Тайлер серьёзно кивает.
— Мы должно были и раньше это заметить. Эта длинная элегантная шея, эти глаза, бёдра, волосы всегда идеально уложены. Точно робот.
— Лишь одно остаётся выяснить, хороший робот или злой.
— То, что Гера тебя полюбила, означает, что злой, — говорит Рио. — Но с другой стороны, никакое зло не было бы в таком восторге от моего грузовика, как ты. Кстати, я могу предложить тебе прокатиться куда-нибудь на нём в оставшиеся дни лета в качестве расплаты за переустройство моей спальни?
— Нам пора идти! — Говорит Тайлер, вставая так быстро, что сбрасывает Скотта на пол, который положил ноги к ней на колени. — Только что вспомнила, что у нас есть дело! Позвоню попозже! — Она практически вылетает из комнаты, тоща за руку своего молодого человека.
Что за блондинка! Зло. Мне придётся заставить её брать все смены в зале детских открытий целый месяц.
— Итак, — говорит Рио, поворачиваясь ко мне. Его лицо изображает саму невинность, но его глаза смотрят так, что я не вижу ничего больше, кроме них. — Думаешь, они хотят, чтобы мы были парой?
Я давлюсь от глотка «Колы», аккуратно избегая пролить её себе на одежду, потом смотрю на Рио. Если он думает, что я буду стесняться этой темы, он ошибается. Не буду я флиртовать.
— Ага, вообще, я думаю, что она пытается нас подставить.
Он кивает.
— У Тайлер есть такая манера — переключаться в режим мамы-курицы. Она думает, что я частенько один, и очевидно, думает то же про тебя, что в её мозгу превращается в идею свести нас.
— Не собираюсь я встречаться с тобой.
Он имеет наглость выглядеть озадаченно, и… О, грёбаный потоп! Прикалываешься? Грустно.
— Я что-то тебе сделал?
— Я… нет. Не в тебе дело. Я ни с кем не собираюсь встречаться. Никогда.
— Серьёзно? — Он садится на диван так, будто ожидает, что и я последую его примеру. Я продолжаю стоять.
— Серьёзно. У меня нет желания встречаться, выходить замуж и рожать детей.
На его губах появляется улыбка.
— Не обязательно одно сразу следует за другим, знаешь ли. Как я слышал, между ними есть стадии, или что-то типа того. Хотя, возможно — это слухи.
Я закатываю глаза.
— Неважно. Нужна причина? Ничто не длится вечно. Отношения приносят только боль.
Иногда мне хочется узнать, любили ли когда-нибудь друг друга мои родители? Они почти и не бывают в одной плоскости. Отец изменял маме с её сестрой, неважно, с её согласия или без, а она по-прежнему идёт на всё, лишь бы воскресить его. Ради чего? Ради мужа, который предпочитает подземный мир нашему.
И, несмотря на всё это, они есть друг у друга, навечно. Они всегда будут, их брак всегда будет. Они ничего не теряют, не разводятся. Им не понять неизбежности смерти. Я думаю, что если и влюблюсь в кого-то, то просто не смогу дышать, и от страха уже никогда не смогу нормально функционировать.
Я начинаю сходить с ума. Больше не хочу никого терять.
— Что-то слишком мрачно, — говорит Рио. — По-моему, ты ошибаешься.
— Что ты об этом знаешь? — Резко отвечаю я.
Рио пожимает плечами.
— Мои родители развелись.
— Ой, прости. — От растерянности я осторожно сажусь на край дивана. Браво, Айседора!
Блестяще! Высмеиваю его дом, потом заставляю его вспомнить о его собственных переживаниях.
Серьёзно! Иногда я забываю, что я не единственный человек, у которого есть прошлое. Рио тоже реальный человек.
— Ладно, всё нормально. Это было давно. Мама решила, что хочет чего-то другого и отец не смог ей это простить. Какое-то время они жили отдельно, несчастливо, а потом снова стали жить вместе. С тех пор они, довольно неплохо поживают.
— Это, наверное, было очень тяжёлое время для тебя.
— Я ещё не родился. Но никто ведь не идеален, так? И если любишь кого-то, приходится с этим сталкиваться. Для меня любовь — то, что наделяет всё смыслом. Иначе, для чего всё это? Кроме того, я рад, что они помирились. Ведь теперь есть я, и мне нравится быть. — Он слегка толкает меня локтём и улыбается, и мне приходится улыбаться в ответ.
— Прекрасно. Но должна сказать, если не влюбляться, то и не придётся с этим сталкиваться.
Он не отводит взгляд от моих глаз, приглашая меня в совершенную голубизну своих, потом хлопает ладонями, будто принимает какое-то решение.
— Может, ты и против дружбы из моральных принципов? Она тоже может загадочным образом привести к немедленному появлению детей?
Моё сердце трепещет, чуть-чуть, будто знает, что я влипла, будто ему лучше приготовиться, а мне лучше показать ему средний палец, или засмеяться ему в лицо, или отмахнуться от него. Но он сейчас — реальный человек для меня, со своей болью и странностями, и душевными страданиями, вплетёнными в историю его жизни. И он кажется искренним и возможно, нет ничего плохого в том, что у меня появится ещё один друг, помимо Тайлер.
— Полагаю, нет, — наконец отвечаю я, хорошо понимая, что пауза слишком затягивается. Но дружба — это не что-то, что вот так запросто заводится, не так ли? — Хоть Тайлер станет намного счастливее от этого, чем заслуживает.
— Думаю, она заслуживает быть счастливой. И раз теперь мы друзья, не можешь помочь мне с моей комнатой? Она требует изменений.
— Насколько много изменений?
— Два слова: спортивная тема.
— Грёбаный потоп! Давай приниматься за дело. Какие у тебя идеи?
Он долго смотрит на меня, прежде чем улыбнуться.
— Думаю, что цветовая гамма будет коричневой с тёмно-зелёными акцентами. — Он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться с дивана, и как только я беру её и чувствую, как она обвивает мою, будучи в шоке от человеческого контакта и чего-то ещё, та часть меня, которая предупреждала о проблемах, оказывается совершенно права.
Меня всю трясло от рыданий, когда я захлопнула за собой дверь.
Я не нужна им.
Я не нужна им.
Это могила! Я умру! Всё это время они знали об этом!
Измождённая от ярости и горя, я сделала то, что всегда делала, когда хотела успокоиться — встала на колени напротив алтаря в своей комнате.
— Нет, — сказала я, меня переполнил ужас. Потому что, когда я смотрела на алтарь, то обнаруживала, что на нём нет ни одной молитвы для меня. Никто не молился за моего брата Сириуса или сестру Эссу или кого-то из нашей семьи. Потому что мы не нужны.
Я упала назад с ощущением того, как алтарь проткнёт дыру в моей груди. Конечно, они не хотели, чтобы я была вечной. Моя мать рожала каждые двадцать лет. Каждый новый ребёнок был нужен для обучения поклонению ей и её семье.
Мы не дети. Мы лишь источники энергии.
Я закричала, встала и пнула алтарь. Он не сдвинулся с места. Я бросилась к стене и пнула её что было сил, и она медленно наклонилась, пока земным притяжением её не разбило об пол на три части.
Я всхлипнула и вытерла глаза. Чернильная темнота, словно масляный туман вытекла из разбитых кусков, стала больше, шире, темнее. Она медленно текла до дверей, к тому месту, где мама ждала с другой стороны и спрашивала, можно ли ей войти.
— Мама? — Прошептала я, и вся моя злость застыла в страхе.
Она не ответила.
Глава 8
— Возьми моего сына, — умоляет Нефтида шёпотом, глаза её опущены. — Убереги от гнева Осириса. — Исида смотрит на мальчика, сына её мужа и сестры. Она смотрит на сестру. Она протягивает руки. Анубис сын Осириса и Исида защищает его так, как Нефтида не сможет, а потом отправляет его в подземный мир занять место возле отца. Она находит для него то, что он может наследовать, определяет роль и территорию владений, чьим Богом ему стать. Но большего она желает для Гора. Гор может заполучить корону всего Египта. Наверное, она израсходовала на него всю свою материнскую силу, потому что всем остальным достаются только дохлые кошки в кувшинах.
— У этого ресторана самое очевидное название из тех, что я когда-либо встречала. — Я таращусь на вывеску, заявляющую, что мы скоро начнём «Незаурядные Десерты». Снаружи одноэтажного здания красуется яркая модная решётка из полированного металла, и я сразу влюбляюсь в это здание.
Сегодня второй день нашей официальной дружбы с Рио. Думаю, такие вещи должны всегда официально объявляться. Это всё упрощает, когда он приглашает меня вместе обедать. Друзья делают это, и я знаю, что мы друзья. И ничего не надо додумывать.
— И они не обманывают, — говорит Рио. Мы входим через огромную чёрную дверь, и нас встречают изображения вариантов десертов, которые, действительно, выглядят незаурядно.
Я наклоняюсь над стеклом. Даже названия десертов звучат подобно сахару у меня на языке.
Лепестки цветов украшают самые прекрасные тарелки с едой, что я видела за всю мою жизнь. На отдельных блюдах сделаны акценты из золотой стружки. Я оставлю здесь всё своё суточное довольствие.
— Я хочу всё.
— Хлебный пудинг, — говорит Рио.
Я поднимаю бровь, выражая сомнение.
— Хлебный пудинг. Мы рассматриваем ряд из чизкейков, шоколадных и фруктовых тартов и тортов, а ты предлагаешь мне есть хлеб… вперемешку с пудингом.
Рио кивает.
— Поверь мне. Мы и другое возьмём, но, попробовав хлебный пудинг, ты уже ничего из этого не захочешь.
Я сильно сомневаюсь на этот счёт. Мы садимся на улице и делаем заказ. Я беру себе чайник с чаем, дневная прохлада от облаков едва ли его оправдывает.
— Как насчёт индийской еды? — Спрашивает Рио, играя с салфеткой. Сегодня на нём серая футболка. Она нравится мне, тем не менее, синий цвет на нём мне нравится больше.
В смысле, мне всё равно. Мне не важно, во что он одет. Чисто с эстетической точки зрения, ничего больше.
— Можно попробовать. Я выросла примерно на пяти вариантах блюд, которые сменяли друг друга по вечному кругу, так что мне подходит любая кухня.
— Тебе повезло, что мы друзья. — Его ямочка служит вроде восклицательного знака к его самоуверенной ухмылке.
Я качаю головой, но тоже улыбаюсь.
— Я могу и сама найти ресторан. Я знаю, как пользоваться интернетом.
— А-а, но ты, ни за что бы, ни заказала хлебный пудинг. Я нужен тебе.
Я барабаню пальцами по столу, потом щёлкаю ими.
— Чуть не забыла! Вот. — Я вытаскиваю свою большую чёрную сумку. — Мне нужна была тетрадь в клетку, и я также заметила, что ты почти исписал свой блокнот, поэтому… — Я вытаскиваю и протягиваю ему тёмно-синюю тетрадь в кожаном переплете. Хотя, на самом деле, дневник. Он лучше, чем тот, который у него был. Дневник такой красивый, что, когда я увидела цвет, то тут же подумала о Рио.
— Серьёзно? — Его лицо оживляется, оно выражает такое искреннее восхищение, что меня это смешит. Что-то трепещет в моём животе, и я решаю, что это просто от голода.
— Я облегчаю твою антисоциальную жизнь. — Отчасти это подарок для заглаживания вины, но я, ни за что не скажу об этом вслух. Вчера я поняла, что он не смеялся надо мной, когда я сказала, что моей страстью является дизайн интерьера, зато я вела себя по-идиотски, когда мы говорили про его поэму. На самом деле мне нравилось это в нём, его странная манера концентрации и времяпровождения.
Рио берёт в руки тетрадь, пролистывает, нежно проводит пальцами по её страницам.
— Не такой уж я и антисоциальный сегодня, — говорит он.
То же я могу сказать про себя. Подходит официантка, и я топлю свои порхания в травяном чае. А потом в хлебном пудинге, тёплом и мягком, в котором гармонично сочетаются горький шоколад и сладкий крем.
Рио смеётся, потому что ему, даже не приходится спрашивать меня, нравится ли он мне или нет. Я практически заглатываю его целиком и сразу планирую, как бы поскорее вернуться сюда за следующей порцией.
— Итак, — говорит Тайлер, подкрадываясь ко мне с заговорщическим видом, пока рядом с нами Мишель заканчивает телефонный звонок. — Вы с Рио проводите много времени вместе за последние два дня.
— Ммм, — отвечаю я.
— Как всё проходит? — Она водит бровями в нескрываемом ликовании.
— Более вероятно то, что я начну романтические отношения с его кошкой, чем с ним.
Ликование сходит с её лицо.
— Ты что? Господи, если бы я знала, что ты западаешь на длинношёрстных персов, то лучше бы свела тебя с хозяином квартиры моих родителей.
Я фыркаю и толкаю её в плечо.
— Я серьёзно. Мы с Рио друзья. Вот и всё.
— Хо-о-о-о-рошо. Конечно. Как скажешь. Говоря о друзьях, что ты делаешь в эти выходные?
Думаю устроить марафон по просмотру фильмов. Пока несколько часов напролёт прижиманий к Рио на диване в тёмной комнате не закончит всю эту муть про дружбу, которую ты придумала…
— Не проблема. Но, может, пригласим того хозяина квартиры, раз он уж точно больше мне подходит.
Тайлер подпрыгивает от неожиданности, когда рядом со мной Мишель выдаёт взрывную тираду брани. Такой поток грязи, вырывающийся из её маленького тела, не перестаёт веселить меня, особенно потому, что это так редко случается.
— Страховщики не разрешают нам устанавливать экспонаты раньше ночи перед открытием выставки. Они хотят, чтобы всё оставалось в хранилище под охраной до последнего момента. И как мы тогда всё успеем подготовить, когда мы, даже не можем расположить артефакты?
Пыхтя, она топает по лестнице в направлении крыла, которое мы планируем использовать. Я его ещё не видела.
Хоть я и, правда, не могу винить их за паранойю в отношении безопасности. Бедный охранник всё ещё находится в реанимации в больнице, его имя есть в нескольких списках на донорские органы. У них нет ни малейшего представления того, что с ним произошло, отчего вся ситуация кажется ещё более жуткой. И я благодарна, что Мишель слишком возбуждена, чтобы сообщать моей матери о попытке ограбления. В противном случае, я уверена, что уже следующим рейсом я отправилась бы в Каир. Всё равно, со мной это никак не связано.
Кроме того, в дневное время не чувствуется, что тебе что-то угрожает. Ободряющее приятное тепло выталкивает из памяти весь мрак июня и всю прочую его темноту и тоску.
Ночью всё по-другому. Но есть солнечный свет! Буду думать о нём.
В зале, который открывает Мишель, солнечного света, о котором я собираюсь думать, почти нет. Я, даже прихожу в недоумение, как они вообще рассчитывают на него. Это не зал, скорее огромный коридор. В нём чересчур высокие потолки, думаю, где-то 3,7 метров, при лишь 2,5 метрах в ширину, протягиваются на две трети всей длины здания.
На половине стены сохранились остатки какой-то низкопробной росписи в честь прославления культур коренных народов Центральной Америки, а остальные стены покрыты пятнами белой краски. Крошечный ряд из окон, выстроившихся справа под потолком, впускает пыльные струйки дневного света.
И вот ярость Мишель испаряется, будто и не было, и она изучает зал, словно её рациональный, бизнес-ориенированный взгляд может всё это привести в порядок одной только силой мысли.
— И, всё-таки, я думаю, что нам следует разобрать одну из наших выставок и перенести сюда.
Используем главный зал.
— Я не буду разбирать то гигантское дерево эволюции, — говорит Тайлер, кладёт швабру и прислоняется к стене.
Мишель кивает.
— Наверное, ты права. Нам стоит открыть все выставки во избежание проблем с этой. — Она показывает рукой на стену. — Мы можем продолжить цветовую палитру из крыла с Египетской экспозицией — это зелёный и фиолетовый цвета, и возможно роспись, потом…
— Ради всех этих идиотских богов, только не это!
Мишель и Тайлер смотрят на меня в шоке. Я сконфуженно пожимаю плечами.
— Не думала, что скажу это вслух. Без обид, но Египетский зал требует изменений. Давайте придумаем что-нибудь другое.
Поднимая бровь, Мишель смеётся.
— Ну, и что же нам тогда делать?
Я окидываю взглядом всю длину зала и закрываю глаза. В моём сознании непроизвольно появляется образ папиного зала: резной камень, узоры, фрески, Амат на своём вечном посту и в конце его низкий трон. Тяжесть веков и серьёзность смерти.
Нет.
Тогда может Нил? Сине-зелёный пол, стены жёлтые с нарисованным рядом камышом. Ветерок, выдержанный, но приятный аромат влажных вещей. Всё равно не совсем то. Залу не хватает солнца. Может, если бы мы смогли установить тепловые лампы, чтобы оставить воздух сухим и жарким, но я почему-то сомневаюсь, что это сработает.
За тёмнотой моих век свет как обычно чертит ленивые узоры, и я вспоминаю о своих звёздах.
Я прогоняю эту идею, потому что она слишком сильно напоминает мне дом. Но нет. Я уже прошла через это. Я предложу эту идею. Я собираюсь изменить своё прошлое, чтобы оно больше не грызло меня. Как и детская комната, которую я сделаю для Дины. В моих силах избавиться от боли при виде всех этих вещей вместо того, чтобы вечно носить их внутри себя.
— Есть! — Я открываю глаза, идеи обстановки зала кружатся у меня перед глазами, начиная заменять собой грустное зрелище. — Звёзды.
— Звёзды? — Тайлер выпрямляется и хмурится.
— Звёзды. Очень многое из Древнего Египта было сосредоточено на жизни извне, на наших мечтах, наших душах, наших смертях, нашей загробной жизни. Они знали больше об астрономии, чем любая другая культура, всегда смотря вперёд и назад и за пределы своего мира. Поэтому мы выкрасим зал в чёрный цвет и… нет, это нам даже не придётся делать.
Я прохаживаюсь туда и обратно, выискивая розетки, изучая потолок.
— Всё, что нам нужно — огромные листы фанеры. Они прибавят стенам несколько дюймов с обеих сторон, но мы можем позволить себе потерю этого пространства. А немного опустив потолок, мы усилим эффект. Окна должны быть полностью закрыты. Мы выкрасим листы фанеры в чёрный цвет и просверлим в них отверстия для светодиодных лампочек. Я могу начертить карту звёздного неба. Вещи моей матери мы расставим в хаотичном порядке вдоль стен и в середине, осветим их снизу и у пьедесталов, так они словно будут выступать из вечности.
Мишель смотрит на зал с прищуром.
— Звучит сложновато. И дороговато.
— Купить нужно только материалы и не обязательно дорогие.
— А сколько потребуется времени? У нас его немного. Мне придётся утвердить план прежде, чем мы сможем приступить, и на расчистку может уйти неделя или две.
— Я могу это сделать. Я знаю, что могу. — Я кусаю губу в надежде, что она согласится. Сейчас, когда я решила, какой должна быть эта комната, я сильно расстроюсь, если от моей помощи откажутся.
И всё-таки она кивает.
— Хорошо. Докажи, что можешь это сделать. И если у тебя получится, то, возможно, я разрешу тебя переоформлять ряд наших старых выставок, которые, как ты считаешь, нуждаются в переделке.
— Спасибо! — Говорю я. По крови уже бежит адреналин, я готова приниматься за работу. Это будет мой зал. Это будет моё прошлое. Это будет моё будущее.
* * *
— Айседора!
— Мама! — Я резко сажусь на кровати, моё сердце быстро бьётся. Это не гроб и не моя кровать, и не мой дом.
* * *
Дина стоит в дверях, одной рукой опираясь на почти несуществующий бок. Клянусь, этот ребёнок скоро завладеет всем её маленьким тельцем. Как она до сих пор не раскололась по центру, остаётся для меня загадкой.
— Встречай гостя.
— Гостя? — Я провожу по волосам, которые торчат в разные стороны по всей голове. — Тайлер?
— Так зовут парня? — Она заговорщически пробирается в комнату. — Невероятно, фантастически сексуального парня?
Я хлопаю себя по лбу и падаю снова на кровать.
— Сколько времени?
— Одиннадцать.
— Потоп, ну кто встаёт раньше полудня в тот день, когда ничего не надо делать? — Я не могла спать в первые несколько дней, мой хорошо натренированный внутренний будильник сразу же подбрасывал меня. Поэтому я стала ложиться спать настолько поздно, насколько это было физически возможно, чтобы заставить своё тело требовать дополнительный сон по утрам. Кто ж знал, что быть ленивой так трудно?
— Он уже в комнате, грунтует. Он здесь уже больше часа, сказал, чтобы я тебя не будила.
Полагаю, уже слишком много времени прошло.
С рычанием я скидываю с себя одеяло и топаю через коридор в детскую комнату.
Рио одет в голубую футболку и потёртые джинсы. Три четверти комнаты уже загрунтованы. iPod, стоящий на подставке в углу, тихо играет. Когда я требую его помощь в ответ на совет по дизайну его карикатурной спальни, я не ожидаю, что он примется за это с таким желанием или так… быстро.
— Что случилось-то? — Спрашиваю я, щурясь от ослепительного света, струящегося сквозь пустое не завешанное окно.
— Ммм? — Он оглядывается и его лицо… О, хаос! Как он это делает?! Словно всё его тело сияет. Это убивает во мне утреннюю брюзгливость, и я чувствую, как подобное свечение согревает меня тоже.
— А разве ты не ждёшь моей помощи?
— Ну, да, но я думала, что мне придётся тебя тащить сюда или как-то так.
Он пожимает плечами и поворачивается к стене.
— Не, это даже весело. Прости, что вот так припёрся, но мне больше нечем заняться сегодня.
— И писать нечего? Твоя муза не говорит с тобой?
— Редко. Международные звонки дорого обходятся и всё такое. Кроме того, она такая взбалмошная и её очень сложно понять. А ещё она говорит, что я всегда неправильно интерпретирую то, что она задумывает.
— Музы. Как с ними справляться, да? — Я снова провожу пальцами сквозь волосы, вперёд-назад, пытаясь придать им нормальную форму. Мне не помешает душ. Но тогда, если я собираюсь красить, то, по всей видимости, придётся подождать. И это вовсе не означает, что меня волнует, что думает Рио о моих волосах. Или о моём запахе.
Я потягиваюсь и незаметно обнюхиваю себя, на всякий случай.
Не то, чтобы можно унюхать ещё что-то помимо химического запаха краски, просто не стоит вонять перед кем-то, если ты не должен. Я могу обойтись без макияжа в этот раз, но я отказываюсь плохо пахнуть, ни при каких обстоятельствах.
— Тогда ладно, — говорю я, вздыхая, — давай сделаем это.
Полотно неровное, скопилось под ногами, и я бегу к себе в комнату, чтобы переодеваться во что-нибудь, что не жалко. Я смогла почти всё разложить по местам после взлома, но некоторые из ящиков были сломаны и теперь не открывались, поэтому я пользовалась своим чемоданом в качестве ящика для хранения. Добравшись до уголка одного из раскрытых карманов, я хмурюсь. Мешочек? Я вытаскиваю крошечный мешочек и молча рассматриваю его, пока из него не высыпается содержимое.
Ингредиенты. Подвески. Мама положила мне набор для создания амулетов на экстренный случай. Подвески не были сломаны. По какой-то причине я чувствую себя счастливой и в безопасности. И это меня немного бесит.
Быстренько возвращаюсь в детскую и хватаю валик, приступаю к противоположному концу оставшейся стены. Я рада, что Рио работает быстро, ненавижу грунтовать стены. После грунтовки всё тело ноет, при этом она ничего не завершает, а наоборот лишь готовит почву для ещё большей работы. Рио не говорит, только тихонько подпевает музыке с закрытым ртом, в то время как тщательно и методично красит.
— Что это? — Спрашиваю я. Мы оба продолжаем смотреть на наши валики, двигаясь медленно, но уверенно навстречу друг к другу.
— Хмм?
— Эта песня. «Оу, привет, не обижайся, что я переспал с тобой и утром ушёл, ни слова не говоря, потому что однажды кто-то полюбит тебя». Серьёзно?
Он смеётся.
— Не знаю, здесь есть правильный посыл: все мы обязательно найдём свою любовь.
— Что это за посыл?! Это лишь оправдание! Он говорит, что это нормально использовать её просто потому, что однажды кто-то и вправду полюбит её, а не он. Этот крендель заслуживает кастрации, если тебе интересно моё мнение.
Рио давится смехом.
— Почаще напоминай мне никогда тебя не злить.
— Как хочешь. Так о чём я? Он использует её, она плачет и ждёт того дня, когда придёт тот, кто не будет использовать её. Что это будет за жизнь? Да пошло оно всё. Я могу быть целой и без того, чтобы зависеть от кого-то. Большое спасибо.
— В любом случае нельзя полюбить кого-то, в романтическом смысле, пока сам не будешь целым. В этом смысле ты права.
— Но если ты целый, тебе не нужно кого-то любить.
— Но как ты можешь быть целой, если избегаешь этого пласта твоей жизни?
— Романтика — не есть требование для счастливой жизни.
— Целиком и полностью не согласен. Но как бы ты не относилась к романтике, любовь определённо есть требование. Как и твоя семья. Ты не можешь быть целой без неё, так?
Они могут быть целым без меня. Всё, что они делают — это рожают нового ребёнка, новую батарею для промывки мозгов в прославление их. Я гневно прижимаю валик к стене, отчего больше краски, чем нужно выдавливается из его пор и портит мой ровный мазок.
— Семьи создают дыры. Они не заполняют их.
Отлично! Теперь мне приходится ещё раз пройти по этой секции, чтобы выровнять слой краски. Прежде, чем я заканчиваю, Рио приближается и стоит совсем рядом со мной.
— Прости. — Его голос звучит мягко, и он стоит там, в ожидании, пока я не смотрю на него. — Хочешь поговорить об этом?
Я чувствую, как его глаза поглощают меня, их переполняют доброта и понимание. Понимаю, что не могу ему рассказывать. Часть меня хочет ему рассказать, больше, чем что-либо и когда-либо, излить всю свою боль, предательство и годы душевной боли. Выпустить это из себя, вывалить на него и, в конце концов, освободиться от того давления, которое я сдерживаю, пока не почувствую, что вот-вот лопну от приступа боли и не буду сильно стараться не переживать об этом.
Я бросаю валик на полотно.
— Как насчёт похода в ресторан, Рио-волшебник? Мне нужно поесть.
Он улыбается и разглаживает остатки того неудачного пятна.
— Это можно.
Глава 9
Сет приложил слишком много усилий для расправы с Осирисом, чтобы позволять волшебным образом зачатому наследнику воссесть на трон, который он законно украл. Несмотря на то, что Сет старше, сильнее и могущественнее, у него нет того, что имеет Гор — Исиды. Исида выкрала Гора и унесла подальше посреди ночи, скрывая его от опасности, желая выждать время, пока он достигнет возраста, чтобы наследовать трон. Она заручилась поддержкой семи скорпионов, чтобы защитить её сына. Когда местные деревни отказывались приютить их, скорпионы были в ярости. Объединив свой яд, они ужалили младшего сына одного из жителей деревни. Он был на грани жизни и смерти, его мать вне себя от горя, когда на арене появилась Исида, чтобы спасти мальчика, находящегося уже у самых врат смерти. Его мать была вне себя от радости и отдала Исиде всё, что у неё было. Естественно, никто не решился заявлять, что всё началось по вине Исиды, и это её скорпионы крутились неподалеку.
— О, иди ты! — Смеюсь я с полным ртом сэндвича. Вчера Рио водил меня в место с «лучшими» суши во всей окрестности. Меня не впечатляет угорь, но ролл «Калифорния» мне нравится. Правда, я не оценила водоросли. С точки зрения фактуры и вкуса, они не имеют большого значения.
Зато сегодняшней едой я наслаждаюсь без каких-либо усилий.
— Нет, правда, — говорит он.
— Тебе не может нравиться эта статуя. Она же отвратительна.
— Она мне, действительно, очень нравится. — Лицо Рио серьёзное, но его глаза подводят его — это весело пляшущие сапфиры. — Она выполнена со вкусом, но недооценена. Как бюст в натуральную величину, который мама поставила в нашей прихожей.
Я фыркаю, едва сдерживаясь от того, чтобы не выплеснуть то, что во рту. Мы сидим на траве в заливе, вокруг нас деревья, напротив одной из самых странных статуй, что я когда-либо видела.
Это моряк, откинувший назад женщину в страстном поцелуе, она огромная. Поглощающая, я бы сказала.
— Я, наверное, достаю до верха её туфли. Издалека статуя смотрится нормально. Пока не подходишь ближе, как сразу — бам! Огромные гиганты, целующиеся на траве. Вообще, я думаю, так можно называть эту скульптуру.
— Если ещё не назвали, то стоит так назвать, — Рио довольно откидывается назад, когда мы наблюдаем, как туристы фотографируются на фоне этих бегемотов.
— И почему такая поза? У неё спина, наверное, отваливается уже после стольких лет, пока она так выгнута.
— Эта поза взята с по-настоящему знаменитой фотографии.
— Ха. Наверное, она лучше на фотографии смотрится.
— Да. Как твой сэндвич?
— А, ну, знаешь, так себе.
— Честно?
Я пожимаю плечами.
— Ела и получше.
— Это поэтому ты так быстро проглотила его.
Я слизываю остатки огуречного соуса с обёртки.
— Не люблю, когда еда пропадает.
— Ммм… хмм. — Он смотрит на меня с подозрением, и я пытаюсь избегать признаваться в том, насколько прекрасный тот сэндвич. Он не шутит — это лучшая греческая еда в моей жизни, что не о многом говорит. Вообще, мама никогда не даст согласие на её приготовление, но всё же.
— Ладно, хорошо, — говорю я. — Мне он так понравился, что, даже откажусь от прошлых друзей, от свиданий, чтобы завести таких вот маленький сэндвичных малышей. В любом случае, не стоит верить в то, что эта еда — заслуга греков.
— Нет?
— Неа. Перчёное мясо? Клёвый огуречный соус? Точно украдено. Вы — греки, и ваша культура — воры.
— Разве, если брать что-то и улучшать, считается воровством?
— Давай добавлять заблуждения о превосходстве к списку того, что не так с тобой.
— Со мной или всеми греками?
— С тобой. Я стараюсь не настраивать тебя против своих же.
— Довольно справедливо. Ты ведь знаешь, что твоё имя греческое?
Я резко выдыхаю.
— Оно не греческое.
— Греческое. Посмотри в интернете. Айседора означает дар луны.
— Нет, оно означает дар Исиды, которая также Богиня луны. И поэтому греки пошли дальше и украли поклонение египетским Богам, так что технически имя египетское, а не греческое.
А также оно доказательство того, в каком отчаянии потом находилась моя мать, когда обнаружила, что есть версии её имени и Осириса после того, как они наделали такое жуткое количество детей. Спустя двести лет она бы не тронула ничего, что, даже мельком напоминало бы греческое по происхождению.
Так, постойте. Рио специально искал значение моего имени. Он не мог просто знать его. Это то, что друг станет делать. Правильно? Правильно.
Откуда-то доносится странный приглушённый звук, напоминающий жужжание, и я не думаю о нём, пока Рио не поддевает меня локтём.
— Это не твой телефон?
— А, да, — хмурюсь я, доставая его. Я всё ещё не привыкла принимать звонки. Когда я вижу имя звонящего, мой желудок сжимается. Кстати, о Богине луны.
— Грёбаный потоп, — бурчу я, нажимая на «ответить». — Что?
— Привет, сердечко.
— Мама? Связь плохая. Говори громче. — Я едва слышу её. Её голос звучит очень слабо.
— Прости, дорогая. Я сейчас так устаю. Ты не писала мне.
Я закатываю глаза, радуясь, что она не может видеть меня через телефон. Мне запрещается закатывать глаза дома. Поэтому я ещё раз так делаю в качестве бонуса.
— Я не писала, потому что не о чем писать.
На несколько секунд в телефоне наступает гробовая тишина. Ну да, она звонит мне и, даже не хочет говорить. Мне следует говорить ей, что я гуляю в парке с греком, ем греческую еду. Она сразу разговорится.
— Мама? Ты ещё здесь?
— Да.
Что-то и в самом деле не так с её голосом.
— У тебя всё хорошо?
— Не знаю. В этот раз мне тяжело. Не так, как раньше. Я хочу, чтобы ты вернулась домой и помогала мне. Но сны не прекращаются и я не стану звать тебя обратно, здесь опасно.
Я хочу злиться на неё за то, что она хочет, чтобы я чувствовала себя виноватой, но я, и правда, никогда не слышала её такой.
— А что Осирис? Пусть он помогает тебе. И тебе стоит позвать сестру. — Нефтида выручила меня, и, наверное, она знает большинство заклинаний и амулетов, которые делает мама.
— Она уже здесь. Она меня здорово успокаивает и помогает, не то, что Хаткор, которая даже не позволяет Гору приходить ко мне. Она странно ведёт себя в последнее время.
— Что ж, я рада, что с тобой Нефтида. С тобой всё будет хорошо. Так?
— О, уверена, что так и будет. Я не хочу, чтобы ты волновалась из-за меня.
Она Богиня. С чего мне волноваться из-за неё? Мне не нравится её голос, он такой… нормальный. И я не могу не вспоминать те вплетённые в мои сны воспоминания, то, что происходило в них с ней. Но нет. Она бессмертна.
Я никогда не видела её беременной, вот и всё. Так, наверное, у неё всегда.
— Пусть Нефтида сделает тебе тот медовый чай. В кладовке есть всё, что нужно. Я напишу тебе сегодня, хорошо?
— Хорошо. Пока, сердечко.
— Пока. — Я захлопываю телефон и вздыхаю. Мне не нужно беспокоиться за неё. Она же Богиня. А её сестра — другая Богиня и помогает ей.
— Всё в порядке? — Спрашивает Рио.
— Всё прекрасно.
Он одаряет меня взглядом, в котором читается, что он знает, что это не так, и хочет узнать почему. Потом выражение его лица меняется, и он откидывается назад, самоуверенно улыбаясь.
— Я знаю, что тебе нужно. Пошли. — Он берёт мой мусор, выбрасывает, и мы идём обратно. С одного края гавань окаймлена старым, заросшим слизисто-зеленым бетоном, сдерживающим воду, а с другого старыми, но не слизистыми, людьми, продающими всякие безделушки, преимущественно связанные с идеей того, что разноцветная майка — это то, что всем необходимо купить на отдыхе.
Массивный авианосец возвышается над нами, словно плавающий небоскрёб. Ещё несколько кораблей плавно подскакивают где-то вдали, они все теперь музеи. Мы подходим к ресторану из тёмной, высушенной древесины, встроенный в пирс над водой. Вне сомнений, он кишит людьми.
— Хорошая еда? Я уже наелась.
— Жди здесь, — торжественно предупреждает Рио.
Складывая руки и награждая грозным взглядом, дающим ему понять, что я не собираюсь ждать долго, я отворачиваюсь и смотрю на проезжавших мимо велорикш. Их водители разговаривают между собой на восточных языках, в основном жалуясь на жару и на то, что люди не оставляют им чаевые.
Мой телефон вибрирует в кармане и, задерживая дыхание, я вынимаю его, ожидая, что это снова мама. Вместо мамы приходит сообщение от Тайлер. Она спрашивает, в силе ли просмотр фильмов сегодня вечером. Я даже могу правильно расставлять знаки препинания в своём ответном сообщении. Я отвечаю, что «да» и что я очень хочу её видеть. Мы всё ещё ждём одобрения плана для зала, и наши смены частенько не совпадают. Я заканчиваю писать ответ, когда Рио выходит с двумя стаканами.
— Итак, — говорит он, сияя, — с каким вкусом ты хочешь? Ярко-синий сахар или ярко-оранжевый сахар? У них ещё есть розовый сахар, но мне думается, что это не в твоём стиле.
Я протягиваю руку к стакану с синей жидкостью. Мои пальцы касаются его руки, и у меня появляется такое странное ощущение, что я чуть не переворачиваю стакан, одёргивая руку.
— Что это?
— Никогда не пила слуши?
— Неа.
— Пожалуй, самое лучшее из того, что создано. Пробуй. Давай!
Я делаю глоток, и мельчайшие частички сладкого льда бегут по моему языку и покрывают горло замороженной сладостью, пока все они не оседают в желудке со странным, обжигающим чувством холода. Я смеюсь от удовольствия. Я делала всё возможное, чтобы убедить Исиду в необходимости покупки холодильника с морозилкой на кухню, когда я переделывала её. Она до сих пор убеждена, что если есть что-то холоднее комнатной температуры, то обязательно заболеешь.