– По городу ползут слухи, – сказал он с кривой ухмылкой. – Во дворце смятение. Болтают, что император не то мертв, не то умирает. Бунтовщики поверили, что их план сработал, и поднимают восстание. А мне только того и надо.
– Какой план?
– Вы хотите это послушать? – Он протянул ей ракушку на ладони. Ирис потянулась к ракушке, не задумываясь, ведь терять уже нечего…
Лорд-регент отступил, отводя руку:
– Дура! Там внутри мучительная смерть, которую они передали императору вашими руками, вы – государственная преступница, госпожа Ирис Май, виновная в покушении на жизнь императора. Стража!
Загрохотали сапоги.
* * *
– Господа, я раскрыл заговор. К сожалению, масштабный. К глубочайшему сожалению…
В зале императорского совета собрались все, кого Тереза давно знала: презирала, ценила, уважала, использовала. Восемь мужчин и четыре женщины сидели за круглым столом-подковой; у каждого было постоянное место. Когда они вошли в зал, на столе перед каждым креслом уже стоял бокал с белым вином, а Эрно, тоже с бокалом, в непринужденной позе стоял у пустого трона.
– Я должен назвать имя изменника. Назначить императорский суд и казнь – на площади, в котле, по традиции. Но сегодняшний изменник сделал для императора и для страны слишком много. Пять лет назад, во время бунта, он был одним из тех, кто спас империю.
Даже на дне океана никогда не бывает так тихо.
– Из уважения к прежним заслугам этого человека я не стану позорить его судом и казнью. Перед каждым из вас стоит бокал… сейчас мы выпьем вместе. В бокале предателя быстрый яд. Это легкая смерть. Мой подарок.
Снова обморочная тишина.
– Но, Эрно, – сказала Рея, старейший член совета, седая и округлая, как морская черепаха, – заговор – это слишком серьезно! Лично я хотела бы услышать, в чем состоят обвинения, как выглядят доказательства… в конце концов, выслушать этого человека!
Он снял повязку. Обвел собеседников красными бессонными глазами:
– Тот, кого я имею в виду, может сейчас встать, признаться, и вы его выслушаете. Итак?
Тишина. Вальтер, бессменный военачальник и командующий флотом, положил тяжелые ладони по обе стороны от своего бокала:
– Я надеюсь, Эрно, что ты не сошел с ума.
– Нет. После того как… изменник нас покинет, я предоставлю вам и свидетельства, и доказательства.
– А если ты ошибся?! – снова подала голос Рея. – Не слишком ли поздно предъявлять доказательства – после смерти обвиняемого?!
Только эти двое не боятся говорить с ним, подумала Тереза. Остальные молчат, как ошпаренные мыши, и судорожно спрашивают себя: а вдруг это я виновен? А вдруг я провинился и сам того не знаю?!
– Ничтожества, – сказала она вслух.
Все взгляды обратились на нее. Она встала, сжимая в руке бокал:
– Как же дорога вам шкура, статус, блага… но не ваша страна. Которую ведет в пропасть сумасшедший узурпатор!
– Тереза?! – выдохнуло сразу несколько человек.
– Все, за что мы сражались пять лет назад, за что погиб принц Мило и десятки тысяч людей, – все это спущено в выгребную яму! Я предатель? Нет, вот предатель, – она посмотрела лорду-регенту прямо в глаза, на это требовалась вся ее смелость, но трусихой она не была никогда. – Пять лет назад у нас был шанс. Вы помните, какой ценой далась нам победа? Гражданская война, разруха, эпидемия, голод… Мы победили бунтовщиков! Мы поклялись, что из развалин империи встанет новая, могучая страна – республика! Мы договорились, что поделим власть, мы, сильное правительство, при котором император – красивая ширма… Так?! Оглядитесь вокруг. Где сильная республика? Где наше правительство?!
У нее саднило в горле, но она чувствовала вдохновение. Что-то похожее, наверное, чувствует Айрис Май, когда стоит на сцене со своей свирелью.
– Он диктатор! – Она возвысила голос. – Кто угрожал его власти – того он обвинял в сговоре с бунтовщиками и отправлял в котел! Он – император, а вы ничтожества! Члены императорского совета?! Трусливые марионетки!
Ее рука дрогнула, она чуть не расплескала вино.
– Верните достоинство, убейте его кто-нибудь ради своей страны… Я поаплодирую с того света!
Она прижала бокал к губам. Вино наполнило рот, холодное, сладковатое. Она пила жадно, надеясь, что каждый глоток будет последним, опасаясь, что горло сведет судорогой…
Эрно смотрел на нее. Никогда раньше она не видела в его глазах столько горечи.
Тереза выронила опустевший бокал, он разлетелся вдребезги, и снова сделалось тихо. Тереза тупо глядела на осколки – и не чувствовала ничего, кроме подступающей жути.
В этой тишине Эрно сделал глоток от своего бокала:
– Пейте, господа. Вино хорошее.
– Зачем? – после паузы спросил Вальтер.
– Чтобы вы услышали ее признание. Рея, у вас были вопросы? Задавайте.
– Ты обещал ей легкую смерть, – медленно сказала Рея.
– А я обманул. – Он пожал плечами. Вынул из кармана и положил перед собой маленькую морскую ракушку. – Здесь дар, который Тереза, руками своих подручных, послала императору. Тереза, ты понимала, что меня убить не удастся, и решила убить ребенка?
– Это не ребенок, – сказала она сипло. – Это источник твоей власти. Это препятствие между проклятой, нищей, жестокой страной и нашей настоящей родиной.
Они смотрели на нее, как будто впервые видели.
– Но гибнут же сотни детей, – сказала она, всматриваясь в их лица. – Прямо сегодня, от голода, побоев, от нищеты. Кто должен защитить их? Кто, если не мы?! Поймите, это закон истории – тот, кто становится у нее на пути, умирает. Кто убил своего лучшего друга?! – Она снова посмотрела Эрно в глаза и, кажется, почувствовала слабину. – Ага, принц Мило был плохим властителем! И ты убрал его, спасая империю! А теперь ради спасения родины император должен исчезнуть! Он последний в роду, на нем прервется династия! Конец императора – конец регентства, конец регента и его диктатуры!
Они отводили взгляд. «Ничего, – подумала она с внезапной надеждой. – Я зародила в них сомнения. Я подтолкнула к действию, и мое дело не пропадет. Чем красочнее будет моя казнь, тем лучше».
– Я готова идти в котел, Эрно Безглазый, – она произнесла вслух кличку, которую он ненавидел.
– Тогда бери. – Он протянул ей ракушку на ладони.
Они встретились глазами.
Давным-давно, много жизней назад, она целовала неопытного мальчишку, а он не знал, как правильно целоваться.
* * *
– Знаете, Ольвин… крик медузы не легенда, он существует на самом деле.
Решетки их камер разделены были узким коридором. Если бы не Ольвин – Ирис сошла бы здесь с ума.
– Технически это невозможно.
– Что невозможно технически? Огромной медузе превратиться в девушку?!
– Записать в ракушку этот крик. Представьте, вы налаживаете резонатор, нагреваете раствор, добавляете соли… Даете начало записи, камертоном. Медуза кричит, и… объясните: кто потом поместит кристалл в раковину? Если вы уже умерли?
– Не знаю, – призналась Ирис.
Они потеряли счет дня и ночи. Есть им давали часто, помногу, приносили сыр, хлеб, масло, овощи, но у Ирис начисто пропал аппетит. Ольвин ел: жизнь, похоже, не баловала его разносолами.
– Ольвин?!
– Я здесь…
Она поднялась на цыпочки и протянула руки сквозь решетку. Он сделал то же самое. В центре коридора, над каменным желобом, над зловонными лужами их руки дотронулись, дотянулись, вцепились друг в друга.
– Они вас выпустят, – сказала Ирис. – Всем понятно, что вы ни при чем. Я… добьюсь, я потребую, чтобы вас выпустили!
Решетка впивалась в плечи и в грудь.
– Спасибо, – сказал Ольвин. – Но и так все… неплохо получается. Солнце сжигает цветы, но они имели мужество пробиться. Они помнят, как цвести. Я помню, как впервые вас увидел… Мне не страшна любая казнь. А вы… вы не бойтесь! Вас они, конечно, отпустят, вы же с континента, за вас заступятся. Они не решатся вас тронуть.
– Тогда, – сказала Ирис, – они просто обязаны выпустить нас обоих. Мы уедем… здесь вам делать нечего. Я познакомлю вас с сестрой… и с племянниками. Мы сыграем дуэтом, сделаем запись…
Его ледяные пальцы стали согреваться в ее руках.
Она хотела еще что-то сказать, но в этот момент в конце коридора загрохотали шаги.
* * *
– Госпожа Ирис Май. Верно ли, что, поддавшись шантажу, вы приняли из рук некоего человека раковину с записью, с приказом подкинуть ее императору?
– Да.
– Сознаете ли вы, что приняли участие в заговоре, направленном против императора, и покушении на его жизнь?
Судебная процедура проходила странно, в пустом зале или, скорее, комнате. Человек, которого Ирис видела впервые, задавал ей вопросы, лорд-регент стоял у окна, спиной к допросчику и к Ирис, но здесь же, у дальней стены, на высоком стуле сидел император и, кажется, совершенно не вникал в происходящее.
– Все не так, – сказала Ирис и заставила себя улыбнуться. – Да, меня пытались втянуть в заговор. Но я нашла выход, я обманула шантажистов. Император… талантлив, он обязательно научится играть на свирели. Я бы мечтала продолжать уроки… если это возможно. Ференц, мне надо было все рассказать с самого начала, но я боялась за жизнь сестры и племянников. Я нашла выход! Я подменила ракушку! Я вернусь домой, увижу сестру живой и невредимой и тогда вернусь, мы снова начнем заниматься, впереди много работы…
– Император примет решение, – сказал допросчик. Лорд-регент смотрел в окно и даже не обернулся.
– Послушайте! – Ирис испугалась, что потеряет голос и не успеет сказать главного. – В тюрьме сидит Ольвин, который не имеет ко всему этому ни малейшего отношения. Он невиновен! Ту ракушку мне передал совсем другой человек! Вы меня слышите или нет?!
Мальчик что-то написал на листке бумаги и отдал допросчику. Тот вопросительно посмотрел на лорда-регента; с таким же успехом можно было спрашивать совета у каменной статуи.
– Э! – Допросчик поднес бумагу к глазам и тут же отодвинул подальше. – Император выносит приговор… казнить как государственную изменницу.
В этот момент лорд-регент наконец-то обернулся, но на лице у него была повязка, и прочитать его выражение было невозможно.
* * *
– Ольвин?!
Камера напротив была пуста.
– Куда вы его увели? Вы его выпустили, да?!
Стражники ушли. Ее голос разносился по тюремному коридору, никто не отвечал. Ирис металась от стены к стене, насильно заставляя себя надеяться: выпустили. Выпустили на свободу.
Потом надежда умерла, а Ирис выбилась из сил, опустилась на соломенную подстилку и закрыла лицо руками.
В дальней темноте замелькали факелы и застучали шаги. У Ирис волосы встали дыбом: людей было много. Значит, конвой, палачи, она не ждала, что казнь назначат так быстро.
Люди остановились. Первым, у самой решетки, стоял император – угол его рта тянулся книзу, глаза ввалились, спрятались, как под опущенным забралом. И он казался очень взрослым в этот момент, лет восемнадцать, не меньше.
Ирис с трудом поднялась.
– Пошли вон, – сказал император, и те, кто стоял за его спиной – стражники и камердинер, – исчезли в темноте коридора.
– Империя. Дороже. Отца. – Он стоял за решеткой и смотрел ей в глаза. – Честь дороже жизни. Вот чему научил меня Эрно. Я бы лучше руку себе отрубил… чем тебя приговаривать. Но ради империи, по закону, тебя надо казнить.
– Он тебя замучает, – сказала Ирис. – Он плохой человек, жестокий… страшный. Как можно верить тому, кто убил твоих родителей?!
– Он человек чести, – сказал император. – А ты из другого мира. Я не смогу тебе объяснить.
* * *
Она уснула на соломе, в обрывочном сне ей виделись Лора и племянники. Они гуляли по зеленым склонам, и рядом был Ольвин – Ирис слышала его голос, но никак не могла увидеть, сколько ни вертела во сне головой.
Когда из двух враждующих сторон выбираешь середину – будь готов получить двойной удар в ответ. «Я не спасла их, – думала Ирис. – Я не спасла себя. Я погубила Ольвина просто потому, что оказалась рядом. Поделом же мне».
Прошло сто лет, а может быть, день. Снова явились стражники – и на этот раз точно за ней. Она громко и твердо попросила дать ей возможность привести себя в порядок перед казнью: уложить волосы, умыться, переодеться.
– Не было приказа, – отозвался начальник караула.
Ее повели по длинному коридору вверх, в узкий двор, закрытый со всех сторон. Небо уже светлело. Ирис схватила глоток воздуха, пахнущего морем. Когда-то она мечтала пройти по легендарному городу на рассвете, по белым узким улицам среди мрамора и бирюзы, касаясь еще холодных, но уже освещенных камней…
Перед ней опустили подножку тюремной кареты. Экипаж тронулся. Окна были наглухо закрыты. Ирис пыталась вспомнить, сколько времени катится карета от дворца до площади правосудия. Пятнадцать минут, двадцать? Столько же времени звучит тема весны из «Времен года»…
Она принюхалась: сквозь щели проникал запах костра, дым от сырых дров. Неподалеку собиралась толпа – она слушала голоса, топот ног и колес, звон колокола. Ирис двумя руками, как могла, пригладила волосы.
Карета повернула и ускорила ход. Это что же, они будут возить ее кругами, пока палач как следует вскипятит котел?!
– Да скорее уже! – Она ударила кулаками в стенку. – Сколько можно?!
Карета катила во весь опор. Скрипели рессоры. Грохот камней под колесами сменился шорохом песка. Еще спустя вечность карета замедлила ход; Ирис осела на пол.
Открылась дверца. Снаружи не было ни площади, ни толпы, а только маленькая бухта среди скал. Дул ветер с моря, шелестели волны, было совсем светло. У причала стояла лодка.
На корме горой высился багаж. Рядом сидел Ольвин – Ирис протерла глаза. Да, это был он. Ирис замерла, вдруг испугавшись, что все вокруг – предсмертное видение.
Лодка опасно закачалась – Ольвин вскочил, увидев Ирис. Вероятно, мысль о предсмертном видении пришла ему тоже. Он рванулся к ней, но лодочник, массивный и кряжистый, опустил ему руку на плечо и заставил сесть.
Тюремная карета выкатилась из бухты, за ней ушли стражники. Остались потрясенный Ольвин в лодке, Ирис, невозмутимый лодочник и лорд-регент – он стоял на краю причала, глядя на морской горизонт. Его лицо было свободно от повязки:
– Ваша сестра и ее дети здоровы. Вернулись домой.
Ирис закрыла глаза. Волны разбивались о сваи причала. Раз, два, три…
– Вас с Ольвином отвезут в порт и посадят на корабль. В лодке багаж. В кошельке – плата за уроки. В ящике ракушки, в футляре свирель. Что-нибудь еще?
Она молчала.
– Ирис, вы меня слышите?
– Странно, – сказала она. – Вы произносите мое имя… правильно. Только вы… и Ольвин.
– Честно говоря, – сказал он, помолчав, – я предпочел бы встретиться с вами в других обстоятельствах. В другой… реальности. Жаль.
Он кивнул, указывая на лодку:
– Пора.
– Пожалуйста, скажите Ференцу, что я не умерла.
– Наоборот. Пусть знает, что вас казнили.
– Это… немилосердно.
– Разумеется. Музыка никого не делает милосердным, я ошибался, и это к лучшему. Империи нужен такой правитель – именно такой. Ради нашей родины, ради Каменного Леса; он ведь в вас влюбился, Ирис. И он вами пожертвовал. Я горжусь собой как воспитателем.
– Да чтоб ты сдох!
– Принято. Но не завтра. Он слишком молод, его надо многому научить.
Она сделала шаг и оступилась. Он моментально оказался рядом. Поймал и не позволил упасть. Поддержал и повел к лодке.
– Из развалин встанут новые города. На улицы выйдут достойные счастливые люди. Каменный Лес будет процветать, потому что для императора долг превыше любви. Я хотел для него другой судьбы… но долг превыше.
– Не выйдут достойные и счастливые, – сказала Ирис. – Не будет ни достоинства, ни счастья, пока у вас в центре города прокопченный котел!
– А это мы посмотрим, – сказал он почти беспечно.
Лодка раскачивалась. Ольвин стоял, балансируя, подняв руки, готовый поймать Ирис.
Она повисла на локте лорда-регента:
– Откуда вы знаете, что сестра и дети…
– Поверьте, им больше ничего не угрожает. – Он помог ей спуститься в лодку. Ольвин, с растерянным виноватым лицом, подхватил Ирис и обнял, помог усесться, накинул на плечи одеяло.
– Эрно, – сказала она и наконец-то заплакала. – Будьте прокляты. Я не хочу жить в мире, где существует крик медузы.
– Другого мира нет, – сказал он глухо. – Счастливого пути.
Солнечный круг
Пролог
Девушка танцевала в круге солнца. Платаны на бульварах, брусчатка на площади, здание университета и машины на воздушных трассах были свидетелями этого танца. Только что прошел дождь, лужи сверкали под новым небом, босая девушка в легком платье танцевала свободу и каникулы, нежность и бесстрашие, она танцевала себя и любовь, и ей было плевать на чужие взгляды.
Вокруг останавливались люди, прояснялись глаза, светлели озабоченные лица. Собралась небольшая толпа, и никто не смотрел осуждающе.
Молодой скульптор стоял среди прочих, задержав дыхание, уже зная, что для него наступил момент истины. А когда танец закончился, он выбрался из толпы и ушел к себе в мастерскую. Без эскизов, без черновых слепков, без отдыха и еды он работал много дней, и девушка появилась на свет заново.
Старый ваятель, наставник скульптора, долго смотрел на нее. Потом положил руку на плечо молодого: «Теперь ты один из нас».
Девушка танцевала на постаменте, оставаясь неподвижной, и казалось, от нее исходит видимый свет.
* * *
В лесу пахло железом, туманом и гнилью. Деревья стояли пригнувшись, растопырив ветки, будто готовые сцепиться в драке и вогнать друг другу топор под корень. Небо трещало разрядами: рядом висела аномалия, глушила сигнал. Стрелка компаса вертелась, как шпион на допросе, то и дело меняя показания.
Почуяв запах дыма, Кайра пошла по нему, как ищейка, и скоро вышла на опушку. Совсем рядом, ниже по склону, дымил печами живой поселок: развалин мало, огороды ухожены, громоотводы в рабочем состоянии. Люди ухитряются выживать в любой дыре, в любой щели, в нескольких километрах от фронта; впрочем, какие же это люди. Это наверняка гиены. Мирные, цивильные… гиены.
Кайра мысленно оглядела себя: фенотипически не то северянка, не то южанка, важное преимущество при ее профессии. Волосы вьются, как у всех соплеменников, но на голове плотная бандана. Кожа умеренно смуглая, одежда гражданская. Говор южан она отлично умеет имитировать. Легенда? Ездила в воинскую часть проведать брата. Сломался вездеход. Убедительно?
Молния ударила в дерево на опушке, в десяти шагах от Кайры. Завыл огонь, полетели во все стороны пылающие ветки, зашипела трава, и Кайра приняла решение. В свете горящей сосны она спрятала под камень сумку с документами и личным оружием. Огляделась, запоминая приметы. В глубоких лужах отражалось злобное, в сетке разрядов, небо.
* * *
Донес хозяин дома, или соседка, или оба вместе. Кайра недооценила их, суетливых, гостеприимных, попеременно жалующихся на аномалии, дороги и негодный ассортимент автолавки. Выдал ли ее акцент или упрямое нежелание снимать бандану, или ее рассказу не поверили, но, когда Кайра открыла глаза, над ней стояли двое – поросшие щетиной, с красными злыми глазами, с автоматами, небрежно перекинутыми через плечо.
– Вставай, овца. Приехали.
Было уже светло. Аномалия не то сдвинулась к востоку, не то ослабела – небо трещало, как синтетическая майка, противно, но не опасно. Кайра споткнулась на пороге; вокруг дома, приютившего ее, собрались зеваки. Ей посчастливилось стать местной знаменитостью: все селенье сбежалось, три поколения, как на праздник. Старшие глядели с удовлетворением, младшие – со злорадством, и ненависть, ненависть висела в воздухе, густая, как холодное мясное желе.
– Овцемордая, – негромко сказал кто-то. – Смотрите, дети, вот это – враг!
– Овцемордая!
О забор ударился камень, брошенный не меткой, трусливой рукой. «Идиоты, – подумала Кайра. – Я ведь запомнила ваш поселок. Я вернусь сюда со штурмовым отрядом, и будет весело, но не вам».
Не выказывая ни злости, ни страха, она зашагала через двор под конвоем. Что ей могут вменить, кроме очевидной принадлежности к ее народу? Шпионка? Первым делом, но доказательств нет. Ее будут допрашивать, в том числе с пристрастием, но она профессионал и любой допрос выдержит… нет, не любой, но вряд ли они станут подвергать испуганную цивилку процедуре высшей категории. Правильно выстроив линию поведения, она добьется, что следствие прекратят, ее отправят в лагерь для перемещенных лиц, а оттуда она сбежит. Вот и план готов.
Селенье вышло провожать ее к околице, подростки издевательски блеяли и показывали «рога». Вы еще вспомните этот день, подумала Кайра. Недоноски.
На обочине ждал грузовик, при одном взгляде на него Кайра поняла, что рессоры здесь убиты давно и зверски. Она поморщилась, представив, как будет трясти в кузове, но ее толкнули в спину и заставили пройти мимо. Только обогнув грузовик, она увидела в расступающемся тумане, что на взлетной площадке у поселка стоит заляпанный грязью флаер – «Морфо», универсальная летающая крепость.
Зачем за чужачкой, схваченной по доносу селян, присылать «Морфо»?! Она не генерал, не пленный военачальник, всего лишь заблудшая «овца»… Или?!
Кайра замедлила шаг. Она всегда работала под прикрытием, под псевдонимами, не ленилась носить маску, в штабе не хранилось ни одной ее фотографии. Ее личное дело засекречено. Появление «Морфо» никак не связано с ее задержанием, если только не…
Мягко отъехала в сторону бронированная дверь. В проеме появился человек в тактическом комбинезоне, выпрямился во весь немаленький рост, приветственно раскинул руки:
– Не верю глазам! Разбудите меня кто-нибудь!
«Разбудите меня кто-нибудь», – подумала она, когда серый утренний свет упал на его лицо.
– Кайра Из-Тени! – Он разглядывал ее, как блюдо на банкетном столе. – Собственной персоной! Вот это подарок!
Кайра видела этого человека много раз на фото и однажды – в оптическом прицеле. Ему полагалось сейчас быть далеко на востоке, на противоположном краю Речной Дуги. Кайра слишком долго не знала поражений; теперь она расслабилась и позволила себя переиграть.
Но и он отвлекся, фиглярничая.
Кайра нырнула под руки конвоирам, вырвалась и бросилась к лесу. Никогда в жизни, ни на каких угодно соревнованиях она так не бегала. Небритые с автоматами погнались, грохоча сапогами, с каждой секундой отставая. Щелкнул затвор…
– Не стрелять! – рыкнул голос очень близко, прямо у нее за спиной. Она рванула быстрее, хотя это казалось невозможным…
…и, потеряв равновесие от толчка в спину, покатилась по мокрой траве.
– Нет-нет-нет, – навалившись, обездвижив, он ворковал ей на ухо интимным, глубоким басом. – Не в этот раз.
Подоспели, тяжело дыша, автоматчики. На руках и щиколотках защелкнулись фиксаторы. Кайра перестала вырываться, решив, что силы дороже.
Конвоиры потащили ее к флаеру, как мешок. С усилием, потоптавшись, втянули внутрь и посадили в пассажирское кресло. Автоматические ремни защелкнулись, будто срослись.
В салоне пахло можжевеловым деревом.
* * *
Двадцать месяцев назад диверсионная группа под ее командованием заманила в ловушку и расстреляла в упор элитное подразделение гиен. Среди уцелевших оказался офицер: выжив, он покрыл себя вечным позором.
У гиен нет понятия о самоубийстве чести (какая честь у гиен?). Разжалованный в пушечное мясо, Маркус Из-Лета прошел три бойни одну за другой, был ранен и победил, вернул офицерское звание, добился чудовищной результативности своего подразделения и наладил шпионскую сеть. Кайре несколько раз доносили, что он ищет ее – прицельно. Несколько раз его люди висели у нее на хвосте, но погубила ее простая случайность.
Кайра работала в поле и готовила операцию. В одиночку, на вездеходе, она осторожно продвигалась вдоль линии фронта и знать не знала, что компас и навигатор уже предали ее. Аномалия сбила Кайру с курса, завела на вражескую территорию, проявилась трескучей сетью в небе и обрубила связь.
Старый вездеход заглох в глубокой луже. Кайра расстреляла бы его за дезертирство, не будь он механизмом, и притом уже мертвым. Аномалия приближалась. Кайра нашла убежище в поселке.
Она слишком поздно поняла, что у сельчан, оказывается, была ориентировка на нее. Теперь поселок разбогатеет.
* * *
В салоне не было иллюминаторов, только экраны – фронтальный и боковые. «Морфо» шел бесшумно и ровно, как по гладкому льду. Новейшая модель, отстраненно думала Кайра. Чудо-машина. Если мы не прижмем гиен на фронте, через пару лет они уйдут в отрыв по технологиям, и тогда…
Не уйдут, подумала она и закусила губу. Их не прижмут – их просто размажут. Меня убьют, встанут другие. И еще, и еще.
Флаер вздрогнул. Кайра вытянула шею и смогла заглянуть в пилотский оперативный монитор: со всех сторон надвигались аномальные фронты. Самоубийство летать в такую погоду. Тем лучше: пусть атмосфера накроет флаер трескучей сетью, затащит в сердце аномалии, сплющит и сожрет.
– Какую музыку ты хочешь послушать? – светским тоном спросил Из-Лета. – Энергичную, романтическую, медитативную?
– Твои предсмертные вопли!
– Нет в списке для проигрывания. Заметь, я твои вопли слушать не собираюсь, разве что по долгу службы. Хочешь последние новости? Речная Дуга прорвана, овцы бегут.
– Врешь! – ей бы заткнуться, но не удержалась.
– У тебя не было связи больше суток, да? Мы-то не зависим от аномалий, наши связисты не ленятся протягивать тяжелые провода… Так вот: овцемордых режут сотнями.
«Морфо» качнулся. Прошел, как в ворота, между двумя объемными белыми облаками. Открылась земля внизу, похожая на тактическую карту. Там, над землей, тянулся дым. Кайра попробовала сориентироваться на местности…
Из-за тучи слева вынырнул летающий объект. И еще один. Штурмовые катера, два истребителя… и еще два. Свои. Северяне.
Кайра на секунду замерла, не веря глазам, потом засмеялась, прижимая к груди скованные руки:
– Ребята, жгите! Давайте! Пли!
Из-Лета тоже увидел штурмовики. Его поза в кресле изменилась, он подался вперед.
– Вот тебе «бегут»! – Кайра хохотала, лопалась кожа на запекшихся губах. – С доставкой! Получи!
«Морфо» ускорился. Кайру вдавило в кресло. Проклятая машина, сколько она может выжать?! Штурмовики не отстали, наоборот, подтянулись ближе. Они возьмут нас в клещи, подумала Кайра, не веря своему счастью. Перехватят управление и насильно посадят. Даже если Из-Лета успеет убить до посадки меня и себя…
– Ребята, – сказала она шепотом, обращаясь к теням на экранах. – Братья. Давайте.
Штурмовики разошлись квадратом, окружая флаер в полете. «Морфо» заложил вираж и добавил скорости. У Кайры потемнело в глазах. Когда пелена рассеялась, она увидела, как странно Из-Лета держит руки на штурвале: не стандартным хватом. Правая впереди, левая сзади, с виду небрежно, расслабленно. Штурмовики пропали из виду.
– Не уйдешь, – громко сказала Кайра. – Не уйдешь, гиена!
Будто отвечая на ее зов, штурмовики появились снова – с четырех сторон. «Морфо» пошел вверх, разгоняясь. Кайра начала задыхаться.
Штурмовики почти одновременно выпустили по трассирующей нити: поняв, что захватить «Морфо» не удастся, они решили сжечь его.
Флаер ринулся теперь вертикально вниз. Тело Кайры потеряло вес. Сделалось очень тихо. Она съежилась, ожидая удара и взрыва…
Экраны затянулись паутиной разрядов. Оперативный монитор отключился и почернел.
Из-Лета выровнял флаер одним движением штурвала. Теперь на «Морфо» надвигалась небесная стена: переплетения тьмы и молний, очаги красного света, будто потусторонние глаза, глядящие сквозь лианы.
– Ты отлетался, – хрипло сказала Кайра.
Штурмовики были рядом и маневрировали, пытаясь уйти от аномалии. Один вдруг дернулся в сторону, захваченный, будто щупальцем, огромной молнией…
И переломился пополам. Три других штурмовика сгинули в пелене экранов – возможно, им удалось уйти.
– Я хочу, чтобы ты сдох, – сказала Кайра. – Вонючая, проклятая гиена.
– А теперь не захлебнись блевотиной. – Он двинул штурвал. «Морфо», идущий и до этого с чудовищной скоростью, прыгнул вперед, будто камушек по воде – в едва открывшееся красное окно.
Салон затрещал, зашипел, заискрился – каждым прибором, экраном, обивкой кресел, обшивкой стен, человеческой одеждой и обувью. Свет проникал сквозь зажмуренные веки, ослепительный, выжигающий. «Морфо» вращался в нескольких плоскостях, Кайру бросало то на стену, то на потолок, то на лобовой экран, ремни впивались каждый раз новой болью. Когда свет ушел, она смогла разлепить веки и не сразу, но вернуть себе зрение, – Из-Лета держал руки на штурвале, правую чуть впереди, левую позади.
Включился оперативный экран – все системы флаера сигнализировали о катастрофе. «Морфо» давно должен был развалиться на части, но почему-то до сих пор оставался цел и продвигался в глубь аномалии, в самое сердце.
– Что ты творишь?!
Из-Лета пошевелил штурвалом, и «Морфо» понесся по несовместимой с жизнью траектории.
* * *
Это сошло бы за посмертный отдых, если бы не боль в руках и ногах и не блевотина на куртке.
Пошевелившись, она поняла, что по-прежнему скована и пристегнута, встать не может и помочь себе – тоже. Она поняла, что флаер продолжает движение и что в салоне не совсем темно – мутно светят пустые экраны. Из-Лета сидел в пилотском кресле, положив обе руки на штурвал, глядя на оперативный монитор – черный, не рабочий.
– Отвяжи меня! – Она дернулась, пытаясь высвободиться. – Мы сейчас упадем! Освободи мне руки хотя бы!
Он не повернул головы:
– Если мы упадем, все равно, свободны твои руки или нет.
Флаер затрясся, как вездеход на груде развалин. Экраны загорелись ярче и снова потускнели: желто-зеленые, мутные, как речная вода.
– Что происходит, ты можешь сказать?! Ты…
Она осеклась. Вспомнила показания на мониторе. Искажения, помехи, черную стену посреди неба. Вспомнила, как переломился один штурмовик, а три оставшихся едва ускользнули.
– Скажи спасибо овцемордым братьям, – сказал он, по-прежнему глядя в пустой монитор. – Они мне дали выбор: сдохнуть или прорваться через нестабильный туннель.
Кайра долго молчала. Флаер раскачивался и трясся, вибрировал и потрескивал. Десять лет назад, когда аномалии впервые были описаны, старый инструктор в учебке проговорился, что трескучая дрянь может быть рукотворной. Что аномалии якобы создали ученые-гиены, экспериментируя с телепортацией, и за каждой аномалией, возможно, есть туннель, который прокалывает пространство. Кайре тогда очень не понравилась эта идея: по всему выходило, что разработки гиен зашли неприлично далеко, что вслед за опытами с телепортацией, пусть и неудачными, может появиться управляемая аномалия…
Но скоро выяснилось, что аномалии поражают аппаратуру гиен с таким же успехом, как технику северян, и молния не разбирает, кого жечь. Слухи о тайных экспериментах гиен-ученых никогда не утихали, но Кайра не принимала их всерьез.
– Значит, это правда, – сказала она шепотом. – Аномалии… дерьмо ваших умников. Гиены нагадили даже в небе.
– Рот закрой.
– Да пошел ты!
Флаер тряхнуло так, что она чуть не прикусила язык. Мертвые экраны не реагировали. Возможно, камеры снаружи давно сгорели.
– И где мы вообще находимся?!
Он не удостоил ее ответом. Кайра попыталась вспомнить, что еще она слышала про туннели, спрятанные в аномалиях. Куда они ведут?
Она умела контролировать страх, перегонять его в ярость, в решение, в действие. Но теперь невозможно было ни сражаться, ни бежать. Чтобы элементарно понять, что случится в следующую секунду, недоставало данных.
– Где мы? – спросила она еще раз, не надеясь на ответ.
– Какая разница? Система висит. Мы тянем на аварийном ресурсе. Осталось тридцать минут. Без перезагрузки ничего сделать нельзя.
– Ну что же, – сказала она после длинной паузы. – Это хорошие новости. Мне такой вариант подходит больше, чем прежний.
Флаер снова тряхнуло.
– Отстегни меня, – сказала Кайра.
– Зачем?
– Чего ты боишься? Что я тебя задушу? Так мы все равно через тридцать минут упадем.
Он снял руки со штурвала – оторвал одну за другой. Ткнул пальцем в сенсорный пульт. Браслеты на запястьях и щиколотках Кайры разжались.
– Гораздо лучше. – Она принялась разминать руки. – Санитарный отсек работает?
– Не можешь дотерпеть?
– Не хочу умирать в блевотине и мокрых штанах.
– Ну иди.
Она отстегнула ремни, поднялась из кресла с третьей попытки, ухватилась за поручень, не упала. Дверь в конце салона показалась нарисованной на грязной бумаге.
В санитарном отсеке пахло можжевеловым деревом.
* * *
Когда она вернулась, он по-прежнему сидел, положив руки на штурвал, но в его позе что-то изменилось.
– Пристегнись, – сказал, не глядя на нее.
– Зачем? Мы же все равно…
– Пристегнись!
Она демонстративно развалилась в кресле.
– Как хочешь, но тебя размажет в фарш, – сказал он сквозь зубы. – Я перегружусь в полете.
Ее теоретических знаний хватило, чтобы осознать бредовость этой затеи. После отключения системы флаер превратится в консервную банку, напичканную мертвой аппаратурой. К моменту, когда система заработает снова, консервная банка обернется горой хлама, живописно раскиданного по равнине… или горному склону.
– Гениально, – сказала она, прокашлявшись. – Что за светлая мысль.
Он мельком глянул на нее через плечо. Кайра подобралась под этим взглядом, облизнула губы:
– А на какой мы высоте? И что внизу? И как долго система будет грузиться?!
Он пожал плечами.
Кайра поняла, что секунду назад почти поверила, что перезагрузка возможна. И что теперь ей горько, как ребенку, которому подсунули пустую конфетную обертку.
– Ну давай, – она щелкнула ремнями, пристегиваясь, – покувыркаемся.
Он снова мельком на нее взглянул; Кайра поудобнее устроилась в кресле, вытянула ноги, пытаясь расслабиться. В ее жизни были замечательные дни, хорошо бы их сейчас вспомнить. Например, когда командующий фронтом пожал ей руку в своем кабинете, велел секретарше принести чай и признался, что на таких, как Кайра, молодых профессионалах держится современная армия. Он сидел перед ней, боевой генерал, ее кумир, угощал печеньем, говорил, как с равной…
Щелчок. Смолкли двигатели, и сделалось тихо. Погасли экраны, и стало темно; Кайра снова почувствовала, как внутренности поднимаются к горлу; невесомость. Падение вслепую. В никуда. Оно может закончиться в любую секунду, сейчас… или на счет «три». И хочется, чтобы закончилось наконец, потому что терпеть это невыносимо.
Что-то звякнуло о стену; здесь, во тьме, летали наручники, сброшенные Кайрой, как символ обретенной – и никому не нужной свободы. Металлический звук в полной тишине.
…Или вот еще: она на плацу перед строем, весенний день, солнечно и тепло, и пахнет молодыми листьями. Она приносит присягу, а ведь минуту назад была уверена, что от волнения голос пропадет, но вот она чеканит: «Я воин моей родины! Нет долга превыше…»
Она не сразу поняла, что говорит вслух, выкрикивает эти слова в лицо подступающей смерти:
– Нет смысла помимо родины! Я клянусь до последнего часа…
Неяркий свет показался ослепительным, Кайра зажмурилась, открыла глаза и увидела наручники, парящие прямо напротив ее лица. Падение продолжалось, но теперь по всем экранам – и по оперативной панели – ползла загрузочная информация. Кайра попыталась прочитать ее и не смогла: включились внешние камеры, и свет сделался нестерпимым. Протирая глаза, Кайра успела увидеть, что «Морфо» валится вертикально вниз, и навстречу ему с дикой скоростью несется плоская, залитая солнцем равнина.
По крайней мере, не в темноте, подумала Кайра. Солнце светит, и небо, кажется, голубое. И хорошо, что никого нет внизу, хотя лучше бы, конечно, свалиться на головы гиенам, на их штаб, например… Пустыня, пустыня на всех экранах. Почва. Камни. Песок. Пять, четыре, три, два…
Наручники грянулись и оцарапали ей щеку. Кайру вдавило в кресло так, что кажется, затрещали кости. Все экраны заволокло песчаной бурей, а через несколько секунд и бурю сдуло вниз; пустыня отпрыгнула. Флаер рванул вверх, заложил вираж и выровнялся.
Еле слышно работали двигатели. На оперативном мониторе продолжался отчет о загрузке: тестирование внутренних систем. По щеке, отмеченной упавшими наручниками, щекотно сползла капля крови. Кайра, не думая ни о чем, подняла руку и стерла ее.
Из-Лета не смотрел на нее, держа руки на штурвале. Между воротником его комбинезона и полуседым затылком виднелась полоска беззащитной шеи. Да, он хороший летчик. Кого-кого, а пилотов гиены умеют готовить.
Она беззвучно отстегнула ремни, дождалась, пока он запустит автопилот. Прыгнула сзади, как делала много раз, и провела захват, которым отправила на тот свет немало врагов.
* * *
Месяц назад ей довелось беседовать с дезертиром: парнишка оставил пост и бросил оружие. К счастью, не на боевом задании, а на учебном сборе для подростков. Он был несовершеннолетний, поэтому его не расстреляли немедленно, а пригласили Кайру для беседы.
– Я хочу мира, – говорил он, путаясь в слезах и соплях. – Я хочу, чтобы война закончилась!
– Тогда, – сказала ему Кайра, – ты должен рваться в бой. Ты должен быть лучшим. Война закончится, когда мы победим, и чем скорее ты это поймешь – тем раньше мы увидим мирное небо.
– Но гиены никогда не смирятся с нашей победой!
– Мы разгромим их так, что у них не будет выбора.
– А если не сумеем разгромить?!