Площадь перед церковью была переполнена людьми, как будто половина местных жителей решила прийти сюда на святой праздник. Джулиано и его спутники потолкались среди прихожан. Несмотря на тишину весеннего вечера, в воздухе чувствовалось напряжение, словно перед грозой.

Джулиано поднял голову и посмотрел на колонны и колокольню церкви.

В нескольких метрах от него какой-то человек запел – и остальные быстро подхватили. Это было красиво и вполне уместно – петь, ожидая, когда пробьет колокол, извещая о начале службы, но Дандоло это раздражало, ведь на самом деле уже ничто не было «нормальным».

Внезапно пение прекратилось.

Джулиано повернулся и увидел всадников. Они двигались по улице, ведущей к площади с севера, а позже показались и на той, что тянулась с востока, от городской стены. Всадников было около двадцати, а может, и больше. Это был отряд фуражиров, которые приехали забрать все, что смогут. Они выглядели счастливыми и немного пьяными.

Сердце стучало в груди венецианца так сильно, что ему трудно было дышать.

Когда французы подъехали ближе, намереваясь присоединиться к толпе, пение сицилийцев постепенно стихло. Воины стали громко петь по-французски.

Человек, стоявший рядом с Джулиано, чертыхнулся. Люди сгрудились. Мужчины прижали к себе своих жен и детей. По толпе пробежал гневный ропот.

Французы смеялись, выкрикивали что-то в адрес хорошеньких женщин, попадавших в их поле зрения.

Джулиано почувствовал, как напрягаются его мышцы. Ногти впились в ладони.

Один из французов окликнул маленького мальчика и подозвал его к себе. Ребенок нерешительно спрятался за юбку матери. Она нагнулась вперед, закрывая собой малыша. Француз что-то закричал, остальные засмеялись.

Джулиано услышал вопль и увидел офицера. Тот схватил молодую женщину за талию и потащил ее из толпы в узкий переулок. Офицер бесстыдно щупал ее тело, а она изо всех сил пыталась вырваться, мотала головой, уворачиваясь от его поцелуев.

Джулиано протиснулся вперед мимо какой-то старухи и нескольких детей, но опоздал – муж женщины уже вытащил свой кинжал. Французский офицер рухнул на камни. Его грудь набухала алым, на камнях под ним расплывалась лужа крови.

Кто-то ахнул.

По всей площади французы обнажили мечи, готовясь отомстить за своего командира. Спустя несколько мгновений в руках сицилийцев сверкнули ножи и схватка закипела. Слышались проклятия, крики. Солнце сверкало на стали клинков, на камни площади лилась кровь.

А над всем этим ужасом раздавался звон колокола в храме Святого Духа, призывавшего верующих на вечернюю службу, и ему вторили колокола во всех церквях городка.

Джулиано окружили. Где Джузеппе и Мария? Он увидел Тино, одного из их сыновей. Малыш изумленно смотрел на происходящее, его лицо было белее мела. Джулиано ринулся вперед и схватил ребенка за руку.

– Стой возле меня, – велел он. – Где мама?

Тино уставился на венецианца. Мальчик был так напуган, что не мог говорить. В метре от них француз взмахнул мечом – и какой-то сицилиец рухнул на каменную мостовую. Из его плеча хлестала кровь. Стоявшая рядом с ним женщина дико закричала. Другой сицилиец бросился на француза, выставив вперед руку с кинжалом, – и тот рухнул наземь. Джулиано ринулся вперед, чтобы подхватить его меч, потом быстро развернулся и схватил ребенка за плечо.

– Идем! – крикнул венецианец, потащив Тино за собой.

Он хотел найти Марию и Джузеппе, а также остальных детей, но и этого малыша нельзя было здесь оставлять.

По всей площади и на улицах, примыкающих к ней, происходили схватки. Сражались не только мужчины – некоторые женщины, казалось, владели кинжалами ничуть не хуже своих мужей. Местные жители значительно превосходили французов численностью, и некоторые из чужаков уже лежали на земле. Кто-то из них пытался подняться, иные не подавали признаков жизни. Сицилийцев веками угнетали, унижали, вынуждали жить в бедности и страхе, и теперь они наконец смогли за себя отомстить – и месть их была жестока.

Джулиано с малышом пробирались по узким улочкам, стараясь держаться в тени. Конечно, существовал риск нарваться на засаду – или тупик, но бойня на площади была еще страшнее. В нескольких метрах слева от них они услышали крики: «Смерть французам!» Жители Палермо объединились, чтобы вернуть себе свободу и честь.

Дандоло прибавил ходу, увлекая за собой ребенка. Добравшись до конца улочки, они выскочили на тихий двор монастыря доминиканцев. Их глазам предстала чудовищная сцена. С полтора десятка сицилийцев захватили десяток монахов, направив на них ножи.

– Скажи «Цицерон», – велел один из сицилийцев.

Таким образом проверяли национальность. Ни один француз не мог произнести это слово правильно на местном наречии.

Первый монах повиновался, и его отпустили. Спотыкаясь о порванный подол рясы, он пошел прочь, от страха не в силах вымолвить ни слова.

Второй монах получил такой же приказ. Запинаясь, он не смог произнести этого имени. Послышался крик «француз!» – и Джулиано торопливо повернул Тино к себе лицом, прежде чем сицилиец перерезал горло несчастному монаху и тот рухнул вперед, захлебываясь кровью.

Тино истошно закричал от страха. Джулиано поднял его на руки, перебросил через плечо и ринулся назад, в тот переулок, из которого они только что вышли.

Венецианец стоял в переулке, пытаясь отдышаться и все еще прижимая к себе маленькое тельце.

Он хотел, чтобы сицилийцы восстали, сбросили ярмо угнетателей, но никак не ожидал от них такой дикой жестокости. Знай Джулиано, что их ненависть клокочет так близко к поверхности, стал бы он пытаться ее разбудить?

Да, стал бы. Потому что у него не было выбора. Иначе сицилийцам пришлось бы подчиняться до тех пор, пока их окончательно не раздавят. Такая же медленная смерть ожидала и Византию.

Всю оставшуюся дорогу Джулиано нес мальчика на руках. Люди, обезумевшие от внезапной свободы, в заляпанной кровью одежде, видели ребенка – и позволяли венецианцу пройти. Джулиано было стыдно, словно он прикрывался ребенком, обеспечивая себе безопасность. Но он не останавливался, даже когда слышал, как мужчины умоляют сохранить им жизнь, а женщины кричат в пылу сражения. Он чувствовал, что пальцы мальчика вцепились в его одежду, и продолжал идти.

Дойдя наконец до жилища Джузеппе и Марии, Джулиано дрожал всем телом от усталости. Страх, что их может не оказаться дома, скручивал его внутренности. Но, когда он подходил к зданию, дверь распахнулась и на пороге появилась Мария. Она увидела их и задохнулась, поперхнувшись криком. Джулиано передал ей Тино.

Джузеппе стоял в дверях. По его щекам текли слезы. За спиной горела свеча. В руке мужчина держал нож, готовясь защищать оставшихся детей. Лицо друга расплылось в улыбке. Он бросился вперед, выронив нож, и сжал Джулиано в объятиях так крепко, что у того хрустнули ребра.

Мария завела их в дом. Джузеппе запер дверь на засов.

– Возвращайся к Джанни, – сказал жене Джузеппе. Когда она ушла, он посмотрел на Джулиано. – Он сильно пострадал. Его нельзя надолго оставлять одного.

Объяснения были излишними. Джузеппе не мог отвести глаз от Тино, то и дело гладил мальчика по голове, словно чтобы удостовериться: его сын жив и невредим.



Как только рассвело, к Джузеппе пришел один из рыбаков, человек по имени Анджело. Дети спали вместе с Марией наверху.

– Мы собираемся встретиться в центре города, – мрачно сказал Анджело, обращаясь к Джузеппе и Джулиано.

Его лицо было обожжено, бровь рассечена, на левой руке запеклась кровь, правая висела на перевязи. Анджело был весь покрыт грязью и двигался с трудом, словно у него болели конечности.

– Мы должны решить, что теперь делать. У нас сотни, а может быть, тысячи мертвых. Улицы завалены трупами, мостовые залиты кровью.

– Будет война, – предупредил Джулиано.

Анджело кивнул:

– Мы должны к этому подготовиться. Они призвали мужчин из каждого района, от каждой гильдии. Нам следует выбрать представителя. Будем просить папу римского взять нас под свою защиту и признать нашу независимость.

– От Карла Анжуйского? – с недоверием спросил Джулиано. – И что, по-вашему, сделает папа? Ради всего святого! Он – француз!

– Он христианин, – ответил Джузеппе. – И может нас защитить.

– Вы действительно на это рассчитываете?! – в смятении воскликнул Джулиано.

Джузеппе слабо улыбнулся, в его глазах промелькнула насмешка. Анджело кивнул.

– Мы разослали гонцов во все города и деревни – сначала в самые ближние. Мы призываем людей восстать вместе с нами. Весь остров поднимется против анжуйцев. Мы собираемся двинуть на Викари и дать им всем шанс отплыть с охранным свидетельством назад в Прованс. А иначе – смерть.

– Полагаю, они выберут Прованс, – сухо заметил Джулиано.

– А ты, друг мой… – обратился Джузеппе к Джулиано. Его лицо омрачилось тревогой. – Что выберешь ты? Сегодня явились французы, но через неделю или месяц тут могут появиться венецианцы. Их флот стоит в Мессине. Ты не сицилиец. Это не твоя война. Ты сполна отплатил нам за наше гостеприимство. Уезжай, прежде чем тебе придется выступить против своего же народа.

Измученный, в одежде, забрызганной чужой кровью, Джулиано осознал вдруг, насколько он одинок.

– У меня нет своего народа, – медленно произнес он. – Есть лишь друзья и долг перед людьми, которых я люблю. Это не одно и то же.

– Я не знаю о твоих долгах, – ответил Джузеппе. – Мне ты ничего не должен. Но ты мой друг, поэтому я даю тебе возможность уехать. Мы с Анджело собираемся отправиться в Корлеоне, потом в другие городки, а если выживу после этого – двинусь на Мессину.

– Туда, где стоит флот?

– Да. Дети будут здесь в безопасности – Анджело и его семья их защитят.

– Тогда я еду с тобой.

Джулиано понял, что станет делать дальше. Собственное решение его удивило. У него не было времени на то, чтобы ужасаться грандиозности своего плана. Сейчас, на данный момент, иного выхода не было.

Джузеппе широко усмехнулся и протянул ему руку, и Джулиано ее пожал.

Глава 95

Джулиано, Джузеппе и еще несколько человек покинули Палермо, спешно отправившись в путь. Они путешествовали тайком, в основном по ночам. К середине апреля восстание охватило всю Сицилию. Лишь одному французскому наместнику удалось спастись – и то потому, что его правление было справедливым и гуманным. Остальные гарнизоны были захвачены. Оккупантов безжалостно казнили.

В конце месяца Джулиано стоял рядом с Джузеппе на склоне холма, с которого открывался вид на гавань Мессины. Перед ними был флот Карла Анжуйского, корабли самых разных размеров и конфигураций, какие он только знал. Их было не меньше двух сотен, так что даже воды не было видно. Судам едва хватало места для того, чтобы разместиться и бросить якорь, не касаясь друг друга.

Сколько на них было катапульт? Сколько осадных башен, предназначенных для штурма городских стен? Сколько бочек с горючим «греческим огнем»?

– Они выглядят покинутыми, – тихо сказал Джузеппе, щурясь на солнце.

– На них, наверное, лишь охрана, – ответил Джулиано.

За два дня до этого Мессина тоже восстала против французов, которые отступили и укрылись за гранитными стенами замка Матегриффон, не имея, впрочем, достаточно сил, чтобы его удержать.

– Но они по-прежнему угрожают Византии. Скоро прибудет венецианский флот, привезет еще воинов. Осадные орудия все еще здесь, а лошадей всегда можно снова отобрать у местного населения.

Джузеппе посмотрел на друга:

– Чего же ты хочешь? Потопить их?

Джулиано знал, что нарушает клятву, данную Тьеполо: никогда не предавать интересы Венеции. Но мир был уже не тот, что во времена Тьеполо. И Венеция уже не та. И Рим тоже.

– Я собираюсь сжечь их, – тихо сказал он. – С помощью смолы. Возьмем маленькие лодки, которые сможем буксировать на обычном гребном ялике. Нужно подгадать, чтобы ветер дул в нужном направлении и течение было в нужную нам сторону…

– И ты это сделаешь? Ты… венецианец? – удивленно переспросил Джузеппе.

– Наполовину венецианец, – поправил его Джулиано. – Моя мать была византийкой. Но это тут ни при чем… В любом случае это неправильно… Я имею в виду, нападать на Византию. В этом нет ничего христианского, ничего святого. Не имеет значения, кто они и во что верят. Главное – мы не должны им это позволить.

Джузеппе внимательно посмотрел на него:

– Ты странный человек, Джулиано. Но я с тобой.

Он протянул другу руку. Джулиано схватил ее и крепко сжал.



Они собрали союзников среди сицилийцев, потерявших по вине французов родственников и друзей. Нашли лодки и смолу. Не так много, как хотелось бы Джулиано, но ждать дольше было рискованно.

Дандоло стоял один на набережной, наблюдая за тем, как садится за горизонт яркое, ослепительное солнце. Оно подсвечивало снизу тучи, которые грозили затянуть все небо и сделать ночь непроглядной. Джулиано смотрел на небо и вспоминал Анастасия. Их тихие разговоры всплывали у него в памяти, когда он меньше всего этого ожидал.

Именно Анастасий подарил душе Джулиано мир и покой, открыв правду о его матери. Излечил глубокую рану в его сердце.

Какое отношение это имело к его замыслу? Джулиано считал это своим моральным долгом. Тут было огромное количество кораблей, на борту многих из них были люди. А он хотел все их уничтожить, чтобы они не принесли ужасы войны на землю Византии. Имело ли значение, что таким образом они не смогут отвоевать Иерусалим? Станет ли с приходом рыцарей-крестоносцев жизнь в Иерусалиме лучше, чем сейчас? Будет ли она безопаснее и благополучнее?

Слишком поздно было менять свое решение, даже если бы Джулиано этого хотел. Он боялся потерпеть неудачу, боялся ужаса, который собирался сотворить, – но сомнений в его душе не было.

Стефано, самый сильный гребец, лучше всех знавший залив Мессины, отправился первым. Он плыл на лодке, буксируя за собой другую, в которой были смола и масло.

Джузеппе поплыл во второй. Стефано должен был доплыть уже до середины залива, хотя его не было видно в этом скопище стоявших на якоре судов. Все подумают, что он доставляет что-то на один из кораблей. Со второй лодкой на буксире никто не примет его за рыбака.

– Удачи! – тихо пожелал Джулиано другу.

Низко пригнувшись, он подтолкнул корму лодки, когда Джузеппе налег на весла.

Тот молча махнул ему рукой и уже через несколько мгновений был в десятке метров от берега. Весла ритмично, бесшумно входили в воду, волны негромко плескались о борта. Гребцу пришлось потрудиться, чтобы преодолеть течение, гнавшее волны к берегу.

Джулиано подождал, пока Джузеппе скроется из виду, потом забрался в свою лодку и схватился за весла. Венецианец привык к открытому морю, привык отдавать приказы, а не гнуть спину, но теперь это было необходимо. Эмоции клокотали в груди у Джулиано, подступая к горлу, когда он почувствовал, как ветер и волны вступили с ним в борьбу.

Он очень давно не работал веслами и вскоре почувствовал, как ноют плечи. До конца ночи его ладони покроются кровавыми мозолями. Нужно доплыть до военного корабля, стоявшего дальше всех с восточной стороны залива, а затем поджечь смолу и оттолкнуть пылающую лодку. Сначала это сделает Стефано. Когда загорится первая бочка, Джузеппе подожжет свои бочки, и наконец последним это сделает Джулиано. Им всем придется грести в открытое море, против ветра и течения, чтобы самим не пострадать от огня.

Джулиано глянул через плечо, стараясь рассмотреть сквозь тьму первую загоревшуюся бочку. Как и у остальных, у него были с собой трут, факелы и масло. Прежде чем отпускать привязанную на буксире лодку, нужно убедиться, что смола хорошо разгорелась. Если он отвяжет веревку слишком быстро и пламя погаснет, все пойдет насмарку.

Венецианец подобрался как можно ближе к нужному месту, но ему приходилось все время грести, чтобы его не прибило к возвышающемуся над ним кораблю. Джулиано медленно развернулся, чтобы бочка со смолой оказалась позади него, и теперь нос его лодки смотрел на западный край залива. Где же остальные?

Волна с силой ударила о борт лодки, и Джулиано пришлось налечь на весла, чтобы сохранять расстояние до ближайшего судна. Течение было стремительным, ветер становился все сильнее. Спина нещадно болела, плечи свело от напряжения.

Джулиано напрягал зрение, пытаясь рассмотреть, что там, вдали. И вдруг заметил вспышку света, разгорающееся желтое пламя. Оно становилось все больше и больше. Потом ближе к нему появился еще один огонек, танцующий во тьме на ветру.

Венецианец бросил весла и стал шарить в темноте под ногами на дне лодки, пытаясь нащупать трут. Наконец нашел и потянулся за факелами. Отыскал сначала один, потом – другой и третий, запасной. Трут никак не хотел разгораться. Лодку Джулиано погнало ближе к кораблю. Пальцы не слушались. Он должен взять себя в руки! У него будет только одна попытка!

Наконец трут разгорелся и факел вспыхнул. Джулиано зажег от него второй. Факелы жарко полыхали. Он бросил первый на бочку, находившуюся на буксире. Смола моментально занялась. Джулиано поджег третий факел от второго и бросил оба в уже горящую лодку. Пламя поднялось высоко. Нужно было срочно перерезать веревку, иначе его лодка тоже загорится. Далеко, на западной стороне залива, языки пламени вздымались до небес; течение прибило горящую лодку к кораблям, и те занялись.

Веревка оказалась толстой и мокрой. Прошла целая вечность, прежде чем Джулиано удалось ее перерезать. И почему он не захватил с собой нож поострее? Терпение! Наконец веревка сдалась, и венецианец бросил отрезанный конец в воду. Затем сел на скамью и схватился за весла. Гребок, еще один, и еще… Джулиано был слишком близко к кораблям. Он слышал, как в панике кричат люди. Там, на западе, ярко полыхало огромное пламя. Первый корабль был уже объят огнем до самой мачты.

Джулиано греб изо всех сил, погружая весла глубоко в воду. Нужно грести равномерно. Если он сейчас порвет себе мышцы, то сгорит в пожаре вместе со всеми. Необходимо отплыть подальше – и добраться до берега. Как там Джузеппе и Стефано? С ними все в порядке? Хватило ли у них сил добраться до берега? Нужно было сказать Джузеппе, чтобы тот выбирался из залива к дальнему берегу, а не греб против течения и ветра на запад.

Нет, это глупо. Ему ничего не нужно было говорить!

Становилось все светлее: загорелся корабль посреди бухты. Полыхали свернутые паруса. Потом взорвался «греческий огонь» в трюме, вспыхнул белым пламенем. Горящие обломки взлетели высоко в воздух. Джулиано склонился над веслами и затаил дыхание, когда струя огня выстрелила высоко вверх и потом по дуге перекинулась на соседний корабль. Сухое дерево моментально вспыхнуло. Обломки упали в воду. Джулиано завороженно смотрел на прекрасное и ужасающее зрелище – корабли вспыхивали один за другим, пока вся бухта не превратилась в пылающий ад.

Взлетел еще один корабль, начиненный «греческим огнем», разбрасывая обломки во все стороны. Донесся оглушительный грохот. Жар опалил кожу Джулиано, несмотря на то что тот находился довольно далеко.

Пылающий обломок дерева упал в воду всего в нескольких метрах от лодки венецианца. Это подстегнуло Джулиано, и он с новой силой схватился за весла, налегая на них всем телом, посылая лодку вперед, подальше от бушующего пламени.

Спустя пятнадцать минут он добрался до восточного берега, находившегося в сотне метров от того места, откуда он отчаливал. Джулиано остановился посмотреть. Один из кораблей накренился и погрузился в воду.

К утру от флота Карла Анжуйского почти ничего не осталось. Тот факт, что его уничтожил венецианец Дандоло, хотя бы в малой степени искупал вину Венеции за разорение Византии восемьдесят лет назад.

Джулиано медленно повернулся и пошел к городу. Дорогу ему освещали горящие в бухте корабли. Ослепительное пламя с ревом вздымалось в небо, освещая воды залива, которые теперь напоминали расплавленную медь на фоне угольно-черных остовов сгоревших кораблей. Пламя освещало и фасады зданий, расцвечивая их в красные и желтые тона, и, подойдя ближе, Джулиано увидел, что стеклянные окна домов похожи на сверкающие золотые пластины на фоне темных каменных стен.

Толпы людей в изумлении и ужасе смотрели на невиданное зрелище. Некоторые пугливо прижимались друг к другу при каждом новом оглушительном, яростном взрыве. Другие стояли, словно парализованные, не веря своим глазам.

Джулиано прибавил шагу, стремясь быстрее попасть в город. Джузеппе и Стефано пойдут вверх к Этне, где слуги Карла никогда их не найдут. А Джулиано нужно было спешить в Византию. Он должен сообщить новость ее жителям.

Над ним возвышались огромные неприступные стены Матегриффона, на которых стояли воины, глядя на адское пламя, бушующее в заливе. Их лица были похожи на бронзовые барельефы. Джулиано посмотрел вверх и на мгновение увидел самого короля Карла. Его черты были перекошены от ярости – и понимания, что произошло с мечтой всей его жизни.

Король быстро глянул вниз и, возможно, заметил нечто знакомое в походке Джулиано или в его фигуре, когда тот проходил мимо стены, ярко освещенной пожаром. Карл напрягся, узнав венецианца.

Джулиано поднял руку в приветствии. Несмотря на усталость и боль во всем теле, он ускорил шаг. Нужно уйти подальше, пока Карл не отдал приказ лучникам или пока солдаты не пустились за ним в погоню.

Глава 96

После смерти Константина и Паломбары душу Анны тисками сжимали скорбь и горечь утраты. Страх и паника среди жителей Константинополя распространялись все сильнее. Люди с минуты на минуту ожидали сообщений о вторжении. Слухи ширились, как степной пожар, перескакивая с улицы на улицу, с каждым пересказом обрастая все новыми подробностями.

Все запасались продуктами, оружием. Те, кто жил поближе к городским стенам, покупали смолу, чтобы лить ее на врага, когда тот подступит к самому дому. Каждый день все больше людей покидало город: неиссякаемый поток тех, у кого были средства на переезд – и кому было куда податься. Как всегда, в городе оставались бедняки, старики и больные.

Рыбаки по-прежнему выходили в море, но они не заплывали далеко и возвращались еще до заката. Лодки швартовали к берегу или вытаскивали на песок, оставляя охрану, чтобы их не украли.

Анна по-прежнему лечила больных. Многие получали травмы из-за нервозности и спешки, объяснявшейся страхом и невнимательностью. Мышцы у людей были постоянно напряжены, внимание рассеяно; византийцы плохо спали, постоянно вглядываясь в морские дали, прислушиваясь, ожидая беды.

Анна могла облегчить физические страдания, но предотвратить ожидающие их тяжелые испытания была не в состоянии. Лишь постоянно занимая себя повседневными заботами, она могла отвлечься от дум о грядущей катастрофе.

Теперь осталось мало людей, которые были ей небезразличны. Никифорас будет в городе, пока тут остается император. Для этих двоих побег немыслим. Анна обсудила планы со Львом.

– Когда приплывет флот крестоносцев, будет слишком поздно, – тихо сказала она ему однажды вечером после ужина. – Мы сделали для Юстиниана все возможное. Я могу сама о себе позаботиться. Мне будет легче, если я буду знать, что ты в безопасности.

Лев положил вилку и поднял на Анну глаза, полные немого укора.

– Ты этого от меня ждешь? – спросил он.

– Я переживаю за тебя, Лев, – объяснила она, не отрывая взгляда от тарелки. – Мне хочется, чтобы ты был в безопасности. Я буду чувствовать себя виноватой, если с тобой что-нибудь случится. Ведь это я тебя сюда привезла.

– Я приехал по доброй воле, – возразил евнух.

Анна подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

– Ну ладно, тогда я буду очень горевать, если с тобой что-то случится.

– А Симонис? – тихо спросил Лев.

Старуха по-прежнему приходила к ним три-четыре раза в неделю, но являлась, когда Анны не было дома, словно каждый раз выбирала удобный момент.

Анна увидела на лице евнуха сострадание, и ей стало стыдно за то, что раньше она не задумывалась о том, насколько ему одиноко. Лев и Симонис всю сознательную жизнь провели в их доме. Они расходились по многим вопросам, Лев осуждал Симонис за то, что она наговорила Анне по поводу Юстиниана. Лев всегда считал, что Симонис поступает несправедливо, отдавая явное предпочтение Юстиниану, и извинял ее за это только потому, что сам был гораздо больше привязан к Анне. Евнух, должно быть, скучал по Симонис – даже по их дружеским перебранкам. Более того, он волновался за нее.

– Прости, – тихо сказала Анна. – Если придут крестоносцы… то есть когда… ей следует быть с нами. Пожалуйста, спроси у Симонис, не хочет ли она вернуться… – Она замолчала.

– Ты хотела сказать что-то еще? – спросил Лев.

– Если только ей не будет безопаснее там, где она сейчас, – закончила мысль Анна.

Лев покачал головой:

– Безопаснее быть среди своих. Когда ты стар, лучше умирать в кругу семьи, чем среди чужаков.

Глаза Анны внезапно наполнились слезами.

– Попроси ее вернуться… пожалуйста.



Через три дня Симонис вернулась – она ужасно нервничала, вела себя настороженно и явно считала, что Анна должна первая с ней заговорить. Анна удивилась, заметив, как сильно похудела служанка, каким сморщенным стало ее лицо. Прошло всего несколько месяцев, а Симонис выглядела изнуренной, словно у нее болели все суставы.

Анна обдумала, что именно ей скажет, но теперь, увидев одинокую старуху, потерявшую всех, кого она любила, забыла заготовленные слова.

– Знаю, предлагая тебе остаться, я прошу слишком многого, – тихо сказала Анна. – И пойму, если ты не захочешь, когда…

– Я остаюсь, – перебила ее Симонис, яростно сверкая черными глазами. – Я не покину тебя, когда приближается беда.

– Это не просто беда, – заметила Анна. – Это смерть.

– Ну, я в любом случае не собираюсь жить вечно, – пожала плечами Симонис.

Ее голос немного дрожал. На этом их разговор закончился.

Анна выкроила время между визитами к больным, чтобы снова сходить в храм Святой Софии – не только для того, чтобы посетить службу, но и чтобы полюбоваться его красотой, пока его не разграбили.

Ступая по внешним галереям храма и восхищаясь золотой мозаикой и прекрасной задумчивой Богородицей с темными миндалевидными глазами, а также строгими фигурами Христа и его апостолов, она думала о Зое. Неожиданно для себя самой Анна скорбела о ее смерти гораздо сильнее, чем ожидала. С уходом Зои Византия утратила нечто важное. Будто жизнь лишилась красок.

– Что, Анастасий, не можешь решить, куда пойти, на мужскую галерею или на женскую?

Стремительно обернувшись, Анна увидела Елену, стоящую в полуметре от нее. Та была одета в роскошную темно-красную тунику и далматику такого насыщенного синего цвета, что она казалась фиолетовой – такой цвет позволено носить лишь членам императорской фамилии. Золотая кайма еще больше усиливала сходство с императорским одеянием.

Анна хотела сказать что-нибудь резкое, но ответ вылетел у нее из головы при виде мужчины, который стоял позади Елены. Анна узнала его, хоть за два прошедших года ни разу не видела. Это был Исайя, единственный человек, кроме Деметриоса, которому удалось избежать кары за заговор против императора.

Почему он был здесь, в храме Святой Софии – Премудрости Божией, вместе с Еленой? Елена Комнена, дочь Зои, рожденная от императора. Она не вышла замуж за Деметриоса. Если он был нужен ей лишь как член императорского рода, теперь в этом отпала нужда. Всего через несколько недель византийский трон захватит Карл Анжуйский и посадит на него, кого пожелает – какую-нибудь марионетку, которая будет править от его имени.

Никифорас полагал, что этой марионеткой станет зять Карла, но, возможно, это и не так! Мог ли король задумать нечто иное, что-то, что удовлетворило бы амбиции некой тщеславной женщины и наградило бы ее преданного поклонника и в то же время в некоторой степени утихомирило бы непокорный народ? Посадить на трон правительницу – дочь Палеолога! Какое утонченное коварство!

Нельзя позволить Елене увидеть в ее глазах понимание! Нужно что-нибудь ответить – желательно резкое, чтобы Комнена ни о чем не догадалась.

– Я думал о твоей матери, – сказала Анна, слегка улыбнувшись. – Вспоминал, как она наблюдала за Джулиано Дандоло, вытирающим от плевков могилу своего прадеда. Это единственная месть, которую она не успела совершить.

Лицо Елены застыло.

– Все это было бессмысленно, – холодно заметила она. – Старуха, жившая прошлым… Я же живу будущим. С другой стороны, оно у меня есть. А у нее его не было. Но поговорим о тебе. Анастасия – твое настоящее имя?

– Нет.

– Не важно, – пожала плечами Елена. – Как бы тебя ни звали, тебе здесь больше места нет. Не понимаю, какие такие дела могли привести тебя сюда.

Анну больно ранили бы эти слова, если бы ее мысли не метались в поисках объяснения, что Исайя делает здесь с Еленой. И тут она припомнила его роль в заговоре. Именно Исайя должен был сопровождать молодого Андроника и убить его.

Если Елена планирует заключить союз с Карлом Анжуйским, тогда Исайя – именно тот человек, который будет передавать их послания? Дочь Зои не настолько глупа, чтобы доверять бумаге нечто столь крамольное. И сама путешествовать не будет… И не станет доверять кому-нибудь из людей Зои…

Елена ждала ответа.

– В любом случае все кончено, – тихо сказала Анна.

Она знала, что Юстиниан убил Виссариона, – но сделал это, потому что был предан Византии. А через несколько недель – или даже дней – это уже не будет иметь никакого значения.

Елена вздернула подбородок еще выше и удалилась. Исайя последовал за ней.

Анна медленно прошла в один из боковых пределов и, склонив голову, глубоко задумалась, словно молилась.

Она подняла глаза к строгому лику Богоматери, окруженному золотым ореолом из мозаичных фрагментов. Если она сможет рассказать Михаилу нечто такое, чего он еще не знает, ей удастся убедить его простить Юстиниана. Письмо от императора будет приказом для монахов Синая…

Какие нужны доказательства, чтобы Михаил ей поверил? И готов ли он свершить последний акт милосердия в это темное, смутное время? Может, она еще сумеет…

Анна закрыла глаза. «Пресвятая Богородица, Пречистая Дева Мария! Молю, прости меня за то, что сдалась слишком рано. Возможно, Ты не можешь спасти город. Нам следует самим себя спасти. Но помоги мне освободить Юстиниана… Молю Тебя!»

Она посмотрела на прекрасное, сильное лицо Богородицы.

– Не знаю, заслуживаем ли мы Твоей помощи. Может быть, и нет. Но она нам очень нужна!

Женщина развернулась и быстро пошла в ту сторону, куда направилась Елена. Анна собралась последовать за Исайей после службы. Нужно выяснить о нем как можно больше.

* * *

Анна рассказала обо всем Льву и Симонис, потому что ей нужна была их помощь.

– Что я должен делать? – озадаченно спросил Лев.

Они сидели за ужином.

– Мне нужно знать, отлучался ли куда-нибудь Исайя, – ответила она. – Я не могу доказать, куда именно он ездил, но могу хотя бы предположить, если выясню, на каком корабле он плыл.

– Я узнаю об этом, – откликнулась служанка.

Лео и Анна удивленно посмотрели на нее.

– Слугам все известно, – нетерпеливо объяснила Симонис. – Ради бога, неужели это непонятно? Они же запасают продукты, упаковывают одежду, закрывают часть дома! Исайя мог привезти новые богатства, что-то из утвари или одежды. Слуги наверняка знают, куда он ездил. А кто-то из них, вполне вероятно, даже ездил вместе с ним. И они наверняка смогут сказать, как долго он отсутствовал.

Лев посмотрел на Анну.

– А что ты собираешься делать, когда мы это выясним? – спросил он угрюмо.

Его лицо потемнело, глаза наполнились печалью.

– Скажу императору, – ответила Анна.

– И он казнит Елену, – подхватила Симонис.

– Скорее всего, он прикажет тайно ее убить, – сказал Лев, поворачиваясь к Анне. – Но прежде заставит ее рассказать все, что она знает о тебе, о том, что ты женщина и все эти годы его обманывала. А ведь ты – лично – его лечила. Тебе не сойдет это с рук. Ты поплатишься за это. Возможно, даже собственной жизнью. Ты готова купить свободу Юстиниана такой ценой? – спросил он чуть слышно. – Я не уверен, что хочу помогать тебе в этом.

Симонис растерянно моргнула, переводя взгляд с Анны на Льва.

– Я тоже не хочу этого, – сказала она наконец.

– Неужели вы не желаете остановить Елену? – спросила Анна. Но, не получив ответа, попыталась снова: – Нас в любом случае могут убить, после того как город будет захвачен. Пожалуйста, выясните это для меня!

– Ты должна жить! – сердито сказала Симонис. Слезы текли по ее лицу. – Ты – лекарь. Подумай о том, сколько сил потратил твой отец, чтобы тебя обучить.

– Выясните это, иначе мне самой придется это сделать, – настаивала Анна. – А вам это сделать легче, чем мне.

– Ты мне приказываешь? – уточнила Симонис.

– Какое это имеет значение? Если это так важно для тебя, тогда да, это – приказ.

Служанка ничего не сказала, но Анна поняла, что она сделает это – проявив отвагу и самоотверженность.

– Спасибо, – сказала Анна с улыбкой.

Симонис встала и вышла из комнаты.



Спустя несколько дней Анна собрала достаточно информации и, сложив обрывочные сведения, смогла удостовериться: Исайя путешествовал в Палермо и Неаполь по поручению Елены. Дочь Зои верила: ей удалось заручиться обещанием короля обеих Сицилий, что именно она будет марионеточным правителем, которого он посадит на византийский трон. Ее родство с такими семьями, как Комненосы и Палеологи, в глазах народа обеспечит видимость законного наследования власти. Она станет императрицей – а это именно то, чего никогда не удалось бы Зое.

Анна отправилась во Влахернский дворец, чтобы поговорить с Никифорасом. Нужно сделать это как можно скорее, пока ей не изменило мужество и Лев с Симонис ее не отговорили.

Поднявшись по ступенькам, Анна вошла в огромный холл. Стражник-варяг хорошо ее знал. Удастся ли ей прийти сюда еще раз? Может, этот визит – последний? Был вечер. Пурпурные сумерки сгущались над азиатским берегом залива, последние лучи солнца искрами мерцали на водах Босфора.

Анна попросила сообщить Никифорасу о том, что хочет с ним встретиться и что это срочно.

Он привык к ее визитам и не задал ни одного вопроса. Спустя десять минут они с Никифорасом остались в комнате одни. Все выглядело точно так же, как в тот раз, когда Анна пришла сюда впервые. Изменился лишь сам Никифорас. Он выглядел усталым и сильно постарел. Вокруг глаз залегли темные круги, на руках вздулись синие вены.

– Ты пришла, чтобы попрощаться? – спросил евнух, пытаясь улыбнуться. – Тебе ведь незачем здесь оставаться. Те ранения, которые нас ожидают, сможет исцелить лишь всемогущий Господь. Мне бы хотелось знать, что ты в безопасности. Это подарок, который ты можешь для меня сделать.

– Возможно, это наше прощание. – Эта встреча далась Анне труднее, чем она ожидала. Ее голос дрожал, она едва справлялась с эмоциями. – Но я пришла не за этим. Я пришла, потому что у меня есть сведения по поводу Елены Комнены, которые тебе необходимо знать.

– Неужели это имеет сейчас значение? – пожал плечами Никифорас.

– Да. У меня есть доказательства того, что она вела переговоры с Карлом Анжуйским, стремясь заключить с ним соглашение.

– А что она может ему предложить? – удивился Никифорас.

– Некую видимость законности. Жену из рода Палеологов для его ставленника на византийском троне.

– Никто из дочерей Михаила его не предаст! – тотчас же воскликнул евнух.

– Из законных – никто. А внебрачная?

Глаза Никифораса удивленно распахнулись. В них появился ужас.

– Ты уверена? – выдохнул он.

– Да. Ирина Вататзес все мне рассказала. Григорий узнал об этом от Зои. Правда это или нет – не имеет значения. Главное – Елена в это верит, и Карл Анжуйский может решить, что и ему тоже выгодно в это поверить.

– А каким образом Елена связывалась с Карлом? Переписывалась с ним? Ее письма у тебя?

– Ну, она не настолько глупа. Слова, кольцо с печаткой, медальон – вещи, значение которых понятно только тогда, когда вам уже обо всем известно. Все это передавалось через Исайю Глабаса. Он был участником заговора против императора, который сорвал мой брат, Юстиниан. Исайя единственный из заговорщиков, кроме Деметриоса Вататзеса, кому удалось уцелеть. Но Деметриос Елене больше не нужен.

– И ты пришла рассказать об этом императору?

Анна с силой, до боли сцепила пальцы. От волнения у нее перехватило дыхание.

– Я хочу получить кое-что взамен, ведь Елена выдаст меня императору, а он не простит обмана.

Никифорас прикусил губу. Его лицо омрачилось.

– Это правда. Чего ты хочешь, Анна? Свободы для брата?

– Да. Письмо с помилованием поможет ему оказаться на свободе. Пожалуйста!

Никифорас улыбнулся:

– Думаю, это возможно, но тебе не следует лгать императору. Слишком поздно. Ты должна сказать, что ты – женщина, что обманывала его, для того чтобы узнать правду и доказать, что Юстиниан невиновен.

Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она понимала, что не может сделать вдох.

– Нет. Тогда я подведу и тебя. Император не простит этого, ведь ты должен был сказать ему правду и бросить меня в темницу…

– Да, должен был, – согласился евнух. – Но не думаю, что сейчас Михаил прикажет нас казнить. Враг вот-вот ворвется в Константинополь. И потом, я служу императору с самого детства. Мы с ним в некотором роде друзья, насколько это возможно. Не думаю, что Михаил может позволить себе оттолкнуть друга, когда до падения нашей империи осталось совсем немного.

– Тогда… тогда нам следует это сделать, – сказала Анна внезапно осипшим голосом.

Никифорас внимательно посмотрел на нее. Анна не отвела взгляда. Тогда евнух потянулся к маленькому золотому колокольчику, украшенному эмалью, и позвонил.

Почти сразу же в дверях появился варяжский воин. Никифорас отдал ему приказ немедленно, под угрозой смерти привести Елену Комнену к Михаилу.

Озадаченный варяг повиновался.

– Анна, – сказал Никифорас, – нам многое нужно рассказать императору, прежде чем приведут Елену.

Он провел ее по знакомым коридорам, мимо разбитых статуй. Женщину охватила дрожь, ей вдруг захотелось плакать при мысли о том, что все это вскоре снова будет разрушено, растоптано людьми, которые даже не представляют, сколько ума и красоты души вложено во все эти произведения.

Довольно скоро Анна оказалась в парадном покое, где император принимал своих подданных. Никифорас вошел первым, потом вернулся и провел ее за собой.

Анна последовала за евнухом и склонилась в низком поклоне. Она не смотрела на императора до тех пор, пока он к ней не обратился. Когда Михаил заговорил, она подняла взгляд. То, что она увидела, привело ее в уныние. Михаилу Палеологу не исполнилось и шестидесяти, но сейчас перед ней сидел глубокий старик. Глаза ввалились, как у человека, которому осталось жить несколько дней.

– Что случилось, Анастасий? – спросил он, медленно ощупывая взглядом ее лицо. – Ты пришел рассказать мне что-то, чего я еще не знаю?

– Не уверен, ваше величество, – сказала Анна, дрожа всем телом.

Она чувствовала, как слова застревают в горле, мешая ей дышать.

– Мой император, – вступил Никифорас, придя ей на выручку, – Анастасий принес сведения о предательстве, которое вы можете допустить – или предотвратить, если пожелаете. Возможно, в конце концов это ни к чему не приведет.

– О каком предательстве идет речь, Анастасий? Думаешь, теперь это имеет значение?

– Да, ваше величество. – Голос Анны по-прежнему дрожал, тело покрылось холодным пóтом. – Елена Комнена ведет переговоры с Карлом Анжуйским.

– Правда? И что же она ему докладывает? Как захватить наш город? Как сломать стены, чтобы папские крестоносцы снова могли предать Константинополь огню и мечу во имя Христа?

– Нет. Чтобы, когда Карл завоюет Константинополь и убьет всех, кто предан вам и православной церкви, он мог короновать нового императора, посадив его на ваше место, и дать ему жену, которая может считаться прямой наследницей сразу двух императорских династий, что обеспечит покорность народа Византии.

Михаил подался вперед, его лицо побледнело, белая борода тускло блестела при свете светильников.

– Что ты хочешь сказать, Анастасий? Будь осторожен, ты знаешь, кого пытаешься обвинить! Мы еще не побеждены. Может быть, нам осталось всего несколько дней, даже часов, но пока что я решаю, кому в Византии жить, а кому – умереть.

– Знаю, ваше величество. Елена – вдова Виссариона Комненоса и… Она также является вашей незаконнорожденной дочерью от Зои Хрисафес. Она не знала об этом до тех пор, пока не умерла Ирина Вататзес. Зоя никогда ей об этом не говорила.

Император некоторое время сидел неподвижно, и Анна уже стала опасаться, что он впал в оцепенение.

– Как ты об этом узнал, Анастасий? – наконец спросил Михаил.

– Мне сказала об этом Ирина, – прошептала Анна. – Я ухаживал за ней последние дни ее жизни. Ирина хотела, чтобы Елена узнала о своем происхождении, чтобы отомстить Зое, ведь Григорий любил ее, а не жену.

– В это я легко могу поверить, – сказал Михаил. – А почему ты говоришь мне об этом только теперь, когда все вот-вот рухнет?

– Я не знал о планах Елены, пока не увидел ее в Святой Софии, и решил найти доказательства. – Анна сглотнула. – Теперь они у меня есть. Если позволите, ваше величество, я хотел бы попросить вас о милосердии, пока вы можете его даровать, потому что именно от вас зависит жизнь и смерть. Молю вас, дайте мне письмо о помиловании моего брата, Юстиниана Ласкариса, который томится в заточении в монастыре Святой Екатерины на Синае за участие в убийстве Виссариона Комненоса.

– Он в заточении в наказание за участие в заговоре по узурпации трона, – поправил ее Михаил.

– Заговор потерпел поражение, потому что Юстиниан убил Виссариона, – возразила Анна.

Ей уже нечего было терять.

Михаил развел руками:

– Значит, Юстиниан – твой брат? Почему же ты назвался Заридесом? Неужели Ласкарис – слишком опасное для тебя имя? А может, ты его стыдишься?

Глядя в глаза Михаилу, Анна поняла, что он не простит ее.

– Юстиниан не виноват, – прошептала она. – Он ничего об этом не знал.

– О чем?

Михаил ждал. Через несколько дней все они могут умереть, и тогда будет слишком поздно. Анна подумала о Джулиано, которого больше никогда не увидит. Возможно, так даже лучше. Он тоже ни за что бы ее не простил.

– Я хороший лекарь, ваше величество, но не евнух, – хрипло произнесла Анна.

Император ничего не понимал.

– Я женщина. Заридес – фамилия моего мужа, а значит, и моя. Я – урожденная Анна Ласкарис и неохотно отказалась от своего имени. – Она чувствовала, как горячие слезы обжигают глаза, а горло сжимается до боли, – и почти не могла дышать.

В комнате повисла такая тишина, что, когда один из солдат в дальнем углу покоя переступил с ноги на ноги, этот звук услышали все.

Михаил откинулся назад, глядя на Анну. Потом внезапно восторженно рассмеялся. Смех получился густым, искренним. Анна не поверила своим ушам.

Солдаты в углу комнаты тоже рассмеялись. Никифорас хохотал вместе со всеми. В его слегка истеричном смехе слышалось облегчение.

Слезы хлынули из глаз Анны, и она тоже расхохоталась, впрочем, это было больше похоже на всхлипывание. Она смеялась только потому, что так было положено. Если весело императору, все остальные тоже должны смеяться.

Потом Михаил внезапно стал серьезным и уставился на евнуха:

– Ты знал об этом, Никифорас?

– Не с самого начала, ваше величество. – Евнух густо покраснел. – Но к тому времени, когда я об этом узнал, я понял, что Анна не причинит вам вреда. На самом деле я доверял ей гораздо больше, чем любому другому лекарю, из-за ее опыта и преданности; я знал, что могу полностью на нее положиться.

– Понятно, – сказал Михаил. – Тебе повезло, что мне остается лишь смеяться от отчаяния. Иначе я не нашел бы это сообщение таким забавным.

– Спасибо, ваше величество.

– Почему ты мне об этом рассказал, Никифорас? Если бы ты промолчал, я бы так ничего и не узнал. Зачем ты рисковал навлечь на вас двоих мой гнев?

– Елена Комнена тоже знает об этом, ваше величество. И, чтобы отомстить Анне Ласкарис за то, что та рассказала вам о ее планах, непременно выдала бы вам ее тайну.