционным путем. Мы хотим достучаться до Николая. Мы будем уничтожать всех его сатрапов, пока на месте министра внутренних дел не очутится приемлемый для нас человек. Приемлемый хотя бы на десять, на пять процентов! Чтобы он нас услышал и начался цивилизованный разговор.

— А если Николай не остановится?

— Тогда мы остановим Николая. Уберем его из истории. Знаете ли вы, что в самих верхах уже зреют мысли о том, что хорошо бы убрать Николая из политической жизни любым способом? России не повезло с государем. И мы исправим это положение!

— Так может... — и Савинков, указывая на двуглавого орла в витрине рыбного магазина купцов братьев Худолеевых, сделал характерный жест рукой — дескать, свернуть ему голову, и амба!

— Рано, — серьезно ответил Азеф. — Еще рано. У него очень большой кредит доверия, как говорят англичане. Нас не поймут в деревне. А Россия — это одна большая деревня. Он должен сделать что-то ужасно непопулярное, чтобы мы получили карт-бланш на устранение государя. Вот война с японцами. Мы ее проиграем.

— Да бросьте вы! — Савинков даже огорчился, оттого что такой умный человек не понимает силы государства российского. — Они же двадцать лет йазад жили в средневековье!

— Ерунда все это. А мы живем до сих пор! Русский мужик не инициативен, необразован и не индивидуален. И это самое страшное: ему никогда не стать европейцем, пока он не поймет, что община есть зло. Он должен быть мобилен и одинок. Тогда дешевые рабочие массы начнут двигаться в свободные районы, они расцветут, и Россия станет богатой по краям. А когда только середка сыта, краешки не играют! Страна растянута как червяк, голова в одном месте, руки в другом, так что Куропаткин точно будет в заднице. Японцам мы проиграем. У них компактный остров, все делается быстро, и уровень техники у них выше. А значит, все двигается быстрее. В этом проигрыше для нас скрыта большая удача!

— Разве? — Савинков душевно не мог примириться с поражением. — Народ патриотичен и не простит нашей пораженческой позиции.

— Русский народ, как бы это сказать помягче, совсем не богатырь. То есть он, может быть, и богатырь, но слегка убогий по уму и по развитию. Толпа всегда ходит по протоптанным дорожкам, вот мы их и должны протоптать!

Проходя мимо торговки мочеными яблоками, Азеф бросил ей в кошель копеечку, сунул руку в бочонок, не глядя достал крупное яблоко и стал вкусно есть.

— Рекомендую! Весьма полезная вещь для нашего климата. Я всегда ем их зимой, отлично помогает пищеварению. Так вот, следите за ходом моей мысли: мы немного проигрываем войну, подписываем весьма неудобный мир, народ стервенеет, мы указываем на истинных виновников катастрофы и инициируем выступления. Учтите, что все это подкреплено точечным центральным террором! То есть мы направляем реку истории в нужное нам русло.

— Но мы же не можем беспрерывно убивать!

— Вы задали главный вопрос: до каких пор? Естественно, до логической точки — принятия конституции и передачи всей полноты власти парламенту, думе, собранию... да любому выборному органу европейского типа! Они в Европе даром времени не теряли. Выработаны довольно совершенные, либеральные механизмы управления государством!

Азеф догрыз яблоко и вытер рот тонким шелковым платком цвета давленой малины со сливками.

— И что с монархией?

— Она должна перемениться и ограничить себя в правах. Не захочет — тогда вот что! — и Азеф ловко метнул огрызок яблока в бочонок с грязными опилками, который малец тащил из рыбного магазина. — На свалку истории! В нужник! А пока их надо дрессировать, как зверей в цирке: выполнил наше требование — получил отсрочку, не выполнил — вот тебе кнутом!

— А если охранка нас переиграет? — задал мучивший его все время вопрос Савинков. Как сын юриста, он инстинктивно боялся ареста, тюрьмы и каторги.

— Ха! — ухмыльнулся Азеф. Видно было, что для него все эти вопросы давно заданы и решены. — Знаете, почему удаются побеги из тюрем?

— Нет, — признался Савинков, до сих пор счастливо избегавший подобной участи. — Подкупают стражу?

— Это всего лишь один из способов. Просто узник все время думает о побеге, а тюремщик —

только на службе. Так вот, я все время думаю о терроре. Днем и ночью, наяву и во сне. А охранка думает обо мне только на службе, да и то не каждый день. Ей меня не провести!

— А если у нас в организации появится провокатор? Мы ведь не застрахованы от провала.

Азеф приблизил свое тяжелое лицо вплотную к лицу Савинкова:

— В Боевой организации нет провокаторов! Нет провокаторов! Повторяйте это три раза в день — и провокаторов не будет! Я знаю, как искать нужных людей, кого выбирать и кому отказывать. Понимаете ли вы, что человеческие глаза не в силах обмануть? Они всегда говорят правду, даже если вы лжете. Как только я увижу в ваших глазах ложь, я первый устраню вас. Но если вы увидите ложь в моих глазах, то безо всякого сожаления тоже должны устранить меня. В этом наша сила! — Прошел некоторое время молча и добавил: — А охранка — дрянь люди. Мелкие и глупые. Поверьте мне, я их хорошо изучил.

— Где? — спросил Савинков.

— Хороший вопрос. У меня были контакты с охранкой. Когда-нибудь я расскажу о них. — Азеф хитро прищурился, даже остановился. — У вас ведь тоже есть опыт общения с этими господами?

Савинков несколько секунд молчал, потом ответил:

— Естественно. Ведь я был под стражей. Они не упускают таких моментов...

— Я знаю, — серьезно ответил Азеф и продолжил путь. — Давайте зайдем в этот кафешантан. У них хорошая кухня, повар из Франции. Без обмана. Уже пора быть спарже.

И они пошли есть первую спаржу...

Савинков достал брегет, прозвонил — время ленча. Но до этого надо встретить первого из незнакомых посланцев. Он подошел к длинной череде извозчиков, стоявших позади Казанского собора, по описанию нашел нужного и несколько секунд вглядывался в его лицо.

Улыбчивый парень ничем не показывал своей причастности к Московскому университету. Обычная тамбовская морда, откормленная на свежем деревенском воздухе, голубые глаза, румянец во все щеки. «Ошибка», — вяло подумал Савинков и уже хотел уйти от греха подальше. Но в последний момент решил рискнуть и произнести условленную фразу. Хвоста за собой он не видел, так что английский язык сейчас был ни к чему.

— Эй! — сказал он парню.

— Барин! — обрадовался тот. — Куда изволите, барин? Сей минут домчу!

И в подтверждение своих слов мастерски щелкнул кнутом. Крепкий конек осел на задние ноги и насторожил уши, собираясь рвануть с места в карьер.

— На Знаменку, — сказал Савинков и оглянулся — никого.

— Такой улицы, барин, здесь нет. Эта улица, барин, в Москве! — ответил Созонов. Он уже дня три ожидал этого вопроса.

Соседи по очереди заржали в полный голос:

— Так и вези барина в Москву! Не меньше двадцати рублев бери! Да на этом мерине им ни в жисть до Москвы не добраться!

— Цыц! — гаркнул на них Созонов.

— Небось, много берешь за провоз? — Савинков сел в сани.

— По-божески, — ответил второй половиной фразы Созонов и тронул конька.

Сзади засвистели:

— Москва не в той стороне, милай!

Савинков наклонился и тихо сказал:

— Здравствуйте, Авель!

— Викентий, как я вам рад...

— Давайте к Лавре.

Савинков укутал ноги меховой полостью. Чудно, все идет по плану. Все-таки «Толстый» — гений конспирации и организации дела. Когда он, Савинков, станет диктатором России, то точно назначит Азефа премьер-министром. Вдвоем они перевернут этот мирок.