– Подожди минутку, я что-нибудь для тебя найду. Эта противная Limenitis archippus маскируется под Danaus erippus, притом не очень умело. – Я исправила подпись и прикрепила на место правильный ярлычок, а Стокер радостно вскрикнул, что-то увидев среди утренних газет. С победным видом он вытащил сверток и помахал им в воздухе.

– Что у тебя там? – спросила я, пришпиливая на место Lamenitis со вздохом удовлетворения.

– Последние поминальные печенья, – сказал он, разрывая обертку зубами. Он достал два печенья и откусил одно с задумчивым видом. – Снова анисовые, – заключил он. – Я не очень их люблю, но тоже неплохо.

– Они просто отвратительные, – сказала я ему. – В этом необузданном культе смерти не может быть ничего хорошего. – Я подняла разорванную упаковку. Помимо обычных сведений о похоронном бюро там были краткая эпитафия Артемизии и рисунок, на котором над могилой склонилась плакучая ива. – Смотри, тут даже стихотворение, приторное до тошноты, – заметила я. – Просто чушь.

– Нет, – запротестовал он, со светящимися глазами забирая у меня упаковку. – Это же ключ!

Он перевернул упаковку, чтобы я поняла, о чем он говорит.

– «Месье Паджетт и Петтифер, похоронные услуги», – вслух прочитала я. – Ну конечно! Полицейские хирурги нам ничего не скажут, как и следователи. Сэр Хьюго внимательно за этим следит. Все те, кто занимался этим делом по долгу службы, сомкнут перед нами свои ряды. Нам не к кому обратиться, кроме похоронного агентства. Как это тебе только пришло в голову?

Он пожал плечами.

– Кто может больше знать о теле, чем люди, готовившие его к похоронам?

– Ревелсток Темплтон-Вейн! – закричала я. – Разрази меня гром, если я еще хоть раз усомнюсь в твоем прекрасном уме! Это просто гениальная идея.

Вид у него был гордый.

– Да? Мне тоже так кажется. Дай мне понаслаждаться этим моментом. Очень приятно осознавать, что ты прав.

– Ты невыносим, – сказала я, улыбнувшись.

– Только невероятное способно оценить невыносимое, – заявил он.

За четверть часа он сумел привести себя в порядок и нанять кэб. Мы оба подумали, что если ворвемся ни с того ни с сего в уважаемое похоронное агентство и начнем задавать нескромные вопросы, то нас просто вышвырнут на улицу и мы никак не сможем продвинуться в расследовании. Мы также поняли, что, если владельцы решат доложить об инциденте сэру Хьюго, это будет выглядеть очень странно.

– Пойдем под прикрытием, – предложила я.

Стокер слегка улыбнулся.

– Под каким еще прикрытием? Предупреждаю, на труп ты не тянешь: слишком разговорчива.

– Очень смешно. Мы сделаем вид, что недавно потеряли кого-то из близких и нуждаемся в услугах месье Паджетта и Петтифера.

Стокер поспорил со мной ради приличия, но за месяцы нашего знакомства я заметила, что он не меньше моего любит неожиданные повороты событий. Он дал извозчику адрес «Бантера и Видмана», магазина-склада, который упоминала Черри, где можно было взять напрокат любые траурные наряды; это было очень удобно для тех, кто не мог себе позволить сразу купить все это облачение. Со времен смерти принца Альберта безудержная скорбь была в порядке вещей, двери и окна домов, которые посещало горе, неизменно завешивались черным крепом. Даже бедняки могли себе позволить траурную повязку на рукаве, а люди со средствами только и думали о том, как перещеголять друг друга в атрибутах скорби: для похоронной процессии они нанимали черных как смоль лошадей, платили специальным людям, которые должны были идти за гробом, и плакальщицам, чтобы они становились подтверждением их ужасного горя. Можно было заработать приличные деньги, изображая скорбь, пуская слезы или помогая нести гроб на своих крепких плечах. После смерти принца-консорта траурная индустрия расцвела пышным цветом: цветы и украшения, ткани и перья, по всему городу появились магазины, дающие все это в аренду тем, у кого не было средств или желания покупать эти атрибуты. Нам было совсем не сложно одеться подобающе: черный костюм и высокая шляпа для Стокера, а для меня платье и накидка из черного как смоль бомбазина. Накидка спадала до пола, приглушая мои шаги, а плотная вуаль на шляпке скрывала лицо.

– Ты похожа на призрак невесты, – сказал Стокер, осматривая меня с головы до метущего пол подола.

– Если уж я буду когда-нибудь невестой, то только такой, – парировала я. Он надел на глаз повязку, и вид у нашей парочки стал совсем устрашающим.

Мое облачение в погребальный наряд заняло гораздо больше времени, и Стокер, чтобы не заскучать, в ожидании меня читал «Таймс». Теперь он указал на утренние некрологи.

– У наших друзей из похоронного бюро сегодня похороны во второй половине дня. Их не будет на месте еще несколько часов, – сказал он мне.

Я улыбнулась.

– Прекрасная возможность порыскать по их конторе.

Мы направились к месье Паджетту и Петтиферу. Они располагались в высоком здании на солидной улице, их заведение производило впечатление, что здесь все будет сделано как полагается. Дверь тихо отворил благообразный швейцар; он печально взглянул на нас и отступил назад, пропуская внутрь. Я сразу ощутила запах: смешанный аромат лилий, смерти и чего-то еще.

– Тут не обошлось без камфоры, – пробормотал Стокер.

Я прыснула. Он был прав. Траурную одежду часто убирали, прокладывая мешочками с камфорой, и снова доставали, когда того требовали обстоятельства; и тогда не избежать было шлейфа предательского аромата. По углам передней стояли огромные вазы с лилиями, все двери закрыты, над каждой – скромная табличка, указывающая на предназначение помещения. В одной были выставлены гробы, в другой демонстрировались ткани для траурных нарядов. Остальные мне были не видны с порога, но легко можно было предположить, что и они использовались приблизительно с теми же целями.

Швейцар низко поклонился с заученным выражением скорби на лице.

– Чем я могу вам помочь?

– Я сэр Хьюго Монтгомери, – не моргнув солгал Стокер. – А это леди Монтгомери.

Я закашлялась от неожиданности, но попыталась превратить это в подходящее всхлипывание.

– Как видите, моя жена совершенно убита горем, но сказала, что ей непременно нужно пойти со мной, – сказал Стокер с подобающей важностью в голосе. – Мы хотели бы побеседовать с мистером Паджеттом или мистером Петтифером о необходимых приготовлениях в связи с нашей недавней утратой. Это произошло совершенно неожиданно, – добавил он, горестно скривив рот.

Щвейцар с сожалением покачал головой.

– Простите, сэр Хьюго, миледи, но боюсь, что господа Паджетт и Петтифер в настоящее время проводят похороны в Хайгейте. Если вас не затруднит прийти позже…

– Мы подождем, – отрезал Стокер.

Швейцар засомневался.

– Это может занять некоторое время, – сказал он. – Думаю, вам будет лучше…

Чувствуя, что мы рискуем упустить такую прекрасную возможность, я издала стон.

– Десмонд! О Десмонд! Как рано ты нас покинул!

Стокер грозно посмотрел на швейцара.

– Ну что, теперь вы довольны? Смотрите, что вы натворили! Леди Монтгомери обезумела от горя!

Я слегка подогнула колени, и Стокер быстро обхватил меня крепкой рукой.

– Моей жене нужно присесть и прийти в себя. Без посторонних, – строго сказал он. Швейцар бросился вперед и открыл одну из дверей.

– Конечно, сэр Хьюго, миледи, мне ужасно жаль. Подождите здесь, пожалуйста. Я уверен, мистер Петтифер не станет возражать, если вы воспользуетесь его кабинетом.

Он проводил нас в комнату и указал на пару устрашающего вида стульев, затянутых в черный шелк.

– Могу я что-нибудь принести для леди? – спросил он Стокера.

– Благодарю вас, – ответил Стокер с холодной надменностью. – Я могу сам позаботиться о своей жене.

Швейцар наклонил голову.

– Конечно. В буфете есть бренди на случай, если ее светлости нужно будет взбодриться. Прошу вас, непременно звоните, если я смогу быть чем-то вам полезен.

Он удалился, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Стокер вопросительно приподнял бровь.

– Десмонд? Тысяча чертей, кто такой Десмонд?!

– Наш кот, – с готовностью ответила я. – Погиб под колесами фургона молочника.

– Бедняга Десмонд, – сказал он, снял шляпу и осмотрелся. – С чего начнем?

– С письменного стола, – ответила я. – Там должны храниться записи о телах, которые они готовили к погребению. Ты просматривай бумаги, а я попробую найти книгу учета.

Мы сразу принялись за работу, время от времени производя подобающие скорбные звуки на случай, если швейцар будет прислушиваться. Я стонала и не забывала громко сморкаться, когда Стокер пытался открыть замки и ящики письменного стола. Он легко справлялся с этой задачей, вооружившись парой моих шпилек. Мы внимательно искали, просматривая записные книжки и пролистывая книги на полках, методично переходили от ящика к ящику, но ничего не обнаружили. Единственным предметом, на который мы было понадеялись, был большой журнал в черной лайковой обложке с перечнем проведенных похоронв хронологическом порядке. Я быстро пролистала до того месяца, когда скончалась Артемизия, и нашла там всего одну строку:

– «Мод Эресби, не замужем, 26 лет. Подготовлена к погребению, тело отправлено для похорон в фамильное имение в Кенте. Счет полностью оплачен сэром Фредериком Хэвлоком», – прочитала я вслух. – Черт и проклятье, ни одного слова о ее состоянии и вообще о том, что она была убита.

– Это формальная сторона вопроса, – заметил Стокер, обыскивая последний ящик, совершенно пустой, за исключением жестянки с лакричными леденцами. – Может быть, мистер Петтифер занимается счетамии общением с клиентами, а заметки о бальзамировании и подобном могут быть в покойницкой.

Я вопросительно приподняла бровь, но он покачал головой.

– Абсолютно исключено. Это слишком рискованно.

Он открыл коробочку с лакричными леденцами и положил один себе в рот. Вдруг он закашлялся, выплюнул конфету в носовой платок, вытер рот и положил платок в карман.

– Кажется, это подметки с ботинок самого дьявола, – сказал он, все еще покашливая.

– Так тебе и надо, раз ты такое трусливое-претрусливое желе, – проворчала я. К моему изумлению, он клюнул на наживку.

– Ну хорошо. Давай обыщем покойницкую. Но если нас там поймают и арестуют за незаконное проникновение, ты будешь сама объяснять все сэру Хьюго, – предупредил он.

– По рукам, – ответила я. Мы тихо выскользнули из комнаты, замерев на пороге, чтобы убедиться, что швейцара поблизости не видно. Стокер пошел впереди, крепко держа меня за руку, и мы незаметно прокрались по коридору в заднюю часть здания. На единственной с той стороны двери была надпись «Покойницкая», и Стокер решительно направился к ней; он взялся за ручку, но не спешил открывать ее. Я переводила взгляд со Стокера на закрытую дверь.

– Ну, давай, – сказала я с нетерпением.

– Тебя это не слишком впечатлит? – спросил он.

– А тебя? – ответила я вопросом на вопрос, немного оскорбившись, что он усомнился в моей храбрости.

В ответ он лишь насмешливо хмыкнул и отодвинулся, пропуская меня вперед.

– Excelsior, – пробормотала я девиз нашей любимой героини детективных романов и толкнула дверь в покойницкую с уверенностью, присущей главнокомандующим на поле боя.

Нам сразу ударил в нос запах карболки и кое-чего похуже. Там витал дух смерти, сладкий и тяжелый, он буквально висел в воздухе и окутал нас сразу, как мы вошли. От этого зловония у меня закружилась голова, а Стокер, напротив, вдохнул поглубже. В конце концов, он постоянно имел дело со смертью. Здесь не было ничего такого, что могло бы взволновать или испугать его.

Мы остановились, чтобы осмотреться. Комната была просторной, вдоль одной из стен тянулись полки, уставленные баночками с растворами и разнообразными инструментами, которые я даже не стала рассматривать подробнее. Там были всяческие иглы и клочки набивки, а также горшочки с краской для лица и пудрой.

Стокер заговорил тихим шепотом.

– Иногда смерть совершает с человеком неприятные вещи. Задача похоронных агентов – их замаскировать.

Я перевела взгляд в дальнюю часть комнаты, где в холодном величии стоял ряд мраморных столов. В кафельном полу виднелись стоки, и я уставилась на них с ужасом и восхищением.

– Для чего они нужны? – спросила я. Стокер кратко рассказал мне о процессе бальзамирования и необходимости таких стоков: по ним стекают все миазмы.

– Но куда они потом деваются?

– В сточные трубы, – весело ответил он.

– Отвратительно, – сказала я, наморщив нос.

– Ну уж не хуже того, что и так там есть, – заметил он. – И, кстати, если уж эта мысль кажется тебе отталкивающей, тогда советую держаться подальше от нашего молчаливого друга, – сказал он, кивнув в сторону накрытой простыней фигуры, лежавшей на столе в углу.

Я подошла к ней и, поколебавшись лишь секунду, откинула простыню. Под ней было тело молодого обнаженного мужчины, кожа на груди и животе отогнута так аккуратно, будто это были полы рубашки. Я отшатнулась, но не успел еще Стокер придумать какую-нибудь шутку по этому поводу, как мы услышали шаги. Не задумываясь я схватила его и откинулась на соседний стол, потянув его за собой, так что он оказался сверху. Он успел схватить простыню и набросить на нас, хоть как-то скрыв от глаз вошедшего. Если нам повезет, то, кто бы это ни был, он просто сделает, что нужно, в этой комнате и уйдет.

В волнении и напряжении мы ждали, что будет дальше, и мне пришло в голову, что, если бы я легла на Стокера, нам сейчас было бы гораздо проще. Вес у него был внушительный, и хотя он изо всех сил старался не раздавить меня, но нам нужно было лежать как можно незаметнее, и потому наши тела переплелись в таком причудливом положении, что я знала: ни один из нас так долго не протянет. Он прижался щекой к моей щеке, и пробивающиеся волоски щекотали мне лицо. Он побрился только сегодня утром, но борода у него росла очень быстро, и уже к вечеру на подбородке и щеках появлялась тень. Взятый напрокат костюм пах лавандой и кедром (конечно, он в них хранился, чтобы не проела моль), но от него, как всегда, исходил его собственный странный аромат: смесь запахов мужского тела, выделанной кожи, белья и меда (он всегда пах медом). Один из его непослушных локонов щекотал мне нос, и я резко выдыхала, чтобы не чихнуть. Он боялся пошевелить руками, и они лежали как попало: одна держалась за мой бок, а вторая была у меня под головой, и он на нее опирался. А мои руки были прижаты к его груди, и через рубашку я ощущала медленные, спокойные удары его сердца. Мое собственное трепыхалось, как крылышки колибри, но он был совершенно спокоен, и по тому, как сокращались мышцы у него на животе, я поняла, что он с трудом сдерживает смех из-за абсурдности этой ситуации.

Мы лежали под простыней, прижавшись друг к другу, и не знаю, о чем думал Стокер, а я внимательно вслушивалась в шаги – человек двигался по комнате. Это был не швейцар: у того поступь гораздо тяжелее. Это были маленькие, тихие, еле слышные шаги. Кто-то шел по противоположной стороне комнаты, на некотором расстоянии от нашего импровизированного укрытия, и я начала расслабляться. Может быть, он и вовсе к нам не подойдет.

Вдруг у меня свело ногу, я вытянула ее, чтобы стало легче, но уперлась в икру Стокера. Он напрягся и сильнее сжал меня одной рукой. Я охнула и сразу же услышала торопливые шаги – кто-то подошел к нам и сдернул простыню. Я взглянула Стокеру через плечо: худой джентльмен во все глаза смотрел на нас со Стокером, на его лице читался неподдельный ужас.

– Но… но… кто, ради всего святого…

Потом к нам подошел тучный мужчина. Он внимательно рассмотрел нас, а потом у него по лицу расползлась широкая улыбка.

– Ну как же, мистер Петтифер, – сказал он невыносимой вежливостью, – неужели вы не узнаете наших гостей?

Он посмотрел на нас с усмешкой.

– Я мистер Паджетт, – добродушно сказал он. – Добро пожаловать в наше заведение, мисс Спидвелл и мистер Темплтон-Вейн.

Глава 20

Стокер не сделал попытки подняться, и я постучала по нему пальцем.

– Слезай, Стокер. Нас обнаружили.

Он скатился со стола и мягко приземлился на ноги, стащив меня вслед за собой. Я разгладила свой волочившийся по земле наряд, расправила плечи и вежливо улыбнулась.

– Мистер Петтифер, мистер Паджетт, счастлива с вами познакомиться.

Но мистер Паджетт явно не был так счастлив. Он сердито взглянул на меня и махнул подбородком.

– Прошу вас, в мой кабинет.

Я взглянула на Стокера, который лишь пожал широким плечом и жестом велел мне следовать за мистером Паджеттом. Мистер Петтифер замыкал процессию, но нельзя было сказать, что мы под конвоем, и, если бы захотели, могли бы броситься к двери и убежать, но я решила, что жест Стокера означал: мы можем попробовать выудить из них кое-какую информацию.

Мистер Паджетт прошел в комнату, соседнюю с кабинетом мистера Петтифера. Очевидно, он был старшим партнером, потому что его кабинет был гораздо солиднее и обставлен с такой старательностью, которая говорит о больших деньгах и отсутствии вкуса. Вся мебель была из эбенового дерева, а обивка – черная и серая, ковер – очень толстый, гардины – слишком плотные, а мягкая мебель – чересчур плюшевая. Казалось, обстановка была намеренно давящей, и я с опаской примостилась на край стула, на который указал мне мистер Паджетт.

Но, осмотревшись, заметила в комнате то, что искупало все остальные недостатки: бабочек. Они были искусно обрамлены черным шелком – таким же, как на стульях, а на буфете под стеклянным колпаком выставлена целая стайка Pholisora catullus. Но больше всего меня поразил другой экземпляр, да так, что я вскочила на ноги и вскрикнула от восторга: позади письменного стола висела огромная черная бабочка.

– Papilio deiphobus! – закричала я и подошла поближе, чтобы ее рассмотреть. Она была смонтирована брюшком наружу, так, что взору посетителей представала чернильно-черная внутренняя сторона крыльев, будто бархатная, почти однотонная, за исключением тонких серых полосок, окаймляющих их нижнюю часть.

Мистер Паджетт подошел ко мне. Он был тучным мужчиной, шесть-семь футов ростом, и на его лице вдруг отразилась неожиданная сердечность.

– Вам нравится мой «большой парусник»? Он красавец, правда?

– Я поймала одного несколько лет назад на Филиппинах, – сказала я ему. – И, наверное, продешевила с ним. Он был немного крупнее этого.

– Крупнее? – Он слегка надулся. – Вы меня обманываете.

– Вовсе нет. Я была в экспедиции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и у меня была задача поймать как можно больше «парусников». Этого большого хватило, чтобы оплатить мне обратный билет, но позже я поняла, что за него можно было просить и в два раза больше.

– Вы энтомолог? – спросил он с некоторым восхищением, наконец распознав во мне родственную душу.

– Да, сэр, и могу вас похвалить. Маленькие «парусники» такие предсказуемые, что почти не интересны, но этот экземпляр… – Я вновь повернулась к «паруснику», с восхищением глядя на тонкие изящные дуги его усиков и маленькие лапки, прижатые к брюшку для защиты.

Мистер Паджетт вздрогнул.

– Послушайте, а вы как-то связаны с В. Спидвеллом, написавшим интереснейшую статью в «Сассекс энд Кент баттерфляй обсервер» в прошлом месяце?

– Имею честь быть автором этой статьи, – сказала я ему.

Он взял мою руку и крепко пожал.

– Рад знакомству, – сказал он, лучезарно улыбнувшись.

Мы исключили Стокера и мистера Петтифера из дальнейшей беседы о чешуекрылых. Я надеялась, что, разделив с ним его увлечение, смогу надеяться на благосклонное к нам отношение; может быть, он решит закрыть глаза на то, каким способом мы попали в его заведение. После душевного обсуждения того, как тяжело бывает найти хорошие экземпляры, живя в городском окружении (неизменные жалобы любого лондонского коллекционера), мистер Паджетт вновь пытливо взглянул на нас.

– Наверное, вы удивляетесь, как я понял, кто вы такие, – сказал он, явно наслаждаясь моментом.

– Могу предположить лишь, что нас опередил сэр Хьюго, – ответила я.

Он моргнул, как мне показалось, немножко сбитый с толку тем, что ему не удалось меня удивить.

– Ну, да… Он прислал нам сообщение, что можно ожидать вашего визита, – сказал он нам строгим голосом, теперь включив в разговор и Стокера. Стокер зевнул и стал смотреть на свои ногти. Потом достал нож из голенища сапога и начал их чистить. Мистер Петтифер, стоявший в тени в углу, задрожал от страха как кролик.

– Стокер, прекрати размахивать лезвием. Ты напугал мистера Петтифера, это очень невежливо. Пожалуйста, простите его, мистер Петтифер. Он много лет провел в море и растерял все приличные манеры.

– Откуда ты знаешь? – лениво спросил Стокер. – Может быть, я был еще хуже до того, как надо мной потрудились во флоте?

Я признала, что это возможно. Но все-таки попытки запугать гробовщиков были недостойны джентльмена, и я пристально смотрела на него до тех пор, пока он со вздохом не убрал нож на место.

Мистер Паджетт набрал полную грудь воздуха и шумно выдохнул, заметно расслабившись, а мистер Петтифер достал носовой платок и вытер лоб. Я с улыбкой повернулась к мистеру Паджетту.

– Сожалею, что сэр Хьюго решил беспокоить вас по такому незначительному вопросу, – сказала я самым приятным голосом. – На самом деле нам нужен ответ на один-единственный вопрос, и мне показалось, что не стоит отнимать время у сэра Хьюго по этому поводу. Уверена, вы знаете, какими занудами бывают полицейские.

Я улыбнулась и похлопала ресницами, но на мистера Паджетта это не подействовало.

– Да, именно, я знаю и не собираюсь переходить дорогу сэру Хьюго Монтгомери. Нам с мистером Петтифером нечего вам рассказать, – сказал он, многозначительно взглянув на партнера.

Мистер Петтифер выпучил глаза, как испуганная лошадь, и я ему улыбнулась.

– Мисс Спидвелл, – резко сказал мистер Паджетт, заставив посмотреть на него, – я хочу, чтобы вы поняли серьезность моего заявления. У Паджетта и Петтифера всегда много работы благодаря нашим связям состоличной полицией и протекции сэра Хьюго. Я не могу этим рисковать. Мы не можем, – сказал он, опять сурово взглянув на партнера.

– Конечно, нет, – тихо сказал мистер Петтифер, не поднимая глаз.

Я с готовностью поднялась.

– Да, я вас понимаю. Но, может быть, из уважения к собрату – любителю бабочек вы хотя бы не будете говорить об этом визите сэру Хьюго? Ведь мы ничего не узнали, – поспешно добавила я, – а значит, вам даже не придется утаивать от него никакую информацию.

Мистер Паджетт, вежливо поднявшийся на ноги вслед за мной, внимательно и оценивающе посмотрел на меня.

– У меня дома обширная коллекция, но самый первый в ней экспонат, к тому же мой любимый, – траурница – начал выцветать, – сказал он. – Когда-то она была прекраснейшего лилового оттенка, как у весенних фиалок. Но ее неправильно смонтировали, и теперь она теряет свой блеск, а без нее у меня остается незавершенной группа лиловых бабочек. Если бы мне удалось его заменить… – Он замолчал, предлагая мне додумать остальное.

– Ах, мистер Паджетт, – сказала я, широко распахнув глаза, – прошу вас, позвольте мне найти для вас новый экземпляр! Я буду только рада помочь такому приятному джентльмену.

– Как я понимаю, средняя цена на них – что-то около трех фунтов, – вежливо сказал он.

Я махнула рукой.

– Нелепо говорить о деньгах с друзьями. Конечно, я сделаю вам такой подарок, – настойчиво сказала я.

Он подошел и пожал мне руку.

– Как это великодушно с вашей стороны, мисс Спидвелл. А люди, с которыми обращаются великодушно, склонны платить той же монетой.

Я слегка улыбнулась.

– Вижу, мы прекрасно понимаем друг друга, мистер Паджетт.

Мы со Стокером направились к двери, на ходу кивнув мистеру Петтиферу. И уже выходили, когда нас догнал мистер Паджетт.

– Мисс Спидвелл, когда вы зайдете занести мне траурницу, может быть, будете так любезны оставить своего сторожевого пса дома? – сказал он, кинув на Стокера взгляд, полный откровенной неприязни.

Вместо ответа Стокер щелкнул зубами и захлопнул за нами дверь.





Вернув в магазин костюмы, которые брали напрокат, мы возвратились в Бишопс-Фолли: мне нужно было заняться выполнением данного мистеру Паджетту обещания. После обеда стало не по сезону жарко: лето баловало нас последним теплом, перед тем как распрощаться надолго – и я заметила, что в глубине сада, за разваливающимся стеклянным павильоном и прудом, густо заросшим ряской и листьями кувшинок, в кустах порхает прекрасная траурница. Конечно, я не стала упоминать мистеру Паджетту, что траурницы водятся совсем поблизости. Гроша не стоит тот охотник на бабочек, который готов делиться с другими своими тайными местами.

– Завершить группу лиловых бабочек, – пробормотала я себе под нос. – Никогда не слышала ничего глупее. Подумать только, свести Nymphalis antiopa к милой расцветке.

Но все-таки я подумала, что охота на бабочку сможет немного успокоить мои нервы, ведь они уже совершенно расшатались от бесконечных сложностей городской жизни. Я взяла сачок и воткнула несколько минуций (специальных булавок без головок, которыми пользуются лепидоптерологи) в манжеты. Это очень удобный прием, позволяющий хранить все необходимое под рукой. Во время заграничных путешествий это помогало также держать на расстоянии загребущие руки непрошеных ухажеров. Морилку я решила не брать. Достаточно было быстрого укола в торакс, чтобы правильно умертвить насекомое. Стокер вышел вместе со мной, но дошел лишь до пруда.

– Ты останешься здесь? – спросила я, проверяя прочность булавок.

Он сбросил пиджак.

– Ага. А теперь отвернись. Не хочу, чтобы ты заставляла меня заливаться румянцем.

Не успела я повернуться, как он уже стянул с себя рубашку, снял сапоги и замер лишь перед тем, как начать расстегивать пуговицы на брюках.

– Или уходи, или оставайся и помогай, – сказал он, хлопая ресницами, как робкая лань.

– Дурак, – сказала я и быстро отвернулась. Пробираясь сквозь густую листву, я услышала его смех. Потом раздался громкий всплеск: он нырнул в зеленую воду пруда. Я занялась своим делом и прямо направилась к небольшой рощице, где в течение последних месяцев не раз видела порхающие стайки траурниц. Работа будет жаркой, подумала я. Казалось, будто лето, прежде чем полностью сдаться перед холодным очарованием осени, решило устроить последний лихорадочный танец. Мне не раз пришлось вытирать пот с висков, пока я, нагнувшись, высматривала яркое лиловое пятнышко на ветках сливового дерева.

И наконец вот она! Ленивое порхание лиловых крылышек говорило о том, что я нашла добычу. Я подобралась поближе, сжимая сачок натренированной рукой. Я увидела ее среди листьев сливы. Эта красавица только что вылупилась из кокона: крылья влажные и тяжелые, еще немного опущенные вниз из-за капелек воды. Она медленно расправляла их, то открывая, то закрывая, чтобы просушить на теплом воздухе. Это совсем юное создание, подумала я, оно еще не знает всех возможностей своих крыльев, только пытается понять, насколько они сильны. Оно еще не знает, что они умеют делать, как они могут нести его по ветру, мчать далеко над болотами и долинами, живыми изгородями и вересковыми пустошами. Вся Англия могла простираться под этими тонкими крылышками, а их владелица об этом еще не знала.

Обычно я не ловила только что вылупившихся бабочек, но сейчас случай был очень уж соблазнительный. Легкое движение запястьем – и я уже накинула на нее сачок. Мне показалось, что она слишком удивилась, чтобы сопротивляться, потому что лишь немного забилась и сразу замерла. Я просунула руку в сачок и зажала ее в кулаке. Ее крылья что-то шептали в моей ладони. Боролись? Уступали? Этого я не знала. Я приоткрыла левую ладонь и увидела, как она сидит там сжавшись. Большой и указательный пальцы правой руки сложились в щепотку, и я нашла глазами место, прямо под головой, куда нужно нажать, чтобы избавить ее от долгих мучений.

И тогда она завертелась и в последний раз расправила свои яркие крылья в знак протеста. Впервые на них упало солнце, наполняя теплом и жизнью сосудики толщиной с паутинку. Она показалась мне величественной, идеальным существом, невинным, полным скрытых способностей. Я коснулась пальцем края ее крыла, и она задрожала, а крылья затрепетали почти призывно.

– Лети, – прошептала я, – пока я не передумала.

Будто сомневаясь, она еще несколько раз взмахнула своими удивительными, драгоценными крыльями, затем вдруг резким движением сорвалась с моей ладони, брыкаясь совершенно неизящно, как новорожденный жеребенок. Но вот она уже летела, взбираясь ввысь, падая и снова поднимаясь, и скоро оказалась выше сливы, лишь лапками коснулась в полете верхних листков.

– Ну все, хватит, – сказала я себе, сглатывая комок в горле. – В науке нет места чувствам.

Совершенно расстроенная, я вернулась к пруду и увидела, что Стокер подплывает к одному из берегов, несомненно, успев уже несколько раз проплыть туда-обратно. Когда он делал гребок, его плечи высовывались из воды, а потом сильные руки толкали его вперед одним мощным рывком. Я села на берегу прямо на траву, сняла ботинки и чулки и опустила пальцы в зеленую воду. Она была бодряще прохладнойи пахла ряской и водяными гиацинтами. Стокер развернулся и поплыл на спине, его волосы, темные и гладкие, напоминали в воде шкуру тюленя. Увидев меня, он улыбнулся, протянул руку, набрал побольше ряски и прикрыл ею себе бедра.

– Пришла поглазеть на невинного юношу во время купания? Всякий стыд потеряла, Вероника, – весело сказал он.

– Я расстроена. Правда ужасно расстроена, – сказала я ему.

– Это меня задевает. Неужели я представляю такое печальное зрелище?

– Расстроена не из-за тебя, – огрызнулась я. – И не напрашивайся на комплименты, ты выше этого. Я нашла эту красавицу.

– Меня давно уже так не называли, но в общем я не против.

– Бабочку, дурак.

– Молодец, – сказал он, лениво двигая в воде руками; расходившиеся от него волны лизали мне ноги.

– У меня ее уже нет. Я ее отпустила, потому что не смогла заставить себя ее убить, – сказала я ему.

– И это тебя расстраивает? – Он закрыл глаза и подставил тело под теплые солнечные лучи. Ряска сползла набок, но я не стала ему на это указывать.

– Я ученый, – напомнила я ему. – Разве бывает такое, чтобы профессиональный лепидоптеролог не мог заставить себя убить бабочку? – спросила я с некоторым отвращением. – С тем же успехом я могла бы стать вегетарианцем и начать есть бобы и ореховые котлетки, – мрачно добавила я.

Он улыбнулся, не открывая глаз.

– Ты обещала мистеру Паджетту экземпляр. Что будешь делать?

– Да у лорда Розморрана в коллекции их несколько десятков. У нас нет места для всех, нам нужно лишь по несколько пар каждого вида, мужских и женских особей. Я выберу какой-нибудь симпатичный экземпляр и отправлю его мистеру Паджетту. А его светлости возмещу стоимость из своего жалованья.

Стокер пожал плечом, и к моим ногам опять побежали волны. На этот раз вода достала до голеней, и по ногам разлилась приятная прохлада.

– Кажется, ты придумала неплохое решение проблемы. Избавишься от лишнего экземпляра в коллекции его светлости и сумеешь выполнить обещание. Почему ты так сердишься?

– А вдруг я растеряла всю свою решимость? – тихо спросила я.

Он приоткрыл один глаз.

– Что-то непохоже. Решимости в тебе хоть отбавляй.

Я хлопнула рукой по воде, и брызги полетели прямо ему в лицо.

– Я серьезно. Вдруг я сейчас начну думать о них как о живых существах, наделенных чувствами, и больше не смогу заставить себя смотреть на них как на образцы для исследований?

Он поднял голову.

– Я больше не охочусь. Это изменило меня как ученого.

– Как это не охотишься? Конечно, охотишься. Его светлость рассчитывал, что ты будешь добывать для него образцы во время нашей тихоокеанской экспедиции.

– А я бы придумал, как этого избежать, – сказал он. – Предпочитаю изучать животных, сохранять их.

– Но ты не можешь ничего изучать, если прежде не добудешь себе объекты для изучения в дикой природе, – возразила я.

– Всегда бывают животные, для которых смерть – лишь избавление, – заметил он. – Старые, больные или те, которые начали нападать на человека. К тому же его светлость такой забывчивый, я запросто могу сказать ему, что кого-то подстрелил, он все равно забудет об этом, не дойдя до дома.

– Это жестоко.

– Это практично, – возразил он.

Я осмотрела его с головы до пят, внимательно изучив все, за исключением той части тела, которую все еще скрывала ряска, хоть уже и не идеально. На его теле все еще были видны шрамы, полученные в последней экспедиции, и я задумалась, это ли так его изменило. Я указала на тонкую белую линию, пересекавшую его лицо от брови до подбородка.

– Ты тогда перестал? Поэтому?

Он сделал глубокий вдох и опустил голову под воду. Провел там почти две минуты и наконец вынырнул с громким всплеском, шумно выпустил воду и поднялся как величественный сын Посейдона.

– Ну хорошо, да, – признал он. – Мне не очень-то хотелось расправляться с тем ягуаром, хоть он и собирался разорвать меня на куски. Одно дело – метить в животное с большого расстояния. Тогда не чувствуешь такой с ним связи. А это оказалось для меня слишком лично. С тех пор я не убил ни одного зверя и сомневаюсь, что смог бы, во всяком случае, не здорового и полного энергии, такого, у которого еще вся жизнь впереди.

Я вспомнила, как дрожали у меня на ладони влажные крылья, и прекрасно поняла, о чем он говорит.

– Нужно выбраться из города, – сказала я наконец. – Мне необходимо приключение.

Он уставился на меня с открытым от изумления ртом.

– Вероника, мы выслеживаем убийцу. Какое еще приключение тебе нужно?

– Не могу точно сказать, – с досадой ответила я. – Знаю только, что начинаю костенеть. Одним прекрасным утром я не приду работать, ты пойдешь меня искать и обнаружишь, что я полностью окаменела.

– Ты просто раздражена оттого, что хотела швырнуть разгадку этого убийства в лицо Луизе, но пока не смогла этого сделать. Боишься, что Майлза Рамсфорта повесят, и тебя волнует не то, что восторжествует несправедливость, а то, что в таком случае ты проиграешь.

– Как это низко – говорить мне такие вещи, – сказала я, собирая свои чулки и ботинки. – Думаешь, что ты чертовски умен, но знаешь, это совсем не так. Ведь ты не можешь даже уследить за своей ряской. Честно говоря, она уже давно уплыла.

Стокер чертыхался всю обратную дорогу до Бельведера.

Глава 21

К вечеру мы перестали ссориться или, по крайней мере, решили больше не обсуждать этот вопрос. Всю оставшуюся часть дня занимались работой и прервались только раз: поужинать рыбой с картошкой из ближайшего заведения. Потом уселись в нашем укромном уголке, чтобы выпить и покурить в миролюбивой тишине. Мы не стали зажигать свет в Бельведере; комната освещалась лишь небольшим огнем в камине да дрожащими огоньками на кончиках наших сигарилл. Лицо Стокера было погружено во тьму, мне был виден лишь четко очерченный профиль. Он повернулся ко мне правым боком так, что не было ни шрамов, ни глазной повязки, лишь прекрасные черты, которыми одарила его природа.

– Озимандия, – пробормотала я.

– Что это?

– Просто думаю об одном стихотворении, – сказала я ему, припомнив бессмертные строки Шелли. И правда, «обломок статуи распавшейся»[18], подумала я.

Он задумчиво затянулся сигариллой.

– Вероятно, у нас есть еще один путь в расследовании, – протянул он. – И мы можем им заняться сегодня ночью – будет немного приключений для твоей беспокойной души, – добавил он с усмешкой.

– Что за путь? – Я в нетерпении наклонилась к нему.

Он покрутил стакан в длинных пальцах, глядя на золотые искры в янтарной жидкости.

– Мистер Петтифер.

Я вспомнила застенчивого тщедушного человечка, который сегодня днем не сказал нам и двух слов, и рассмеялась.

– Как тебе пришло в голову, что он может быть нам полезен?

Он испустил вздох глубочайшего удовлетворения.

– Потому что я знаю один его грязный секрет, о котором неизвестно его партнеру.

Он повернулся и посмотрел на меня своими сапфировыми глазами.

– Помнишь лакричную конфету из его письменного стола, которую я решил попробовать?

– И сплюнул в носовой платок? Да.

– Это была не лакрица, а опиум.

– Опиум! А откуда ты… Ну, неважно, – быстро сказала я, выставив вперед руку. – Иногда я забываю, что у тебя грехов не меньше, чем у меня.

– Может быть, у меня они даже разнообразнее, – добавил он, ухмыльнувшись. – Очевидно, что это был опиум, более того, опиум, приготовленный вполне определенным образом, – такой бывает только в одном месте в Лондоне, насколько я знаю.

– Стокер, ты меня удивляешь. Когда мы только познакомились, ты говорил мне, что курил опиум лишь однажды, и при этом можешь распознать конкретный способ приготовления, встречающийся в единственном месте одного из самых больших городов мира.

Он пожал плечами.

– У меня особый талант к кутежу. Вот почему я постарался с ним покончить. Какой интерес грешить, если у тебя к этому талант?

Я подняла стакан.

– Давай выпьем за это. И где же находится этотпритон: в доках на юге, или в Ист-Энде?

– Вообще-то, нет. Он расположен в Блумсбери, и им заправляет очень милый пожилой учитель из Манчестера.

– Манчестер? Значит, никакой восточной экзотики, – расстроилась я. В последнем приключении Аркадии Браун, леди-детектива, упоминался опиумный притон низшей пробы, где-то в публичном доме в Саутуарке, месте полного упадка и увядания, где самые жалкие представители человечества вращались в бедности и разврате. Я мечтала своими глазами увидеть подобное заведение, но район Блумсбери и манчестерский школьный учитель вряд ли смогут удовлетворить мое желание взглянуть на приятный упадок. Но все-таки это тоже было приключение, и я встала и затушила сигариллу.

– Ты куда? – спросил Стокер.

Я указала ему на свое скромное черное шелковое платье.

– Не могу же я пойти туда в таком виде, – сказала я ему. – Мне нужна маскировка.

– Боже, дай мне сил, – сказал он, но я заметила, что он улыбается.





На подготовку мне потребовалось около получаса. Я решила, что Стокер немного преувеличил светский характер опиумного клуба, а потому оделась подходящим образом для такого развратного места; во всяком случае, я на это надеялась. В коллекции лорда Розморрана нашелся мужской китайский халат, а в моем гардеробе – узкие брюки. Обычно я надевала их под мое экспедиционное платье, но они прекрасно смотрелись и с этим халатом. Пару восточных туфель (они лишь немного были мне велики) я набила газетой, а волосы распустила и расчесала так, что они стали прямыми и блестящими. Тогда я собрала их в один толстый хвост, спускавшийся по спине, а на голову надела небольшую шелковую шапочку неопределенного происхождения. Аккуратно нанесла немного сажи на скулы и виски, чтобы лицо приобрело более мужские черты, и, приладив последний штрих, улыбнулась себе в зеркале.

Но Стокер не был так доволен моим внешним видом, как я сама.

– Ради всего святого, Вероника, где ты взяла эти чертовы усы? Снимай скорей.

– Но они придают завершенность моему облику, – возразила я. – Я нашла их в коробке с аксессуарами для маскарада в Бельведере, и мне уже давно не терпелось их примерить.

Не говоря ни слова, он протянул руку, оторвал их и засунул эти длинные черные волосы из конской гривы себе в карман.

– Ты ханжа, – пробормотала я. – Это же настоящее произведение искусства.

– Они ужасно глупые, – огрызнулся он. – Ты же не хочешь, чтобы нас там убили?

– Ага! – воскликнула я. – Значит, этот опиумный притон – все-таки правда опасное и загадочное место!

Он закатил глаза и подавил вздох.

– Ну давай уже пойдем.

Еще с тех пор, как мы со Стокером впервые оказались втянуты в таинственные приключения, у нас выработалась привычка ходить по Лондону в основном с наступлением темноты. В это время он сильно отличался от той шумной, деловой столицы, каким был в дневные часы. Когда ночь набрасывала на город свое чернильное покрывало, обитатели теней вступали в свои права, и лунный свет начинал свою работу. Приличное общество держалось улиц, ярко освещенных газом или даже электрическими фонарями. Их театры и бальные залы сияли и сверкали, и они сами, как мотыльки, тянулись к этому свету. Но в остальной части города бурлила настоящая жизнь. Любовники, боявшиеся, что их увидят при дневном свете, теперь обменивались объятиями под шуршащим лиственным покровом парка. Проститутки и воры занимались своими делами в тенистых аллеях, шарманщики крутили ручки своих шарманок, наигрывая мелодии в ожидании случайных монет, а пьяницы шумно вываливались из пабов на каждом углу. Пары ссорились, дети плакали, а герцогини проплывали мимо них в обитых плюшем каретах. Потрясающая мешанина, жизнь разных людей, кишащих будто под микроскопом, и за время этих ночных вылазок я научилась любить город, который считала теперь своим домом.

Этой ночью мы довольно спокойно прошли по районам Мэрилебон и Блумсбери, представляя собой забавную картину: импозантный джентльмен и его китайский слуга. Я ничего не сделала со своим лицом, лишь попыталась придать ему больше мужественности, и оставалось надеяться, что мне поможет всеобщая привычка смотреть на слуг как на мебель.

Дом оказался сразу за тихой площадью, в ряду солидных домов на респектабельной улице. Сложно было себе представить менее подходящее место для организации развратного притона.

– А ты уверен… – начала я, когда Стокер поднял бронзовую дверную ручку, чтобы постучать. Он показал ее мне, и я увидела, что это массивный предмет в форме дракона.

– Вполне, – сказал он, усмехнувшись.

Не успел он даже отпустить ручку, как дверь перед нами распахнулась, и слуга с подчеркнуто безразличным видом пригласил нас в небольшую переднюю. С разочарованием я подумала, что этот дом ничем не отличается от любого другого лондонского особняка. В нем не было никаких экзотических черт, по которым можно было бы заключить, что здесь творится что-то незаконное. В комнате не было почти ничего, кроме мягкой мебели с набивкой из конского волоса и салфетками на спинках да одной книжной полки. Еще я заметила отвратительную тарелку с надписью «сувенир из Маргита».

Мы не прождали и минуты, как открылась другая дверь и из нее вышел благообразный джентльмен с густыми белыми бакенбардами. При виде его я слегка повеселела, потому что у него на ногах были ковровые туфли диковинного вида, а на голове, гладкой как яйцо, – изящная курительная шапочка оранжевого шелка.

– Дорогие друзья, добро пожаловать! – сказал он, подходя к нам с распростертыми объятиями, и внимательно посмотрел на Стокера. – По правилам я прошу рекомендательное письмо от друга, но вас я прекрасно помню, сэр, и рад вам. – Он изобразил поклон и помахал руками: – Так же как и вашему спутнику.

Он наклонился к Стокеру и чуть понизил голос.

– Мне несвойственно осуждать вкусы джентльмена, какими бы они ни были, но, думаю, вы меня поймете, сэр: вряд ли я смогу предоставить вам достаточно уединения для… вашей деятельности, – сказал он вопросительно и многозначительно повел бровями.

Если Стокера и удивили его предположения, то он не подал виду, а лишь вежливо улыбнулся.

– Все, что мне нужно, – это выкурить трубку да повидаться со знакомым, который, вероятно, сейчас здесь.

Затем произошел какой-то фокус. Стокер протянул руку учителю, а тот ее пожал. Но когда он убирал руку в карман, я успела заметить краешек банкноты и поняла, что Стокер только что щедро, но очень деликатно ему заплатил.

– Как зовут человека, которого вы ищете? – спросил учитель.

– Петтифер, – с готовностью ответил Стокер.

– Да, конечно. Он только что пришел. Вы как раз вовремя, сэр. Я сам вас провожу.

Он повел нас к двери, через которую вошел сам, и мы оказались в гостиной с низкими столиками, где, беседуя, сидели компании с чаем и короткими трубками. Но там мы не остановились. Учитель пошел к лестнице в дальней части комнаты, и, когда мы поднялись на второй этаж, я поняла, что весь он отведен как раз для любителей курить опиум. Когда-то здесь был ряд просторных комнат, но теперь все стены снесли, и образовалось большое открытое пространство с маленькими занавешенными нишами, создававшими некое подобие приватности. В воздухе висел густой фруктовый аромат опиумаи дыма, пахнущего заброшенным фруктовым садом и гумном после сильного дождя. Учитель, проходя, считал про себя ниши и остановился перед одной из них, задернутой зеленым шелком с пышным орнаментом с драконами.

– Мы пришли, – с поклоном сказал он и испарился, предоставив нам сообщить о себе самим. С удивительной деликатностью Стокер сперва тихо кашлянул, а затем осторожно отодвинул занавеску. Не знаю, что он ожидал там увидеть, но мистер Петтифер оказался прилично одетым: снял лишь пиджак, воротничок ровно сидел на своем месте, манжеты были чистые. Он наклонился к трубке и, что-то бормоча себе под нос, безуспешно пытался разжечь ее.

Когда свет из общей комнаты проник к нему в полумрак алькова, мистер Петтифер поднял голову, а затем поднес руку к глазам.

– Простите, кто это? Я вас не вижу.

Стокер сделал шаг вперед, я последовала за ним и опустила за собой штору. Ниша была обставлена длинными низкими диванами из зеленого атласа, стоявшими вокруг столика типа тех, что мы видели внизу: черный лакированный со всеми необходимыми принадлежностями, с миской с фруктами и чайным сервизом. На стенах виселидве тусклые лампы, и завершали обстановку несколько милых фотографий китайских пейзажей.

Пока я осматривалась, Стокер поздоровался с мистером Петтифером.

– Темплтон-Вейн. Мы виделись сегодня в вашей покойницкой в присутствии мистера Паджетта. А это, несмотря на мужской облик, мисс Спидвелл.

Бедняга так резко побледнел, что я испугалась, как бы он сразу не лишился чувств, но он быстро пришел в себя, хотя продолжал открывать и закрывать рот, будто задыхаясь.

– Стокер, не нужно нависать над людьми: это раздражает, – сказала я ему и указала на гору подушек на диване. – Вы позволите, мистер Петтифер? Думаю, нам всем будет лучше, если мы устроимся поудобнее.