– Химфак, да? – сказала Саша, свирепея. – И Матвей тоже на химфаке, да?

Ксюха растерялась:

– Ну да, я же говорила.

– Ни разу, – отрезала Саша. – На химфаке, бизнес у них. Адидас-ямамото. Знаем мы этот бизнес, «Во все тяжкие» смотрели. Мет варят или еще чего в этом роде, да? И решили то, что Чупов пора освоить, раз там даже «Пятерочки» нет, да? Зашибись красавцы!

– Сашк, ну чего ты несешь? – всполошилась Ксюха. – Алекс здоровенные ваще компании представляет, типа «Газпрома», заграничные – он говорил, я не помню просто, всякими поставками занимается, катализаторы, там, ферменты, блин, я эти фенолфталеины со школы ненавижу и помнить не хочу. Какой мет, ты что? А ты тогда хакер, да, раз на программиста учишься?

– В России все хакеры, – мрачно процитировала Саша из чего-то позабытого. – И какого фига заграничному «Газпрому» в Чупове вонючем надо?

– Там, короче, штуки такие для очистки, кажется, их в конторах можно ставить и в квартирах, – начала Ксюха почти от балды и тут же просияла, вспомнив: – Во, точно! И для очистки есть, и штуки такие с приложением для айфона, переносные, тесты делать!

– Идешь с айфоном в туалет, две полоски – сразу умрешь, одна – помучаешься сперва?

– Типа того. Вот ты, Сашк, злая все-таки. Короче, можно это, как его, замерять – ДПК, да?

– ПДК, предельно допустимую концентрацию. В Чупове ее замерять на фиг не нужно, там просто окно приоткрыл – и всё, полный нос ПДК, дальше уже передозировка.

– Да все равно, пипл же любит такое, мне мамка рассказывала, они в молодости специально какие-то такие штуки покупали, в арбуз или в картошку втыкаешь – и видишь, что пестициды там.

– Слова-то какие знаешь, – пробормотала Саша уважительно. Она представила, как бродит по магазину или рынку, протыкая специальным прибором арбузы, картофелины и помидоры, и хихикнула. Хихиканье получилось активным еще и потому, что воображение подсунуло подробный вариант этого прибора в виде айфона на палке с щупом откровенно фаллического вида. Весна идет, весне дорогу. – Н-ну, – сказала Саша, с усилием давя смех, – я могу с мамкой поговорить, может, и впрямь покатит.

– О, точно, она ж у тебя оптовик, самое то будет, еще и процент получит! Алексу скажу – он и нам с тобой отстегнет маленько за идею, а?

– А он что, и так не знает? Я думала, он поэтому и уламывает, чтобы я с вами ехала – типа мамку уговорю.

– Да не, я не говорила. Или говорила?

Ксюха задумалась, Саша задумалась сильнее, так что несколько следующих фраз прослушала.

Ехать в Чупов очень не хотелось. Последний год каждая поездка была как поход в сортир на автовокзале: если нужда не отчаянная, лучше перетерпеть. А теперь наложился еще и родительский взбрык. Сарасовск стал родным и привычным, покидать его уютную громадность с кафе, парками и пиццей двадцати видов, которую по широким чистым улицам волокут тебе деловитые коробейники ядовитого цвета, просто не хотелось – как не хочется поганым дождливым вечером покидать уютную квартиру. Особенно когда за пределами квартиры ругаются или просто активно не любят друг друга.

С другой стороны, надо же с родительским взбрыком что-то делать. Если не уладить его, то хотя бы изучить повнимательней и понять, как с этим жить дальше.

Еще интересно осмотреть квартиру на бывшей Ленина. У Саши сроду не было никакого особенного имущества: ну, одежда, книжки, телефон, ноутбук, сережки вот бабины – и все. А теперь есть квартира, своя собственная, какая-никакая ценность, пусть и в центре вонючей дыры, как в тупом детском мемасике про Бологое. Надо глянуть, в каком она состоянии и так далее, – год же не была, если не больше. Квартира-то неплохая, родная. Для бабы там немножко все переставили, но можно откатить и сделать как в детстве. А можно, наоборот, выточить современную квартиру, студию даже, с ремонтом и нормальной мебелью, ковры выкинуть. Мама, наверное, возражать не будет, папа тем более. Ой. Там же папа живет. Я же сама ему позволила. Поэтому и ехать не хотела, а вовсе не по причинам экологического и эстетического характера, которые, как ладошку, с готовностью вскидываю, загораживаясь от мысли о возможности поездки в Чупов.

Саша очень не хотела помнить, как плохо все стало между родителями, тем более не собиралась становиться предметом дополнительной родительской разборки. Пусть сперва между собой всё поймут, а то непременно используют любимую дочь как драйвер усиления ненависти. Так только и бывает, насмотрелись на Анькиных родаков, спасибо.

Но это если она прибудет сама по себе. А если с деловым визитом, в качестве сопровождающей, да еще и за процент, впрямь же можно об этом договориться, – то почему нет-то?

– Ладно, давай через неделю, – нехотя согласилась Саша. – Лабы сдам хотя бы.

– Задолбала ты своей учебой, – пробурчала Ксюха. – Лабы, лабы. Тебе сильнее всех стипендия нужна, что ли? Будут у тебя полторы тыщи, три раза в кафе сходить, из-за этого молодость гробить?

– У меня вообще-то родители то ли в разводе, то ли собираются, – сказала Саша, поджимая губы. – Мне бы подготовиться и их подготовить.

– А, тогда конечно, – сказала Ксюха. – Не подумала, прости.

Она всегда умела вовремя включить заднюю. Но не отступаться.

И сейчас не отступилась, а зафиксировала:

– Тогда с подготовкой поедем, как следует, достопримечательности посмотрим. Есть там достопримечательности?

– Ага, свалка, – сказала Саша, подтягивая к себе лабы.

– Зла-ая, – протянула Ксюха осуждающе и сунулась в телефон. – Ща глянем. Алиса, Чупов. Молчи, я сама. О, население семьдесят тысяч, фигасе! С тыща восемьсот девяносто девятого – старый какой! Точно достопримечательности есть. Свалка – прям отдельная глава, елки, знаем-знаем… Проект мусоросжигающего завода – заморожен после массовых акций, ух ты. А из старого-то чего? Так, механический завод, остановлен, продан, вывезен. Кондитерская фабрика – закрыта. Блин, что у вас всё… Глава города – арестован. Ржака, блин. Точно, там же сенсация была, помнишь, по всем новостям было?! И кто вместо… И. о… Выборы восьмого сентября. Наиболее вероятным кандидатом… Так. Сашк.

Саша недовольно оторвалась от лаб, а Ксюха оторваться от телефона не могла, поэтому повторила:

– Са-ашк.

– Слушаю, – сказала Саша раздраженно.

– Сашк, а у тебя папу как зовут? Даниил Юрьевич?

Глава четвертая

– Сюда или дальше ехать? – спросил таксист, подтормаживая.

Салтыков оторвался от телефона, огляделся, мысленно охнул и сказал:

– Не-не, здесь, все правильно, спасибо.

– Ого, да тут целая туса! – таксист посмотрел в зеркало. – Еще и очередь, ох ты.

Салтыков привычно нахлобучил висящий на шее респиратор, вылез на расквашенную дорогу и тут же отступил к лысым ободранным кустам, чтобы пропустить еще одно такси, решившее проехать дальше, к толпе перед свалкой, мимо мрачно наблюдавшего за происходящим Тимура. Салтыков прошел к Тимуру с некоторым трудом, увернувшись от очередного такси – из него, как и из предыдущей машины, выползла группа молодых людей с категорическим женским перевесом. Они ловко влились в толпу.

– Что это? – спросил Салтыков, поздоровавшись с Тимуром.

– Это, короче, пункт четыре нашего перспективного плана, – сказал Тимур и сплюнул, натренированным движением оттянув на миг респиратор.

– С-серьезно? – спросил Салтыков и аж застыл, рассматривая толпу.

– Так точно. Блокируют грузовики из Сарасовска, не дают въехать и разгрузиться, обратно отправляют. Водиле, который прямо здесь высыпать всё хотел, в морду мало не сунули.

– Прелестно. Сами догадались, как считаешь, или от нас кто слил?

Тимур посмотрел на Салтыкова с изумлением.

– Чего сливать-то, очевидный же ход, единственно – субъект был нужен. Мы думали, мы единственный субъект, а все остальные – объекты, раз буйные на посадку зашли или в феврале пар выпустили.

– Так это нам твои замеры так говорили, – кротко напомнил Салтыков.

– Не только мои, – так же кротко ответил Тимур и повторил манипуляцию с плевком.

– Сколько здесь?

– Под тысячу, навскидку, может, больше. И подъезжают еще.

– Вижу. Хипстеры в основном?

– Всякие, но в основном молодежь, ага.

– Значит, буянить начнут, – сказал Салтыков с надеждой. – Не сейчас, так в следующий раз.

– В следующий, – повторил Тимур тоскливо. – Что делать-то будем?

– Думать. С одной стороны, это даже удобно. Мы ж сами не были уверены насчет оседлать волну народного гнева. Потом хер удержишь – и через неделю уже на три статьи наработал. А теперь нас явочным порядком соблазна лишили, теперь стихия и нелегитимные действия – полностью не наше дело. А мы будем отстраиваться в противовес. А с другой…

– На чем отстраиваться-то? – подсказал Тимур.

Салтыков вздохнул и заверил, в первую очередь себя:

– Найдем. Зато теперь мы знаем, что есть другая сторона.

– Или просто волна народного гнева. Бессмысленного и тэ дэ.

– Не бывает, – отрезал Салтыков. – Ну или бывает, но все равно потом начинают пенку снимать.

– Не всегда те, кто погнал волну, – заметил Тимур.

– А нам-то что. Нам не причины искать надо, чего их искать-то, вон они, неба не видать, еще в воздухе висят и гробят. Нам соперника нащупывать и побеждать. Теперь зато не вслепую, спасибо ребятам, с-суки…

– Погодьте, – перебил Тимур. – Там что-то мимо стихии вроде уже.

Они прислушались, пригляделись, переглянулись и двинулись ближе к центру событий, успев вклиниться между двумя скобками митингового пополнения, которое продолжало прибывать на такси и своим ходом тянулось со стороны города – подъездные пути уже были заставлены брошенными машинами. В принципе, все стало понятно почти сразу, но Салтыков для верности пробился еще на несколько шагов и внимательно выслушал, как незнакомая ему толстая тетка, спустив элегантную фиолетовую повязку с размазанных губ и чуть взвизгивая на завершениях фраз, зачитывает постановление мэрии о закрытии полигона ТБО «Новая жизнь» и запрете отгрузки и захоронения на территории муниципального округа Чупов твердых бытовых, промышленных и любых иных отходов, ввезенных из-за пределов округа. Группа мрачных мужиков без респираторов внимала, не поднимая глаз, лишь один, помоложе, злобно зыркал по сторонам, время от времени сморкаясь под ноги и вытирая ладонью кровоточащий нос. Очевидно, в морду сунуть ему все-таки успели. С этим, впрочем, у нас заминок не бывает, подумал Салтыков.

Он ухмыльнулся на словах про ответственность, возложенную на начальника УВД, но ухмылка тут же превратилась в скрытый респиратором оскал: чуть поодаль от чтицы и впрямь стояли, внимательно слушали и не думали протестовать несколько полицейских офицеров.

Салтыков продавился обратно к Тимуру, вытащил его за локоток на свободное место и осведомился:

– Мы когда должны были с мэрией все порешать?

– На следующей неделе, – спокойно ответил Тимур. – Как только получим итоговые установки, в том числе по представителю мэрии. Они же сами еще не в курсах, кто тут остался.

Салтыков кивнул в сторону тетки:

– Эти зато в курсах – вон, и постановления подписывают, и публичку ведут, и менты при деле. Это как вообще?

Тимур аккуратно сплюнул и спросил:

– Новый центр силы у нас, Георгий Никитич?

– А х-х… – начал Салтыков, огляделся и поправился: – Похоже.

В толпе невнятным перекатом металлических кубов зарокотал мегафон. К подъездной дороге торопливо, будто выталкиваемые невыносимыми звуками, потянулись молодые в основном люди. Некоторые на ходу лезли по карманам. Водители, понял Салтыков, будут дорогу для грузовиков освобождать.

Догадка оказалась верной: через минуту толпа расступилась морем Египетским пред народом Моисея, и избранный народ в облике недлинного каравана из почти десятка малооранжевых под слоем грязи «КамАЗов» тронулся в обратный путь, обдавая гонителей рыком, скрежетом коробок передач, вонью и толстыми струями черных и серых выхлопов. Никто не бибикал и давить обидчиков не пытался. То ли впрямь испугались и сломались, то ли замыслили что, подумал Салтыков.

– Они ж до ближайшего леска – и там сбросят, – предположил Тимур.

– Это вряд ли, – отметил Салтыков.

Тимур кивнул: сам увидел, как в начало колонны пристраивается машина ДПС, а вторая, полыхая маячком, ждет, чтобы замкнуть цепочку.

– До границы округа проводят, умно, – сказал Тимур. – А нам, возвращаясь к нашим, чего делать?

– В смысле?

– В частности, как быть с мэрией, со всем планом следующей недели, с инициативами по свалке и так далее, и в целом по доверителю?

– Работаем, братья.

Тимур поморщился, Салтыков на миг оттянул респиратор, показывая, что просит пардону, и продолжил:

– То есть понятно, что инициативы пересматриваем, с мэрией, может, сейчас открытую конфронтацию разыгрываем, это даже удобней.

– А вот это живое творчество масс нас не пугает? И не напоминает ничего, да? Веселые креаклы, тыща человек ниоткуда слаженным маршем, менты на подхвате, мэрия на подпевках – и мы вообще не знаем интересанта. Слушайте, это даже не «Мы были на Болотной и придем еще», это прям площадь Тахрир, власть упала в руки толпы и все вот это.

– Отставить истерику, – почти добродушно процитировал Салтыков, однако еще раз демонстративно оттягивать респиратор не стал, больно уж воняло – да он и не улыбался больше. – Тимур, ты чего сепетишь-то? Ну обосрались мы слегка, ну прощелкали третью силу…

– Вторую, – почти беззвучно сказал Тимур.

– Разница-то, пусть вторую…

Тимур обозначил в режиме «мьют»:

– Или первую.

Салтыков некоторое время молча смотрел на него. Тимур поднял руки и покивал, демонстрируя готовность нести любое наказание в любую сторону. Салтыков, крутнув головой, сказал вполголоса:

– Тимур, ты совсем-то не подрывайся. Это Чупов. Первая сила, десятая, хоть семьсот сорок вприсядку – что они тут придумают, тем более сделают? Карго-культ демократического процесса, народные выборы из говна и палок?

– О, наш лозунг – «Мы их недооценили и недооценим еще»?

– Э-э. Несмотря на свой стокгольмский синдром человека, поработавшего здесь, вынужден открыть тебе глаза. Тебе кажется, что если местные выглядят, одеваются и говорят как нормальные люди, то они нормальные люди. Это ошибка. Тимур, они быдло, обычное российское. Ты уж поверь. Слушай, может, двинем уже, а? Сил моих нет уже тут нюхать.

Тимур, переступая, как умелый танцор, медленно повернулся вокруг оси, старательно разглядывая все вокруг, вернулся глазами к Салтыкову и показал, что продолжает внимательно слушать. Салтыков понизил голос, не беспокоясь, что Тимур не услышит. Захочет – услышит.

– Хочешь здесь – давай здесь. Бывает случайный выбор места и неизбежный. Деревни появляются, где жить и работать проще, а город – где проще приезжать, удобней делать и торговать, легче вывозить. Чупов построили, потому что завод. Деревень тут и не было, считай, – значит, человеку жить здесь неудобно и не надо. Завод закрыли – нужда в городе отпала. Двести лет назад города бы не осталось, а теперь людей удержали две вещи, не существовавшие раньше. Первое – инерция. Она очень странная, потому что деды-бабки почти никого из живущих здесь не жили.

– Так это везде так. Даже в Москве вон после революции жили близко не те люди, что десятью годами раньше, и близко не те, что двадцатью годами позже, и так каждые тридцать лет, чего про остальные города говорить. Этим они как раз и отличаются от деревень.

– Я про наоборот, но не суть. Нет, сил нет, ты как хочешь, а я поехал.

– Такси свободных нет, еще пятнадцать минут ждать. Я заказал.

– Однако. И все сюда едут, да? Помойка как центр городской жизни. Ладно, о чем я? А, вторая вещь. Это дороговизна жилья и неразвитость рынка труда, с двух сторон: не очень широкий спектр интересных предложений и не слишком широкий спектр хороших специалистов. Только поэтому город остался и даже немножко подрос. Но он не нужен – в смысле, не нужен как несколько тысяч домов с семьюдесятью тысячами жителей. Зато нужен как идеальная свалка. Место для отходов.

– Отхожее место, – добавил Тимур, кивнул и еще добавил: – Чтобы, значит, тихо отходили.

Салтыков пожал плечами.

– Если угодно. Свалку уже никуда не денешь, а вот нарастить можно.

– Георгий Никитич, я с пониманием и пофиг как бы, одно но: вслух это как сказать? И, главное, как с этим побеждать?

– А мы не с этим будем побеждать. А это будем считать неназываемой задачей будущего. И идти к ее решению. Шаг за шагом. Нам, кстати, уже помогают.

Салтыков кивнул на въезд в свалку, где активисты продолжали интенсивно и без видимого централизованного воздействия общаться друг с другом. Тимур изобразил вежливое удивление. Салтыков пояснил:

– Эти не знаю кто обосрались гораздо сильнее нас, чтобы ты понимал, своим фальстартом. Им бы за месяц до выборов вылезти, да с таким уровнем подготовки, что и менты заряжены, и муниципалы, – всё, въехали бы на белом коне в Кремль. Нет, они сейчас рисанулись, вышли на пик формы – а дальше только под горку. До сентября на таком кураже не дотянут, расплескают, а новых козырей у них нет, новой повестки нет, новой тактики нет.

– А у нас есть?

– Слушай, только не начинай опять про назначение по конкурсу.

Тимур, хмыкнув, сказал:

– И не собирался. Но если вы сами начали – то да. Сейчас самый удобный момент. Я думаю, горсовет когда узнает, кто тут от мэрии выступать начал…

– А кто это, кстати? Вице таких не помню что-то.

– А нет больше вице, Георгий Никитич. Последний уволился на прошлой неделе, верней, не уволился, его не отпускали, просто написал по состоянию здоровья и свалил в больничку, чуть ли не в Бурденко, в Москву, у него там родня какая-то. А это начальник отдела, если не мельче.

– Дожили.

– Так и я о чем. Депутатов на таких щах собрать – как два пальца. Устав в одно заседание поправят, образцов куча, даже в области, что не прямые выборы и не спикер во главе города, а просто нанимают любого перца по конкурсу. И всё, Митрофанов – глава.

– Во-первых, не факт. Левый контингент заявится, кто-нибудь из этих вон, – Салтыков кивнул на свалку, – а отсеивать с конкурса – мороки и вони не меньше, чем с выборов.

– Ой-й, – сказал Тимур.

– Загнул, да. По-любому это крайний вариант, он от нас никуда не уйдет. И по-любому там без нас все решится, именно что как два пальца, дело техники. А нас все-таки наняли зачем-то, да? Под задачу конкретную. И мы за это деньги получаем, немаленькие, Тимур Эдуардович, деньги, напомню. Их как бы отрабатывать принято.

Тимур покивал и спросил:

– А мы, напомните, перед кем отрабатываем – перед доверителем или заказчиком?

Салтыков, пытаясь не заводиться, уточнил после паузы:

– Ты чего сказать-то хочешь?

– Можно по чесноку?

– Жги.

– Ох, зря я это, но ладно. Георгий Никитич, мы же понимаем, да, что наша главная задача – решить по свалке, да? Чтобы была, чтобы вдолгую, с увязанными концами и без косяков на область, правильно?

Салтыков слушал. Тимур почесал бровь и продолжил еще напористей:

– То есть, если без соплей, нужен человек, который примет непопулярное и местами незаконное решение, доведет его до состояния, когда будет поздно отыгрывать назад – уж что там решат, не знаю, сжигать все-таки или прессовать и закапывать, не суть, в любом случае это гимор для местных на сто лет и вымирание города, так или иначе. И тот, кто это решение проведет, за него ответит, правильно? И грубо говоря, это при любых раскладах глава, по должности. На Балясникова это уже не повесить, он не повелся и пробовал отскочить, пришлось раньше времени наказывать и за другое, чтобы остальным неповадно. А следующий глава просто по должности получится этим… В старом кино был такой перс прикольный, старичок, он, короче, за деньги к жуликам в конторы терпилой нанимался, фейковым начальником, как уж его…

– Зиц-председатель Фунт, – сказал Салтыков без выражения.

– А, вы тоже смотрели? Ну вот. И одно дело, если никто, кроме Митрофанова, на это место не подходит – тут да, понимаю, плачем, но провожаем его на Голгофу. Но тут же прям целая… свалка шансов кого-то еще подставить, в левого дурачка зайти. Вон их сколько, счастливы будут порадеть и пострадать. И без капризов, как сейчас. Любого бери. Так, может, скажем начальству про альтернативные варианты? Чтобы и волки, и овцы, а?

Тимур, надо отдать ему должное, глаз не отводил. Это и выбешивало, напрочь. Салтыков, чувствуя, что почти не справляется с яростью, спросил:

– Это ты сейчас придумал или давно богато так мыслишь, прям канал «Незыгарь ГУЛАГ»?

Тимур деловито кивнул и отчеканил:

– Понял, заткнулся, работаю.

– Нет, ты не понял. Ты что, впрямь считаешь, что я Митрофанова тупо под срок подвожу? Я с ним пятнадцать лет знаком, мы друзья, понял? По жизни, считай. Семьями. И я, по-твоему, друга под верный срок веду, да? За деньги?

– Георгий Никитич, вы поссориться хотите или подраться? – осведомился Тимур. – Это лишнее. Я все понял, извиняюсь, пойду узнавать и новый план на неделю готовить. Такси пришло, кстати, я там буду.

Он кивнул, обошел Салтыкова и удалился.

А Салтыков вздрогнул, но сказал как мог весело:

– О, Оксана Викторовна, здравствуйте! А я вас и не заметил. Меня ждете?

Глава пятая

Парень в спецовке ловко сгрузил с тележки две высоких картонных коробки и спросил:

– Двадцать семь-двенадцать чей заказ?

Оксана подошла и показала ему листок. Парень кивнул, забрал листок и укатил тележку в глубины типографского склада.

Тимофей несколько секунд наблюдал, как Оксана пытается подхватить и поднять сперва обе, потом хотя бы одну коробку, затем растерянно озирается, особо не ожидая помощи со стороны. Зрелище было захватывающим и почти трогательным, но сердце, конечно, заныло не из-за этого. Тимофей стянул респиратор, подошел к Оксане и сказал:

– Привет. Показывай, куда тащить.

Оксана немножко смутилась – это слегка утешало, – но тут же вернулась в стандартный режим «Все правильно»:

– О, привет. Ты очень кстати, спасибо. Вон туда, к машине.

Последив, как Тимофей, примерившись, лихо, по-штангистски и без кряхтения, выжимает коробку от пола на грудь, Оксана, само собой, не удержалась от уточнения:

– А две сразу никак, да? Правильно, зачем надрываться.

В прошлом году Тимофей в ответ на такое швырнул бы коробку наземь и предложил попробовать самой, пару месяцев назад попытался бы выяснить, зачем такое говорить, тем более под руку. Но сейчас он стал умнее – к тому же мог запустить в фантазиях закольцованное пыхтение Оксаны, отклячивающей элегантный зад в попытках оторвать коробку от пола. Тимофей улыбнулся и пошел к машине.

Машина была незнакомой: не красная Škoda, на которой временами перемещалась Оксана, в основном в Сарасовск, но и не Toyota либо «Гранта», какими до сих пор был укомплектован автопарк мэрии. В типографию она приехала на здоровенном Mohave, немолодом, но черном, ухоженном и фаршированном выше базы – задняя дверь, например, открывалась с брелока, так что Тимофею не пришлось топтаться с грузом. Закрывалась дверь тоже с брелока. Mohave медленно приветствовал бредущего туда-сюда Тимофея помаванием черного блестящего надкрылья. Выглядело приветствие мило – как и то, что Оксана, оказывается, теперь выходила на улицу в ярко-желтом респираторе, из той же партии, что и у Тимофея, а также всей команды выживателей.

– Спасибо, Тим, – сказала Оксана, прижав надкрылье в последний раз. – Ты какими судьбами здесь?

– К знакомым заскочил, – честно ответил Тимофей и кивнул на дверь багажника. – Выборы-выборы?

Оксана неопределенно покивала и спросила, разглядывая Тимофея:

– А сам как? Весь в делах, как всегда?

Тимофей кивнул и незаметно оглянулся на дверь склада. Денис обещал напечатать тираж в обед и провести мимо кассы, но категорически потребовал забрать все максимально незаметно. Обед начался пять минут назад, тираж печатался минут пять, нарезка-упаковка – пара минут в штатном режиме, одному Денису работы минут на десять-пятнадцать. Через пять минут надо было подгонять «Газель» к складу и принимать пачки, обеспечивая режим незаметности. Оксана в этот режим не вписывалась, особенно с учетом ее нынешнего статуса.

Оксана озирание, естественно, заметила, но среагировала не так, как раньше («Ну иди, куда нужно, я же не держу»):

– Тимофей, я на самом деле звонить как раз собиралась. Нам помощь нужна по твоей линии.

– Это невовремя на завтрак выходить, когда все остыло, или быстро вещи собирать и сматываться, как только скажут?

– Обиделся все-таки. Ну прости. Ты же знаешь, я дурная, не умею как следует, а по частям рубить – это гораздо хуже.

– Чем не рубить?

Оксана вздохнула и сказала:

– Так, зря я это. Прости, в общем.

– Что за помощь-то? – спросил Тимофей.

Оксана поколебалась, явно исходя из того, что вариант «скорбно развернуться и уехать» эстетически более целен и элегантен, – но прагматик в ней всегда забарывал эстета.

– Сказала же, по твоей линии. Продвижение в сети и контрмероприятия.

– Это в рамках выборов, типа? Оксан, ты знаешь, я мимо политики, все эти фонды, обяз. отч., ЦИК – нафиг. Без меня спецов – как за баней. И продвигать будут, и ботов напустят, и вирал эдс только в путь. Единственно, вопрос в ценнике, но вы же справитесь, да? Жулья полно, конечно, с этим могу консалтить, левый или реальный и так далее.

– Да что нам спецы. Они же стандартные площадки бомбить начнут: телевизор, бесплатные газеты, вконтактик, инстаграм, листовки. Листовки мы и сами умеем, а остальное – смысл? Нам нужно, чтобы местную специфику знали, все эти группы в мессенджерах, вайбер, телеграм, вотсап, снэпчат, – ты чего улыбаешься?

– Я не улыбаюсь, это респиратор ездит. Зачем вам мессенджеры?

– Затем, что там основная жизнь кипит, не в «Одноклассниках» же.

– Ну почему.

– Тимофей, не издевайся, пожалуйста. Мы все открытые соцсети мониторим, везде тишина, а потом – бац, и три тысячи человек консолидированно являются на «Новую жизнь» и пинками мусорки гонят. Потом – бац, и под двести человек в пикетах на дорогах и объездных путях. Дроны летают, гаишники мусорщиков ловят, прокуратура и УВД завалены заявами насчет незаконных свалок, и все от рядовых жителей, и все под копирку, – ну и так далее. Мощнейшее общественное движение, при этом ни «ВКонтакте», ни в фейсбуке ни слова, так, волны по итогам. Про пенсионерские сети я уж не говорю. И даже на change.org за последний месяц – всего одна петиция на пятьсот подписантов, а раньше каждую неделю появлялись, тыщи подписей, бурление и так далее.

Тимофей пояснил:

– Ну да, потому что это свисток, чтобы пар уходил.

– А сейчас почему не уходит?

Тимофей еще раз оглянулся на дверь и предположил:

– Люди иногда умнеют. Сорян, Оксан, не возьмусь. Неинтересно.

– Я вообще-то про деньги еще не сказала.

– Оксана, с моей стороны как-то неудобно с тобой про деньги, – сказал Тимофей. – Если хочешь, могу на неделе поискать, кто таким занимается, кину пару вариантов. Или твои посмотрю, скажу, серьезные перцы или отстой.

– Я поняла, – сказала Оксана, рассматривая Тимофея. – Спасибо.

– Тебе спасибо, – сказал Тимофей. – Рад был видеть, прекрасно выглядишь. Удачи.

Он посмотрел вслед уезжающему Mohave и отписался Руслану, ожидавшему в «Газельке»: Денис с недовольной рожей уже давал отмашку со второго этажа.

Загрузиться удалось быстро: Денис помог, да и пять тысяч заявлений в прокуратуру, потребнадзор и администрацию президента вместе с пятью тысячами ярких и доходчивых, чтобы любой пенсионер разобрал и понял, инструкций по заполнению составили гораздо меньший объем, чем ожидал Тимофей. «Газель» разгрузили в гараже Полинкиного бати, Руслан рванул за фильтрами, за которыми и выехал полчаса назад, а Тимофей поднялся в чайхану.

Чайханой штабик выживальщиков прозвали на второй же день – с легкой руки Машки, которая захотела не кофе, как все, а чаю, а он, оказывается, кончился. Название прижилось, хоть было неоправданным с любой точки зрения: чаем забили половину тумбочки, при этом никто его не пил – даже Машка, пялясь в смарт, рассеянно тянула через соломинку из высокого прозрачного стакана что-то взбитое сиренево-оранжевое. Остальные пили кофе, негромко переговариваясь. Остальных, несмотря на ранний час, было немало: то ли отпросились у начальства, то ли фриланс и удаленка догрызли традиционную экономику.

Кофемашина, шипя, цедила очередную порцию американо в стакан Артему.

– Мне там еще хватит? – спросил Тимофей, убирая верхнюю одежду в герметичный шкаф с ионизатором – Елена Игоревна подогнала, как и кофемашину. Со всех сторон она оказалась полезной, к тому же всегда была здесь или прибегала в течение получаса. Везет некоторым с работой и начальством. На таких условиях и Тимофей на офис согласился бы.

– Еще пара порций, ага, – сказал Артем.

– Нормально все? – спросил Иван, салютуя.

– Да, отлично, Денис молодчик.

Тимофей хлопнул на стол образцы и пошел за кофе. Выживатели посмотрели и одобрили. Тимофей уселся, отхлебнул два раза, утер усы и заулыбался.

– Оксану встретил, – сказал он. – Шибко нашими группами интересуется. Нанять хотела.

– Смогла? – поинтересовался Иван.

– Вроде нет.

– А что так? По сумме не договорились?

– Спасибки, солнц, орнул в голосину. Я ужасно занят плюс моя мужская гордость уязвлена и все вот это.

– Это какая Оксана? – поинтересовалась Елена Игоревна.

Тимофей и Иван переглянулись. Иван сказал:

– Юрченко. Та самая.

– Ишь ты, – отметила Елена Игоревна, перевела взгляд с Ивана на Тимофея, но выяснять по-дробности не стала. – Неприятностей от этого ждать?

Тимофей, подумав, сказал:

– Можно, но не прямо сейчас.

Елена Игоревна посмотрела на Ивана, тот бодро продолжил:

– Прямо сейчас у них ни сил, ни ума, чтобы нас гасить. Поля не видят. Идем по запланированному.

– Не знаю, мне кажется, надо все-таки пробовать на федеральном уровне, – сказал Артем. – У меня видосики уже – ураган, подмонтировать, можно хайп и в ютьюбе поднять, и в топ-каналах.

– Разово, – напомнил Тимофей. – Если чисто на хайпе, без подкормки, то один только шанс есть. Поднимаем волну, срываем хайп – нас видят и давят. Сейчас так сделаем – сейчас раздавят, через месяц – значит, через месяц. Но неминуемо.

– А потом нужнее будет, все же с этим согласились, – подхватил Иван.

– А если не только в каналах, а в СМИ? – спросила Полинка, оценила терпеливые взгляды и принялась объяснять, смущаясь и раздражаясь с каждой фразой все сильнее: – Я не про ТВ, конечно, и даже не про газеты, хотя есть же и газеты не так чтобы конченые. Но порталы-то могут.

Иван сочувственно сказал:

– Получится тот же самый фальстарт, только напрасный. И засветимся, и мимо аудитории, как говорится. И потом уже на публику не будет смысла выходить: эффект новизны пропадет, а нас под такое гестапо примут…

– В смысле гестапо? – не поняла Полинка.

– Ну, колпак, контроль. Вычислят, начнут внедряться в каналы, группы и офлайн, будут создавать свои группы от нашего имени, раскручивать народ на неосторожные заявления и действия, подводить под статью – как всегда, короче. А могут и натуральное гестапо устроить, без изысков. На меня растрату при закупке принтера повесят, у тебя траву найдут, у Артема – контрабандное шпионское оборудование, Тимофей вон готовый скинхед.

– Да ладно, – сказал Артем зло. – Как повесят, так и снимут.

Иван легко согласился:

– Конечно. Снимут, даже извинятся, из камер выпустят. Через полгода, с отбитыми почками и задницей в клочья.

Тимофей с Артемом невесело усмехнулись, Машка проворчала издали:

– Не сгущай. Ща все как дернут отсюда врассыпную.

– Только за тобой, – огрызнулась Полинка.

– Для понимания: у федеральной прессы и тем более ТВ официальный блок на любые темы про мусор, – сказал Тимофей. – В феврале дали пар выпустить, всё, дальше даже в телеграм пускать не велено. Проблема дичайше, например, решена созданием федерального мусорного оператора, точка.

– Да ладно, – протянул Артем.

– Говорю. Лично такую установку получал зимой еще. Ноу тема, пока оператор не будет создан и не блеснет. Тогда, конечно, из всех утюгов начнут трубить, ва-ва-ва, эпик вин. Ну или пока где-то не коллапснет опять.

– А если коллапснет, то все равно будут про Подмосковье и Челябинск говорить, а не про нас: мы мелкие, про нас неинтересно, – добавил Иван.

Все покивали.

– Но какой-то особый вариант для нас попасть в федеральную ленту есть? – неожиданно спросила Елена Игоревна.

Тимофей кивнул, допил кофе и сказал:

– Есть. ЧП. Выброс какой или что. Если массовый выпил случится, тем более с трупаками, блок анрил держать.

– Не дай бог, – сказала Елена Игоревна и задумалась.

– А без этого? – спросила Полинка.

– А без этого никак. Про архангельские захоронения, челябинский коллапс, башкирский дымоган никто ничего, хотя там жесть была. В Армянске тоже молчали, пока дети не посыпались.

– А в Москве детей в садиках травили – ничего, замолчали на отличненько, – неожиданно вставил Артем.

– Ну, там немножко другая ситуация была, с неприкосновенными мужчинами, – отметил Иван. – А у нас неприкосновенные соскочили, так что можно побарахтаться.

– Сидим, спокойно рассуждаем, как детей убивают, – тихо сказала Елена Игоревна. – Позволяем умирать, потому что немножко другая ситуация, барахтаться нельзя. Тем более дети не наши. Не лучше наших и, наверное, не хуже, – ну, просто дети, мало ли их по всему миру мрет.

– Лен, кофе, может? – спросил Иван, которому стало так же неловко, как всем, и не только оттого, что Елена Игоревна говорила как-то в нос, плаксиво, хотя и не плакала.

Она как будто не услышала:

– Раньше в Африке помирали – жалко, но что мы сделаем. Потом в Чечне – но это Чечня, что мы сделаем. Потом где-то на других окраинах, теперь где-то у нас, но хотя бы не рядом. Следующий этап: рядом, а потом – прямо здесь, а потом – прямо у нас. А что мы сделаем?

– Ну пытаемся же как раз, – сказала Полинка.

И опять Елена Игоревна будто не услышала:

– Если мы наших убивать разрешаем, то мы просто твари. Если чужих, или тех, что похуже наших, или тех, что получше, – мы, ну, фашисты, что ли. А так мы… Никто. Что есть мы, что нету. Просто пустое место, которое позволяет убивать детей.

Она замолчала, глядя в зашторенное окно.

– Мы пытаемся, – повторила Полинка.

– Пожалуйста, – сказала Елена Игоревна. – Хоть вы попытайтесь.

– Зачем? – вдруг громко спросила Машка.

Все обернулись на нее. Машка дико смутилась, показала, что говорит по телефону, снова поднесла его к уху и продолжила свистящим шепотом:

– Слушай, ну я же говорила, не надо! Мало ли что ты хочешь! Блин, ладно. Сейчас спущусь.

Она подошла к шкафу, быстро, ни на кого не глядя, упаковалась в уличное и вышла.

Иван хмыкнул, еще раз перебрал бумаги и сказал:

– На самом деле все пока удачно: подвоз мусора стопанули, теперь надо искать решальщика по свалке и готовить город к текущей сортировке. Там народ уже с институтами списался и с «Гринписом», если найдется нормальный вариант, можно будет его мэрии подкинуть, пока безвластие и нормальные люди. Может, и выборов ждать не придется.

Народ зашумел и замолчал, когда Елена Игоревна сказала:

– Если решаем эту проблему до выборов, то дарим их сопернику.

Иван удивился:

– Так что в этом плохого? В смысле, не в дарении сопернику, а в том, что проблему решим. Чем раньше, тем лучше, пока дохнуть не начали.

– Плохого то, что новый глава новую пакость придумает, и все сначала.

– Какой ужас, – сказал Иван и пошел одеваться. – Народ, простите, но я все-таки к Минееву сбегаю, ну я рассказывал, инженер, дедушка такой. Он замеры Артема посчитал и изучил, расскажет, что такое «Новжизнь» как математическая модель, можно ли ее минусовать, как говорится, и так далее. Вечером расскажу.

Все закивали. Артем, задумчиво глядя на закрывшуюся дверь, сказал:

– Наука на службе человечества. А вы говорите «все сначала», Елена Игоревна. Убрать свалку, забыть и дальше жить счастливо. Вот и вся программа.

– Ну, Артем, это немножко из области: случилось у меня ДТП, я пошел и все машины в городе сжег, а сам сел в машину и поехал.

– Концепт мечты, – отметил Тимофей.

– Если бы. Поехал ты до следующего ДТП. Аварии неизбежны, потому что все города строились без расчета на такое количество машин. И тем более без расчета на такое количество мусора, который сейчас производится. Мусор и нам, и Сарасовску вывозить надо? Надо. А куда? Только сюда. Все быстрее и быстрее. Вы по молодости и не помните, но даже в моем детстве пакетов было в миллионы раз меньше, их мыли, сушили и снова с ними в магазин шли.

– Бабушка до сих пор моет и складывает, – сказала Полинка.

– Я тоже, – сказала Елена Игоревна и усмехнулась, заметив, видимо, что Полинка, свинья, понимающе кивнула. – Бутылки тогда все, для пива, водки и лимонада, были стеклянными, их обратно принимали, за неплохие деньги, между прочим, а жестяных банок почти не было. И фасовки каждого отдельного товара не было, конечно. Одно дело – кило конфет в кульке из оберточной бумаги, чистая целлюлоза, разлагается за полгода, другое – то же кило в десятке целлофановых пакетов, которые разлагаются семьсот лет, и каждый продукт разложения – яд.

– Так это со всем так, – неожиданно сказали от двери. – Мебель была из досок и фанеры, сейчас из ДСП, это клей, формальдегиды, красители. Про одежду уж молчу.

Говорил среднего роста крепкий парень в плотной неброской одежде, стоявший рядом с Машкой, которая гневно что-то шипела ему в сторону уха. Парень широко улыбнулся и зашептал ей в ответ. Машка недовольно сказала:

– Знакомьтесь, это Миша, э-э, знакомый. Он напросился, но обещал не мешать.

Миша шагнул было ко всем, но Машка удержала его за рукав и повела к шкафу, так и читая неслышную нотацию. Они сняли куртки и потихоньку присели за Машкин стол. Миша с улыбкой озирался, реагируя всем лицом на ударные реплики, а Машка мрачнела все сильнее.

Елена Игоревна тем временем продолжила кошмарить собравшихся на тему «Вот ране, а ноне», перейдя к переизбытку одежды, которой раньше было пять предметов на человека, в основном из натуральных разлагающихся материалов, а сейчас сотни.

– Да ладно, все хлопок предпочитают, – не сдавалась Полинка.

– Ты колготки носишь? А видела колготки в земле? Это нейлон, он всех нас переживет. Еще лет сто – и земли не останется, будет паутина из чулок и комьев грязи. Батарейки раньше покупали раз в год, сейчас раз в две недели, приборов в каждом доме было три, они служили тридцать лет, теперь – сто, и обновляются ежегодно. А уж жрем и выкидываем сколько – несравнимо. Магазинов в тысячи раз больше, продуктов – в миллионы. И все это – мусор. Все гниет, попадает в землю, оттуда – в воздух и воду, в наши легкие и желудок. И никто к этому не готовился. А пора уже.

– В Европе и Штатах то же самое, но справляются же, – сказала Полинка. – Я про мусоросжигающие заводы почитала, не такие, как нам Гусак впаривал, конечно, а внятные, швейцарские и так далее. Там за год выбросов меньше, чем от десятка автомобилей, они органику чистенько разлагают на воду и углекислый газ, а остальное, ну, процентов девяносто пять, в пыль, экологически чистую, ее в брикеты, и дороги укладывают.

– Потому что они раздельный сбор мусора наладили. А «Новжизнь» кто разделит, чтобы отдельно пластик, отдельно стекло и отдельно гнилые очистки? Мы текущий-то мусор не можем раздельно собирать, не хотим, вернее. А сожжем свалку – обратно свалку и получим, в землю, в воду, ну и в легкие сразу.

Артем сказал:

– Так это государственная политика нужна. Чтобы бутылки принимали, чтобы стимулировали раздельно мусор собирать и так далее.