Всадники остановились на минуту, не зная, куда ехать. Впрочем, они недолго раздумывали. Вероятно, индейцы поехали дальше по берегу. Они решили ехать в том же направлении и скоро достигли места, где ручей впадал в реку. Меньше ли пыли осело на отвесных берегах потока, смыло ли ее быстрым течением, только на обоих берегах ясно виден был отпечаток копыт. Очевидно, индейцы переправились в этом месте через ручей.
Ручей успокоился после бури, и всадники легко перешли его вброд. Дальше следы индейцев снова исчезли под густым слоем размытой дождем и засохшей на солнце пыли. Можно было предположить, что това и далее следовали по берегу, однако они могли и сократить путь, направившись им одним известной тропой через степь.
Отъехав несколько шагов в сторону, Гаспар снова вернулся на берег.
— По-моему, нам лучше держаться берега реки. Милях в тридцати отсюда река круто поворачивает, и я припоминаю, что там начинается проложенная индейцами тропинка. Наверное, краснокожие пошли этой дорогой. Она ведет через покрытую пылью равнину; авось нам посчастливится найти на ней следы неприятеля!
Людвиг и Киприано беспрекословно последовали за гаучо. Теперь всадники скакали быстрее — им не надо было смотреть на землю, отыскивая следы. Их немного задерживали только бесчисленные маленькие ручьи, стекающие в реку, которые приходилось переходить вброд. Один из потоков оказался таким глубоким и широким, что всадники остановились, не решаясь переправиться через него. Надо было перебираться вплавь, и это не остановило бы ни всадников, ни их лошадей — степные лошади плавают, как выдры, — но противоположный берег был страшно крутой. Лошади ни за что не могли бы подняться на такую крутизну.
— Ну, этот поток нам не перейти! — сказал гаучо.
— Почему? — спросил Киприано.
— Он очень глубок.
— Можно переплыть.
— Переплыть-то можно бы, но как выйти? Взгляните на противоположный берег; он гладкий, как стена. Кошке не вскарабкаться на него, не то что лошади. Пустившись вплавь в этом месте и не имея возможности выбраться из воды, мы непременно пойдем ко дну.
— Что же делать? — спросил с волнением Киприано.
— Я припоминаю, что поблизости есть брод, — сказал Гаспар. — Не знаю только, вверх или вниз по течению. Проклятая буря все перековеркала, покрыла всю равнину пластом грязи! Помню, там было большое дерево с обломанными ветвями. Э, да вот оно! Я узнаю его.
Милях в двух действительно виднелось одиноко стоящее дерево.
— Едемте туда, господа, — пригласил Гаспар. — Вплавь или вброд, но мы переправимся через поток.
XXXIII. Неожиданная добыча
Болотистая мягкая почва не позволяла ехать быстро. Всадники осторожно и медленно двигались к дереву. Наконец им попался участок твердой почвы, по которому можно было ехать быстрее, не опасаясь увязнуть.
— Шесть месяцев тому назад, — рассказывал дорогой Гаспар, — мы с покойным хозяином переходили в этом месте брод. Вода не доставала до стремян. После недавнего ливня уровень воды мог подняться, но все же не настолько, чтобы мы не переплыли ручья. Это обычное место переправы и потому по обе стороны реки к броду ведет дорога. Берега отлогие; мы не утонем и нас не унесет течением.
— Отлично, — ответил Киприано.
Некоторое время всадники ехали молча.
— Боже мой! — воскликнул вдруг Гаспар. — Чуть не забыл!
— Что такое? — спросили его спутники
— Здесь нас ожидает приятный сюрприз.
— Какой? — с любопытством спросил Киприано.
— До сих пор мы шли наугад. Теперь мы точно убедимся — здесь ли прошли това. Если индейцы следовали берегом реки, они должны были переправиться через поток в этом месте и на отлогом берегу мы наверняка увидим их следы.
Между тем юноши подъехали к дереву, которое служило им указателем. Гаспар приблизился к нему первый и подозвал к себе друзей. Он показал им что-то очень интересное: в воде бродило целое стадо длинноногих, похожих на журавлей белых птиц. С черными клювами, голой шеей и ярко-красным зобом, они были очень похожи на молодых солдат; кстати, испанцы их так и называют.
— Великолепно! — воскликнул гаучо. — Уж если эти благовоспитанные господа шлепают по воде на своих длинных ногах, значит, здесь неглубоко. Посмотрим-ка, однако, на птиц.
Не замечая, что за ними наблюдают, журавли продолжали свое занятие. Они ловили рыбу. То и дело птицы вытаскивали из воды добычу. Рыбки бились и после краткой борьбы исчезали во вместительном горле журавля.
— Они завтракают, — сказал гаучо. — Пора и нам подумать о еде. Солнце стоит высоко, да и у меня в желудке пробил адмиральский час. Жаль только, что у нас ничего нет, кроме этого сухого чарки… Пресвятая Дева! Да что же это со мной! Неужели мой мозг покрылся таким же слоем грязи, как все вокруг? Ничего, кроме чарки, говорю я. Нет, мы пообедаем повкуснее! Вы увидите, молодые господа! Только отведите поскорее лошадей в кусты!
С этими словами Гаспар поспешно спрятался в кусты. Молодые люди последовали его примеру и ждали, что будет дальше. Приказав спутникам оставаться в кустах и сдерживать лошадей, чтобы они не испугали птиц, гаучо спешился, взял лассо, осторожно пошел вперед и скоро скрылся из виду. В последний раз друзья видели его на самом берегу. Он двигался ползком, как кошка или кугуар, подстерегающие добычу. В течение десяти минут ничего не было слышно. Людвиг и Киприано думали, что Гаспар замышляет что-то против журавлей, и приподнялись в стременах, чтобы взглянуть на птиц. Журавли продолжали ловить рыбу, не подозревая о близости врага.
Скоро, однако, спокойствие их было нарушено. Птицы стали озабоченно вытягивать шеи и посматривать по сторонам. Послышались тревожные крики. У некоторых от испуга выпала из клюва пойманная рыба; другие поспешно проглотили добычу. Наконец вся стая закричала, захлопала похожими на паруса крыльями и улетела.
Улетели, однако, не все. Один журавль остался в ручье. Увлекаемый кем-то к берегу, он бил по воде своими белыми крыльями. Движения птицы были судорожными; было видно, что ее шею обвила какая-то веревка. Это было лассо Гаспара.
Скоро появился гаучо, неся птицу под мышкой.
— Поздравьте меня, господа! — закричал он. — Я несу вам хороший обед. Сегодня мы будем есть рыбу и дичь.
С этими словами он разрезал птице ножом зоб и оттуда выпало несколько совершенно свежих рыб порядочного размера. Реки Южной Америки богаты рыбой. Американский натуралист Гасиц и известный естествоиспытатель Альфред Уоллес утверждают, что в одной Амазонке и ее притоках водится до двух тысяч разных видов рыб. Не менее богаты рыбой Ла-Плата и ее притоки.
Гаспар развел костер и стал жарить рыбу. Через двадцать минут рыба, вынутая из желудка журавля, перешла в желудки наших друзей.
XXXIV. Электрические угри
— Я могу вас порадовать хорошими вестями, — сказал во время обеда гаучо.
— Какими? — с любопытством спросили спутники.
— Как я и предполагал, краснокожие прошли этой дорогой.
— Ты нашел их следы?
— Да, там, где лошади переходили поток. Я видел их, когда подстерегал журавля. Пока все обстоит хорошо. Нам следует, однако, перебраться на противоположный берег; может быть, мы увидим, в какую сторону индейцы пошли дальше.
Поспешно проглотив свой незатейливый обед, друзья сели на лошадей и направились к броду.
Ручей оказался вовсе не так мелок, как они думали, глядя на расхаживавших по воде птиц. Дело в том, что в русле ручья был слой ила, который выдерживал легкие тела птиц, но грузные лошади с всадниками провалились сквозь этот пласт и должны были идти по брюхо в воде.
Не очень-то приятно было пробираться по липкой тине! Но всадники справились бы с этой задачей, если бы не встретили другое неожиданное препятствие. Едва они достигли середины потока, как вдруг лошадь ехавшего впереди Гаспара остановилась, задрожала и захрапела. За ней остановились и другие. На лице Людвига выразилось удивление. Киприано был в ужасе. Не менее озабочен был и гаучо, потому что знал настоящую причину остановки лошадей.
— Что это, Гаспар? — спросил Людвиг.
— Угри! — ответил гаучо.
— Угри? Ты шутишь, Гаспар? — переспросил юноша недоверчиво.
— Ничуть. Хорошо было бы, если бы это была шутка. На самом деле нам грозит серьезная опасность. Святая Дева! — воскликнул он, почувствовав толчок, как от электрической батареи. — Это электрические угри. Их десятки, сотни, тысячи вокруг нас! Погоняйте лошадей! Старайтесь выбраться из воды или мы погибли!
Юноши начали пришпоривать лошадей. Испуганные животные с трудом повиновались. На них действительно напали гимноты, или электрические угри. Они обвивались вокруг ног, ударяли лошадей по брюху, пуская в ход оружие, которым наделила их природа. Испуганные четвероногие вместо того, чтобы бежать от опасности, продолжали нырять и биться в воде или замирали, как разбитые параличом, тяжело дыша и покрывая воду пеной.
Электрические удары передавались и всадникам. Видя страшную опасность, они понукали лошадей, били, пришпоривали их чтобы заставить выйти из ручья. Борьба между всадниками и их скакунами была ужасной. Наконец гаучо и Киприано удалось выбраться на берег.
— Слава Богу, спасены! — воскликнул Гаспар, чувствуя под собой твердую почву.
Краска сбежала, однако, с его лица, и он снова задрожал, точно под влиянием электрического тока, когда, оглянувшись, увидел Людвига все еще в нескольких метрах от берега — он не мог справиться со своей лошадью. Животное, казалось, потеряло способность двигаться, а юноша сидел в седле в каком-то полузабытье. Гаспар понял опасность положения.
Внезапно счастливая мысль осенила гаучо. Он схватил свое лассо и, взмахнув им в воздухе, набросил петлю на плечи юноши. Людвиг свалился с лошади в воду. Гаспар за веревку вытащил Людвига на берег.
Этим дело не кончилось. Надо было спасти и лошадь. Задача была, конечно, трудная. Сняв лассо с тела юноши и расправив петлю, Гаспар бросил лассо вторично, ловко задев за высокое седло лошади. Умел бросать лассо Гаспар, знал, что надо делать, и его конь. Лишь только всадник бросил лассо, конь поскакал вперед, потянув за собой тяжелое тело безжизненно свалившегося в воду товарища.
Таким образом спаслись и лошадь и всадник. Невидимые опасные существа упустили свою добычу.
— Спасены, слава Богу! — сказал еще раз Гаспар.
XXXV. Под рожковым деревом
Многие заслуживающие доверия путешественники говорят об опасной силе электрических угрей.
Наши путешественники испытали ее на себе. Нападение угрей не прошло бесследно. Лошади продолжали дрожать и приседать, и не было возможности ехать на них дальше. Сами всадники тоже чувствовали слабость, особенно Людвиг. Влияние электрического тока все еще сказывалось на их организме. Волей-неволей пришлось остановиться, как ни досадна была такая задержка.
— В конце концов мы потеряем не особенно много времени, — утешал всегда жизнерадостный гаучо. — Наши лошади и без того устали, шлепая по липкой грязной дороге. Все равно нам пришлось бы отдыхать. Между тем мы нигде не нашли бы лучшего места для привала. Через три-четыре часа солнце сядет. Выехав завтра пораньше, мы наверстаем потерянное время. Лишь бы не встретилось на пути новое препятствие.
Никто не спорил с Гаспаром. Неприятнее всего была остановка для Киприано, но и он видел, что ничего не поделать — надо дать отдых лошадям.
Недалеко от берега на склоне небольшого холма была роща. Должно быть, пыльный вихрь не залетел сюда или дождем смыло всю пыль, только листва деревьев и трава были чистые и блестящие.
— Прелестное местечко для ночлега, — сказал Гаспар.
Когда друзья стали снимать с лошадей седла и сбрую, оказалось, что вьюк со всевозможными дорожными припасами, привязанный к седлу Людвига, исчез — вероятно, упал в воду. С ним вместе исчезли чарки, матэ, хлеб, лук, котелок, все припасы и вся утварь. Друзьям нечего было есть, не в чем вскипятить воду. Идти искать потерянный вьюк нечего было и думать. Даже храбрый Гаспар не решался подвергнуться второй раз нападению гимнотов. К тому же поток был широк. Неизвестно, в каком месте упала ноша. Тяжелые предметы, конечно, пошли ко дну. Бившаяся в воде лошадь, может быть, втоптала их в речной ил. Пришлось примириться с мыслью лечь спать без ужина, хотя Гаспар не терял еще надежды раздобыть чего-нибудь поесть. Может быть, журавли опять придут на рыбную ловлю, и тогда он поймает своим лассо наловившую рыбы птицу.
Путешественники развели костер, чтобы обсушиться, и легли, утомленные дорогой, еще испытывая на себе влияние электрического тока.
Мало-помалу силы вернулись. Даже Людвиг пришел в себя. Ожили понемногу и лошади. Они щипали листья альгаробии, или рожкового дерева, и его бобы — любимую пищу степных лошадей и рогатого скота. В штатах Аргентины спелые плоды этого полезного дерева употребляются и людьми.
— За неимением лучшего можем поужинать бобами альгаробии и мы, — сказал Гаспар, глядя на то, как лошади едят длинные стручки. — Мне не раз случалось есть их во время моих странствий. В некоторых местностях из этих бобов готовят муку и пекут очень вкусный хлеб.
— Можно подумать, Гаспар, что ты путешествовал в Палестине, — сказал Людвиг. — Иоанн-Креститель питался плодами этого дерева и других, подобных ему. Помнишь, в Евангелии говорится, что он питался акридами и медом диких пчел. Многие думают, что он ел действительно насекомых, акрид, и это вполне возможно, так как арабы и другие азиатские и африканские племена употребляют их в пищу. Я же думаю, что под акридами разумеются плоды рожкового дерева, из семейства акации, которое арабы называют кроб, а мы — альгаробией.
Гаспар с удовольствием выслушал этот небольшой доклад. Он радовался, что Людвиг понемногу отвлекается от своих грустных мыслей и начинает интересоваться окружающим. Слушал внимательно и Киприано.
— Я мало знаю о далеких странах, о которых вы говорите, сеньор Людвиг, — сказал гаучо, стараясь поддержать разговор. — Я человек не ученый. Но мне известно, что в областях Сантьяго и Тукуман, где я путешествовал, жители почти исключительно питаются бобами этого дерева. Их едят и богачи, и бедняки, ими же кормят скот. Если Небо не пошлет нам чего-нибудь получше, отлично поужинаем бобами и мы. О, не думайте, что я жду манны небесной, как во времена Моисея. Но мало ли съедобных вещей на равнине Чако! Надо только уметь их найти. Однако длинноногие рыбаки не возвращаются. Должно быть, их очень испугал крик пойманного мной их товарища. Ну, обойдемся сегодня без дичи. Авось к утру журавли проголодаются не меньше нас и снова отважатся на рыбную ловлю.
Гаучо смолк, замолчали и юноши. Всех одолевала дремота. Скоро все смолкло, слышно было только, как хрустят стручки под зубами лошадей.
XXXVI. Беседа о гимнотах
Первый нарушил молчание Гаспар. Решительно, он проголодался.
— Хорошо было бы поймать угря, — сказал он. — Знатный был бы ужин!
— Неужели ты говоришь об электрических угрях, Гаспар? — удивился Людвиг.
— Да, молодой господин.
— И ты стал бы есть их?
— Еще как!
Буква на снегу
— Разве их едят?
— Если бы вы попробовали сами, то не сомневались бы. Электрические угри, — хотя они и живут в тине и, как говорят, питаются ею, — лакомый кусочек. Только прежде, чем готовить такого угря, следует вырезать ноздреватую часть мяса, благодаря которой он испускает искры.
— Как выглядят эти угри, Гаспар? Я никогда не видел их, — спросил Людвиг.
Моей Жене
— Неужели никогда? — удивился Киприано.
— Никогда. Отец рассказывал мне о гимнотах — таково их научное название — я знаю, ими кишат реки Парагвая, но мне не случалось видеть их.
© Шишкин М.П., 2019.
— Я-то часто видел их, — сказал Киприано. — Особенно памятен мне один случай, о котором я до сих пор не рассказывал, но расскажу сегодня, если хотите.
© Бондаренко А.Л., художественное оформление, 2019.
— Пожалуйста, расскажи.
© ООО “Издательство АСТ”, 2019.
— Слушайте же. Недалеко от деревни, где я родился и жил, пока меня дядя не взял к себе, был пруд. В нем было много угрей. Мы, мальчики, часто забавлялись, бросая в пруд собак и поросят. Нам интересно было смотреть, как животные, очутившись в неприятном обществе, бросались из воды на берег. Раз мы загнали в пруд старую корову и привязали ее веревками к двум деревьям на разных берегах, так что она не могла сдвинуться с места. Долго прыгала она под ударами электрических угрей, наконец, выбившись из сил, не упала в воду и не утонула. Мы только хохотали. Бедное животное! Теперь я понимаю, какие муки оно испытало.
— Ты это называешь неприятным случаем?
— Нет. Меня и моих приятелей ожидало наказание за наши злые проделки.
— Кто вас наказал?
— Учитель. Корова-то была его единственной животиной! Ну и задал же он нам взбучку! Век помнить буду. Право, этого наказания было вполне достаточно без сегодняшнего дополнения.
Вальзер и Томцак
Когда Киприано кончил свой рассказ, Людвиг попросил Гаспара описать ему угря.
Конечно же, он хотел и читателей, и признания. Он был писателем, а не святым.
— Электрический угорь похож на простого, — сказал гаучо, — только он, при одинаковой длине, гораздо толще. Спинка его темно-зеленого цвета, горло и брюшко — светлее, с красноватыми пятнышками там и сям, как у ящерицы. Электрические угри меняют цвет в зависимости от возраста, а еще больше от воды, в которой живут, в зависимости от того, проточный ли это ручей или грязный пруд, вроде того, о котором только что рассказывал сеньор Киприано. Есть несколько пород этих угрей. Наиболее опасны те, которые на нас напали, — с широкой головой, большой пастью с острыми зубами, плоским хвостом и парой плавников у шеи. Не приведи Бог встретиться с этими безобразными червями в воде! Впрочем, они не всегда такие злые. Когда мы с хозяином переправлялись через эту реку, мы вовсе их не видели. Должно быть, они выплыли из ила после грозы. Может быть, есть какая-нибудь связь между молнией и электрическими искрами угрей. Сегодня они словно взбесились. А все-таки хотел бы я поджарить одного из этих бешеных угрей! — неожиданно закончил свою речь Гаспар.
— Послушай, Гаспар, разве их едят? — недоверчиво спросил опять Людвиг. — Я никогда не слышал, чтобы их ели или продавали на рынке, как другую рыбу.
Чтобы стать собой, ему сперва нужно было отсечь чужое – театр.
— Сотни, тысячи людей едят их. Во многих местах на угрей существует большой спрос. Едят их и европейцы, и краснокожие. Некоторые племена индейцев предпочитают их всякому мясу, дичи и рыбе и специально занимаются их ловлей.
Первое произведение писателя – он сам. Так от глыбы мрамора нужно отсечь всё лишнее, чтобы появился мальчик, вынимающий занозу. Мальчик всегда уже в этой глыбе был.
— Как же их ловят?
Подмостки еще кажутся ему призванием. Он знает все шиллеровские монологи наизусть, но зеркало – неблагодарный зритель и удачно отражает лишь поклоны. Шаг на сцену кажется шагом в правильный искомый мир, где вымысел становится жизнью, где затаивший дыхание зал внимает каждому твоему слову, где можно играть в прятки, быть любым, героем или злодеем, где шквал оваций заменяет поиски смысла, где мертвые, когда падает занавес, выходят кланяться, умерев по-настоящему и по-настоящему воскреснув.
— Чаще всего копьем. Когда угри выплывают из тины на поверхность воды, подстерегающие их рыбаки вонзают в них копье, как китобои гарпун. Руками угря не возьмешь. Копье привязано к веревке, чтобы угорь не ускользнул. Но тут гарпунщик должен быть осторожен, чтобы веревка не намокла: если только она намокнет, электрический ток пройдет по ней и даст толчок рыбаку. Это удивительно: сухая веревка не проводит тока, а мокрая служит проводником электричества.
У него ломкий неуверенный голос – и останется таким на всю жизнь.
— Это и отец мне говорил, — подтвердил Людвиг.
От театра его спасает проезжая знаменитость, покорившая все столицы мира, в том числе и Петербург. Великий Йозеф Кайнц встречает семнадцатилетнего юношу, говорящего со смешным швейцарским акцентом, лежа на оттоманке. Недослушав монолог до конца, носком домашней туфли вершитель судьбы дает понять, что аудиенция закончена.
— Странно, — сказал Киприано.
Роберт Отто Вальзер был плохим актером.
— Я вам скажу кое-что, что еще больше удивит вас, — продолжал Гаспар. — Поверите ли, из такого угря можно добыть искры, как из трута и огнива, и зажечь костер! Говорят, что некоторые рыбы заключают в себе фосфор. Но не всякий знает, что при помощи электрического угря можно зажечь костер.
Вскоре он напишет сестре: “Из моего актерства ничего не вышло, и Бог хочет, чтобы я стал великим писателем”.
— Правда ли это, Гаспар? — усомнился Людвиг.
— Правда, сеньор Людвиг. Ваш покойный батюшка при мне произвел этот опыт. Раз, когда мы с ним охотились, мы нашли в тине пересохшего пруда угря. Отец ваш взял проволоку, одним концом ее пощекотал угря, другой засунул в кучку пороха. Порох вспыхнул и поджег сухие листья и хворост сложенного нами костра, на котором мы потом поджарили и самого угря! Ах! Если бы мы могли поджарить угря на нашем костре!
Книги растут из детства.
Закончив беседу об электрическом угре, друзья завернулись в просохшие плащи. Уже смеркалось. Журавли так и не вернулись. Путники легли спать на пустой желудок.
Отец – неудачник. Считал себя дельцом, но все коммерческие начинания кончались безденежьем, а в семье родились восемь детей, всех нужно прокормить, всем нужно дать образование. Переплетная мастерская, лавка канцелярских принадлежностей и игрушек – всё прогорает. Семья стремительно опускается по социальной лестнице в городке Биле, стремительно расцветающем на исходе XIX столетия. О будущем еще никто ничего не знает. Кроме писателя. Но об этом позже.
Роберту двенадцать, когда мать сходит с ума. Она в доме, но куда-то ушла от детей и мужа, оставив им только свое тело, стареющее и одновременно вернувшееся в детство. Старшая сестра Лиза ведет хозяйство, заботится о детях и ухаживает за матерью, которая ест, пьет и ходит под себя. За обедом она вдруг может начать бросаться ложками и вилками.
XXXVII. Без завтрака
Для получения образования нет денег. В четырнадцать он оставляет школу, отец устраивает его в местное отделение Бернского кантонального банка. У подростка красивый почерк. Нужно зарабатывать на пропитание для большой семьи. Вальзер больше ничему нигде не будет учиться – только читать.
Друзья спокойно спали под рожковым деревом. Только Людвигу снились гимноты. Ему казалось, что они окружают его, тащат в липкую тину, где он задыхается. Он с криком проснулся.
Товарищи спали и не слышали его крика. Убедившись, что это был сон, Людвиг снова закрыл глаза, заснул и спал на этот раз без кошмаров. Утром все трое проснулись свежие и бодрые.
Мать умирает, когда ему шестнадцать. Дома его ничто не держит, да это и не дом, а место, где проживают вместе очень разные и чужие люди. Вальзер всю жизнь будет тосковать по семье, которой у него не было. Один из его первых рассказов о том, как мальчик пускает шляпу плавать в пруду и прячется, чтобы все домашние подумали, что он утонул. Ему важно, чтобы его искали и нашли, чтобы кто-то был счастлив от того, что он жив, что он просто есть на этой земле.
Солнце еще не встало. В тропических странах ночи бывают холодные, и путешественники развели костер, чтобы обогреться. Стряпать им было нечего. Обогревшись у огня, они стали думать о завтраке. На дереве росли стручки, но не в чем было варить их — котел потеряли при переправе. Можно было спечь овощи на горячей золе, но Гаспар все еще не терял надежды раздобыть что-нибудь более питательное. Утром легче всего охотиться на дичь, и он ждал, что вот-вот какая-нибудь птица попадется под выстрел его ружья или в петлю его лассо.
Он не ошибся. Лишь только первые лучи восходящего солнца осветили вершины деревьев, Гаспар заметил вдали крупных птиц. Это были не журавли, а птицы с еще более длинными ногами и шеей — страусы.
“Они все появляются из самых разных направлений, некоторые даже приезжают по железной дороге из отдаленных мест, терпеливые, как стадо баранов, а вечером снова расходятся каждый в свою сторону, чтобы утром, ровно в то же время, опять собраться всем вместе. Все похожи на всех, но все друг другу чужие, и если один из них умирает или кого-то ловят на растрате, то до обеда их это занимает, а потом всё идет своим чередом”. Это из романа “Семейство Таннер”. Больше всего на свете Вальзер не хочет быть одним из них. Он один из них.
— Парочка страусов! — радостно прошептал Гаспар.
Это его университеты. И его театр. Он работает во множестве мест, примеряя всякий раз новую службу как роль. Маска одна и та же. Хочешь чего-то в этой жизни добиться – нужно научиться быть слугой.
Людвиг и Киприано подошли к нему и стали смотреть на приближающихся к ручью и к дереву, под которым укрылись охотники, птиц. Страусы шли медленно и степенно, останавливаясь время от времени пощипать травки или проглотить камушек. Друзья взялись за ружья. К счастью, они были заряжены. Гаспар уже готовился выстрелить, потому что птицы приблизились на расстояние выстрела, как вдруг страус-самец вытянул шею, зашипел, испустил звук, похожий на фальшивую ноту духового инструмента, вильнул хвостом и был таков. За ним последовала и его подруга. Гаучо не мог прийти в себя от изумления: страусы не могли видеть ни его, ни его хорошо укрывшихся за деревом спутников.
Его жизнь в эти годы напоминает игру актера, он будто гастролирует, входит в один и тот же образ на разных подмостках. Плохие актеры на сцене обычно прекрасно актерствуют в жизни. Вальзер снова и снова играет маленькое колесико гигантской машины, вживается в образ. Но в любую минуту готов выйти из роли и сойти со сцены. Отойти в сторону.
— Что могло испугать их? — подумал Гаспар, но тут же понял, что страусов испугал высоко поднявшийся над деревом дым костра. Птицы увидели, что поблизости расположился их злейший враг — человек.
— Проклятье! — воскликнул гаучо. — Напрасно мы развели костер; из-за него мы остались без завтрака. Впрочем, еще посмотрим!
Он работает мелким служащим, клерком в банках, страховых агентствах, юридических конторах, агентствах по найму безработных, на пивоваренном заводе, в издательстве, на фабрике швейных машинок. Его берут из-за почерка. Он уходит с каждого места работы через пару месяцев. Он ненавидит свою службу. Такие не делают карьеры.
Он заметил, что страусы замедлили шаг и даже совсем остановились. Вот они смотрят на поднимающийся спиралью к небу дымок, смотрят скорее с любопытством, чем со страхом. Наконец они стали снова щипать траву; ни дать ни взять — гусак со своей гусыней. Время от времени птицы, однако, поднимали головы и настораживались: им все-таки казалось, что они не в полной безопасности.
— Ружья нам не понадобятся, — сказал Гаспар. — Страусы напуганы и теперь не подойдут к нам близко. Преследовать же их верхом — значит без особенной пользы потерять целый день. Лучше позавтракать стручками.
Вальзер был плохим служащим. И мечтал он совсем о другой карьере.
Гаучо взглянул на висевшие в изобилии на дереве рожки.
— Э! Придумал, как нам захватить этих двух важно расхаживающих господ! — воскликнул он вдруг.
— Как? — спросил Киприано.
Только в Цюрихе за десять лет он девять раз меняет работу и переезжает семнадцать раз. Молодой человек неуживчив. Или ищет что-то? Или бежит от себя? Или меняется? Становится собой? Переезд – это возможность окружающего мира нагнать тебя уже другого, изменившегося.
— Притворившись журавлями.
— Журавлями? — удивился Людвиг. — Что это значит, Гаспар?
В своем дневнике Макс Фриш рассказывает, как Вальзер встретился с Лениным в Цюрихе и спросил его: “Вам тоже нравится гларнский бирнброт?”
— А вот сейчас увидите. Сам-то я слишком толстый для того, чтобы подражать такой стройной птице, как журавль. А вот сеньор Киприано как раз подходит для этой роли.
Бирнброт – пирог с начинкой из груши. Писатель и палач жили по соседству на одной улице Шпигельгассе, один в доме № 23, другой в № 14, но с разницей в несколько лет. Эта встреча и разговор – придумка Фриша. Их миры не соприкасались, и даже по узкому переулку они проходили сквозь друг друга. Но оба знали, что призваны что-то сделать с этим постылым и неправильным устройством жизни. Шагая по брусчатке Шпигельгассе, они были еще никем. Нет, не так. Не подписавший пока первый приказ о расстреле заложников убийца еще не убийца, а просто человек, прохожий. Не написавший еще ни одной книги писатель уже писатель. На Шпигельгассе не встретились прохожий и писатель.
Юноши никак не могли понять, что замышляет гаучо, но они так привыкли верить в его находчивость, что терпеливо ожидали результата его выдумки и на этот раз.
В Цюрихе рождаются его первые произведения. Через много лет он напишет о себе в третьем лице короткую “Биографию” и в ней коснется своих ранних текстов: “Причем следует добавить, что он писал их не между делом, а всякий раз бросал именно для этого место службы, ибо верил, что искусство есть что-то великое. Писательство было для него действительно делом почти священным. Пусть это кому-то покажется чрезмерным. Когда сбережения заканчивались, он снова устраивался на подходящую работу”.
XXXVIII. Подражание журавлю
По жизни Вальзер – неудачник. По жизни мелкого служащего, которую он ведет для окружающих. Клерк-неудачник.
Не теряя времени, Гаспар принялся осуществлять свой план, и молодые люди скоро поняли, в чем он заключался.
Он устраивается только на те скучные работы, где нужно иметь дело не с людьми, а с бумагами. Ему приятнее быть наедине с чернильницами, перьями, пресс-папье. Молодой швейцарец натягивает на себя старую уютную шинель Акакия Акакиевича. “Настоящим довожу до Вашего сведения”.
Порывшись в сумке седла, Гаспар вытащил белую как снег тонкую полотняную рубашку с расшитыми грудью и манжетами, которые носят гаучо по праздникам.
Он переписывает набело каллиграфическим почерком бесконечную безличную корреспонденцию и несметные счета, впитывая в себя канцеляризмы, презирая содержание и отдавая любовь буквам. Далекий от литературы побочный заработок переписчика кажется ему досадной потерей времени, но именно залежи дохлых штампов великого и могучего немецкого канцелярита станут его золотой жилой в прозе.
— Жаль пускать в ход лучшую мою рубашку, но делать нечего, — сказал он. — Впрочем, что с ней случится? Выстирать и подкрахмалить, и опять она будет парадная. А теперь, сеньор, — обратился он к Киприано, — прошу вас: разденьтесь и наденьте эту рубашку.
Самое тяжелое испытание в писательской судьбе – слишком ранний успех. Сколько талантливых юношей и девушек бесследно исчезли из литературы после шума вокруг первой книги, использованные и выброшенные за ненадобностью на помойку. Успех приходит к Вальзеру сразу же после первых публикаций. Но успех какой-то странный, который будет преследовать его всю жизнь: восторг пишущих ценителей и полное пренебрежение читающей публики.
Сняв с себя куртку и штаны, молодой парагваец покорно облекся в праздничную рубашку.
Между тем Гаспар достал из своего неистощимого мешка ярко-красный шелковый шарф и обвязал им шею юноши. Потом он вынул из костра холодную обгорелую головню, заострил ее, почернил конец сырым порохом и привязал веревкой к шее Киприано в виде клюва.
Ему двадцать лет. Первая публикация стихов в бернской газете “Der Bund” сразу привлекает внимание. Его зовут печататься в самый модный литературный журнал того времени “Die Insel”. Вальзера приглашают влиятельные литературные салоны культурных столиц Германии – Мюнхена и Берлина. Для молодого писателя начинается испытание литературной богемой.
Таким образом Киприано преобразился и издали мог сойти за журавля. Индейцы часто пускаются на эту хитрость, чтобы заманить пугливых птиц.
Издатели ждут от него рукописи. О чем еще можно мечтать молодому автору? Отныне Вальзер решает зарабатывать деньги только своим призванием – писательством. Ему пишется легко. Его тексты не знают черновиков. Он публикует стихи, романы, рассказы, “драмолеты”. Каждую публикацию встречают удивленные и восторженные рецензии. Но продаж нет. За свою первую книгу “Сочинения Фрица Кохера” гонорара он не получил – издательство пообещало заплатить 100 марок после покрытия расходов на печать. Через несколько месяцев после выхода книги Вальзер пишет издателю письмо с просьбой о высылке обещанной суммы. Получает ответ, что из 1 300 напечатанных экземпляров проданы 47.
— Отлично! — залюбовался на свое произведение Гаспар. — Вы настоящий журавль, и если сумеете хорошо подражать птице, мы сегодня позавтракаем не стручками, а дичью.
Киприано давно понял, что от него требуется, и спешил испробовать военную хитрость. Он только не знал, какое оружие захватить ему с собой: ружье, болу или лассо, которыми он владел не хуже самого гаучо.
Швейцария – провинция. Трижды провинция трех великих культур. Негласный закон гельветических литераторов: швейцарский писатель, если хочет чего-то добиться, должен завоевать заграничные столицы. Вальзер едет завоевывать Берлин.
— Ружье было бы вернее, — сказал Гаспар, — но если поблизости есть краснокожие, они придут на выстрел, а нам это вовсе не желательно. Поэтому пользуйтесь лучше болой или лассо.
— Что лучше? — спросил Киприано. — Мне ведь все равно.
Тень брата. Роберт с Карлом погодки. Роберт родился в 1878 году, Карл на год старше. Старший брат уже шесть лет в Берлине, он – преуспевающий театральный художник, о его постановках говорит весь Берлин. Ему заказывают фрески в домах высшего общества. Издатели платят огромные деньги за его иллюстрации. Он входит в моду. Ему открыты богемные салоны. Его любят женщины. Он умеет общаться с важными людьми. Он был хорошим завоевателем.
— Петля лассо иногда соскальзывает с шеи страуса. Бола, обмотавшись вокруг ноги птицы, мешает ей бежать. Возьмите лучше болу.
Младший всюду следует за старшим – в 1895 году был Штутгарт, где Карл учился на театрального декоратора, теперь, в 1905-м, Берлин. Город принадлежит старшему брату, и тот щедро делится им с младшим – устраивает нужные знакомства среди издателей и меценатов, театрального и литературного высшего света. Роберт живет у брата в трехкомнатном ателье в Шарлоттенбурге и следит за его кошкой, когда хозяин в разъездах. Их иногда принимают за близнецов – не по лицу, но по поведению, жестам, манерам. Их разделяет главное: один умеет почувствовать и уловить вкусы публики, другой – нет. Не умеет и не хочет уметь. Он был плохим завоевателем.
Говоря это, он протянул Киприано длинную веревку с двумя шарами — оружием, которым Киприано владел в совершенстве.
Спрятав под рубашкой болу и ружье, Киприано отправился на охоту. Следовало подойти к страусу как можно ближе, чтобы поймать его. Если не удастся набросить аркан, придется убить птицу пулей.
В Берлине Вальзер пишет и публикует один за другим три романа: “Семейство Таннер” (Geschwister Tanner, 1907), “Помощник” (Der Gehülfe, 1908) и “Якоб фон Гунтен” (Jakob von Gunten, 1909). С первыми успехами он получил в литературном мире огромный кредит доверия, но с каждой нераспроданной книгой этот кредит тает всё скорее. Его последний опубликованный и лучший роман – самый провальный. Тексты Вальзера вызывают восторг у немногих, среди его почитателей Гессе, Музиль. Но всё же книги падают в пустоту. Они обманывают привычные ожидания читателей, потому что ни на что не похожи.
Людвиг и Гаспар смотрели вслед удаляющемуся товарищу. Страусы уже успокоились и мирно бродили по степи. Они приблизились к берегу. Пользуясь этим, мнимый журавль крался вдоль берега, прячась за кустарниками. На минуту он совсем исчез из виду. Страусы еще раньше заметили его, но не испугались, приняв его за такую же длинноногую птицу, как и они сами. Не испугались они и тогда, когда журавль-самозванец появился всего в двадцати шагах от них. Они только удивились, что журавль расхаживает так одиноко.
У Вальзера в то время и не может быть читателя. Открыв его свеженапечатанную книгу в начале прошлого столетия, нельзя не почувствовать подвох. Почва канона уходит из-под ног. Мир прозы идет вразнос. Привычные опоры литературы превращаются в труху. Жанр объявляется, как король, – голым. Взаимодействие персонажей и событий начинает происходить по другим, еще не открытым законам. Сюжет перестает быть сюжетом, повествователь – повествователем. Диалог не совсем диалог. Роман – не-роман.
Но вот журавль сделал странное, совсем не журавлиное движение. Страусы подозрительно подняли головы и удивленно вытянули длинные шеи. Послышалось тревожное шипение. Птицы хотели бежать, но было поздно.
Его тексты вроде бы авангард нарождающегося авангарда, из них один прыжок до дада, до сюрреализма. Но авангард Вальзера какой-то неавангардный – в его прозе слишком много живой души, у нее температура здорового человеческого тела.
Вокруг ног самца обвилась веревка, что-то ударило его, и он тяжело рухнул на землю.
Календарь уже перенес читателей его первых романов в двадцатый век, но ожидания от читаемого еще только выползают из девятнадцатого. В литературе Вальзер перепрыгнул сразу через две ступеньки и оказался в одиночестве.
— Ура! — закричали Гаспар и Людвиг и побежали к страусу, в то время как «журавль» вышел им навстречу из кустов.
— Я мог бы подстрелить и самку, но не хотелось производить шума, — сказал он.
С каждой книгой Вальзер уходит от читателя всё дальше к себе настоящему. Рождается неповторимый, сразу узнаваемый стиль, его слова дышат странной смесью невероятной свободы и спертого воздуха канцелярии.
— Зачем нам самка? — ответил гаучо. — Этот красавец дня на два обеспечит нас завтраком, обедом и ужином.
С этими словами он прирезал птицу. Потом друзья сняли запутавшуюся вокруг ног страуса веревку и торжественно потащили огромную добычу к костру. Страус был весом с откормленного теленка.
XXXIX. Страус
Писатель в начале своего становления состоит из прочитанного. В те годы Манн, Гессе, Джойс зачитываются русскими. В Берлине Вальзер знакомится с Фегой Фриш, переводчицей Толстого, Достоевского, Гончарова, Чехова. Поколения немцев будут узнавать русскую классику по ее переводам. Она публикуется в том же издательстве Кассирера, в котором выходят книги Вальзера. Увлечение русскими в то время – поветрие. Поэт и редактор текстов Вальзера, горячий его поклонник Кристиан Моргенштерн пишет издателю Бруно Кассиреру: “Когда я читал о Симоне, я всё время думал об Алёше Карамазове. Вообще «Семейство Таннер» больше русская книга, чем немецкая”.
Гаспар нарезал несколько ломтиков от филе птицы. Скоро весело затрещал огонь и в утреннем воздухе вкусно запахло жареным.
В книгах Вальзера постоянно будут встречаться отсылки к русским писателям, особенно к Достоевскому. Например, в “Разбойнике”, позднем и незаконченном романе, его герой упомянет “Униженных и оскорбленных”, спутав при этом Валковского с Вронским. Мышкин и Аглая появятся в последней его опубликованной книге “Роза”. Но всё это остается внешним, поверхностным. Он читал русских, но они на него вовсе не повлияли. На него вообще никто по большому счету не повлиял, хотя сам он называл своими любимыми Сервантеса, Жан-Поля, Стендаля. Есть писатели, которые возникают просто из языка, непорочным зачатием. Если искать Вальзеру соответствия среди русских – это Платонов. Таких писателей порождает сам язык – полуграмотная риторика расстрельных приказов или гирлянды конторского волапюка, не имеет значения. Такие писатели – ни в мать, ни в отца, а подкидыши языка.
К завтраку Киприано переоделся в свое платье. За едой речь шла о южноамериканских страусах. Киприано часто охотился на страусов. Людвиг много слышал об этой птице от отца. Но Гаспар знал о птицах много такого, о чем не слыхивали оба юноши. И вот гаучо принялся рассказывать.
Зато повлиял Вальзер.
— Есть несколько пород страусов, — начал он. — Я лично видел страусов трех пород. Одни из них величиной не больше индюка. У них не особенно длинные ноги, а перья потемнее этих. Они кладут меньше яиц, но яйца эти такие же крупные, как яйца больших страусов. На скорлупе — голубоватые пятнышки. Я видел страусиное гнездо на пути в Буэнос-Айрес, в Патагонии. Климат там холоднее, и страусы этой породы не встречаются в более жарких частях Америки. Наш страус принадлежит к самой крупной породе, которая водится в Чако и избегает стран с прохладным климатом. Третья порода страусов крупнее патагонских и меньше страусов Гран-Чако: она неизвестна ученым натуралистам. Не правда ли, сеньор Людвиг?
Макс Брод о Кафке: “Иногда он неожиданно врывался в мою квартиру, чтобы поделиться со мной своим открытием чего-то нового, грандиозного. Так было с романом-дневником Вальзера «Якоб фон Гунтен», так было и с прозаическими миниатюрами Вальзера, которые он невероятно любил. Я помню, с каким заразительным весельем, с каким восторгом и как сочно он читал вслух рассказик Вальзера «У горных круч» (Gebirgshallen). Мы были вдвоем, но он читал так, как если бы перед ним сидели сотни слушателей. Иногда он прерывался: «А теперь вот послушай, что будет!» Некоторые словесные обороты он смаковал, повторяя их с радостью по несколько раз. <…> Подолгу останавливаясь на деталях, он добрался до конца рассказа и заявил: «Ну, а теперь послушай всё целиком!» На этот раз он читал, не прерываясь. Он намеревался повторить чтение и в третий раз”.
— Отец рассказывал мне о маленьких страусах, живущих южнее Рио-Негро и на берегах Магелланова пролива, но никогда не говорил о третьем виде птиц этого семейства.
Жутковатая герметичность пансиона Беньяменты в “Якобе фон Гунтене” выводит литературу в другое измерение. Замкнутое, неуютно живое, вывернутое наизнанку пространство, созданное Вальзером, отправляется основать свою колонию в прозу Кафки.
— Ну, а по-моему, есть три породы страусов, — продолжал Гаспар. — О двух других я знаю мало, а вот эти страусы хорошо мне знакомы. Я охотился на них столько раз, сколько дней в году. Много споров было о том, кладут ли несколько самок яйца в одном гнезде. Я убежден, что да. Я видел своими глазами, как несколько самок подходили в течение дня к одному гнезду, конечно, для того, чтобы положить яйца. Правда, самки довольно беззаботно разбрасывают свои яйца просто так в прерии. Гаучо думают, что самки бросают эти яйца для того, чтобы птенцы, когда вылупятся из яиц, находили себе пищу. Впрочем, эти разбросанные яйца никогда не находят расклеванными, а всегда целыми. Я думаю, что птицы бросают яйца просто потому, что нет поблизости гнезда или потому, что оно уже полно. К тому же на гнезде обычно сидит самец, который не подпускает никого близко.
— Правда ли это, что самец высиживает яйца? — спросил Людвиг.
Есть писательство здоровое и больное. Здоровое писательство – профессия, способ заработка пером. Предложение своего таланта и мастерства на рынке услуг. Кто-то зарабатывает педикюром, кто-то принимает роды, кто-то пишет книги. Нужно просто следовать потребностям потребителя. Быть чувствительным к запросам читателей и книгопродавцев. Писательство как обслуга.
— Правда. Яиц в гнезде до пятидесяти. Я сам раз сосчитал. Это доказывает, что одна самка не может их положить. Когда она положила бы последние, первые уже испортились бы. Когда самец сидит на гнезде, он так же зол, как старая утка, высиживающая утят, но гораздо опаснее. Один гаучо хотел согнать страуса с гнезда, но был отброшен им с такой силой, словно его лягнул мул. А как свирепо шипит страус, сидящий на гнезде!
Его писательство – болезнь. Писание как невозможность иным способом справиться с реальностью.
— Верно ли, что страусы могут плавать? — опять задал вопрос Людвиг.
Для него писание – единственный способ проживать жизнь. Уже в двадцать два года в “Поэте” он пишет о жизненной потребности давать чувствам выход в слове: “Что мне делать с моими переживаниями, я не могу смотреть, как они беспомощно трепыхаются и умирают в песке языка. Я не смогу жить, если перестану писать”.
— Как лебеди. Впрочем, что я говорю! Плавающий страус вовсе не похож на лебедя. Он плавает под водой, только шея и плечи высовываются из воды. Ужасно смешно видеть стадо страусов, переплывающих реку. Да и вообще страус любопытная птица, и в то же время очень полезная; мы знаем это лучше, чем кто бы то ни было, и должны благодарить Небо за то, что оно привело нам навстречу этого страуса.
Охота на страуса, завтрак, беседа у костра заняли порядочно времени. Солнце стояло высоко на небе. Кончив пир, друзья стали седлать лошадей и готовиться в дальнейший путь.
В Берлине Вальзер проводит семь лет. Столичная литературная жизнь, манившая издалека, теперь, увиденная с изнанки, отталкивает, вызывает брезгливость. Схватка самолюбий, подковерная борьба амбиций, унизительная снисходительность знаменитостей, железные локти лезущих вперед бездарностей.
Они помнили, что цель их путешествия — не забава, а печальная необходимость, и потому спешили. Остатки мяса страуса они привязали вместо потерянного вьюка к седлу Людвига; печень и сердце завернули в листья подорожника и тоже захватили с собой. Гаспар уверял, что этой провизии им хватит на два дня.
Литературный террариум ему отвратителен. У него аллергия на пошлость. Однажды на приеме он громко говорит Гофмансталю: “Неужели вы не можете забыть, хотя бы ненадолго, что вы – знамениты?”
Утомленные накануне борьбой с гимнотами, промокшие до костей путники не успели вечером осмотреть местность и отыскать следы преследуемых индейцев. Даже Гаспар не сделал этого и не потому, что забыл, а потому, что рассчитывал сделать это утром, после ночного отдыха. Однако утром они увлеклись охотой на страуса и только теперь, собравшись в дальнейший путь, пошли отыскивать следы похитивших Франческу индейцев.
Но в этой выходке чувствуется и привкус прорвавшейся, тщательно скрываемой зависти. Смертный грех писателя – гордыня.
Юноши вывели лошадей из рощи и спустились с холма к берегу. Долго искать не пришлось. Кроме следов собственных лошадей, они тотчас увидели знакомые следы индейской кавалькады. Но следы эти были видны лишь на откосе берега; дальше в равнине они исчезали все под тем же слоем грязи. Гаспар не унывал однако. У него вырвалось радостное восклицание.
— Нашел дорогу, по которой пошли краснокожие! — ответил он на вопрос Киприано о причине его радости. — Теперь я знаю их путь так же хорошо, как если бы сам ехал с ними.
Гордыне можно противопоставить только смирение, умаление себя, скромность до самоуничижения. Отсюда настойчивая идея слуги, которая преследует Вальзера. Однако в его текстах слуга становится метафорой не обслуги, но служения. Его герои хотят служить, а не прислуживать. Писатель – слуга не читающей публики, но своего текста.
— Как ты узнал это? — спросил Киприано.
В Берлине он ощущает себя в литературной давке, в унизительной и смешной гонке за успехом. Толкучка олимпийцев, в которой он явный аутсайдер, кажется даже не театром, а клоунадой. Он – такой же клоун.
— Подите сюда! — подозвал гаучо молодых людей. — Видите, копыта лошадей направлены вниз по течению потока. Это доказывает, что, переправившись через поток, индейцы поехали по правому его берегу к реке, в которую он впадает. Чего же нам больше? Мы можем преследовать врага дальше.
В Берлине Вальзер решается на главный шаг своей жизни. Шаг в сторону.
Киприано и Людвиг были другого мнения. Им хотелось найти следы пони Франчески и, оставив гаучо около лошадей, они пошли их отыскивать. Скоро они действительно нашли несколько следов копыт лошадки. С печалью Людвиг смотрел на них, а у Киприано вырвалось проклятие по адресу похитителей.
Теперь он кажется им клоуном. Вальзер подыгрывает. Роль шута, смеющегося над теми, кто смеется над ним, ему больше по душе. В отличие от них, он свободен. Он может взять и стать Monsieur Robert. Пройти школу слуг и отправиться на пару месяцев в замок Дамбрау в Верхней Силезии. Набрать материал для романа, снова бросить всё и вернуться в себя.
Сев на лошадей, они отправились вниз по течению притока к реке. Тут на берегу следы снова исчезли после бури. Но гаучо был уверен, что индейцы проехали именно здесь, и пригласил друзей следовать за ним через низину, покрытую грязью.
Его поведение кажется эпатажем даже в глазах тех, кто ему благоволит. Издатель Фишер предлагает отправиться в Польшу и Турцию, чтобы написать книгу репортажей. Ответ Вальзера: “Зачем писателям путешествовать, если у них есть фантазия? Я только что в мыслях провел полчаса в Турции, и мне там было очень скучно”. Бруно Кассирер выписывает Вальзеру чек на большую сумму для многомесячного путешествия в Индию. Тот носит чек долгое время в кармане, будто забыв о нем, потом, будто вспомнив, возвращает. Ему важны только путешествия к самому себе. Не перемещения по глобусу, а проникновение в саму суть человеческого – в процесс творчества. Все его тексты – не просто о “я”, но о “я”, сотворяющем мир.
Солнце уже скрылось за горизонтом, когда всадники достигли равнины. Их ожидало безотрадное зрелище. Вместо обычной белоснежной скатерти равнину покрывал пласт глины. Проложенной караванами тропинки не было и следа.
Идея зарабатывать на жизнь писанием благополучно похоронена. Вальзер получал ежемесячно деньги от издательств в счет гонорара за будущие книги, но после провала “Якоба фон Гунтена” это больше невозможно. Ему хотят помочь, устраивают секретарем в модную художественную галерею “Berliner Sezession”. О нем просит сам знаменитый импрессионист Макс Либерманн, возглавляющий объединение берлинских художников, противопоставивших себя академическому искусству. Но долго на этой службе Вальзер не задерживается. Он был плохим секретарем.
Гаспар предполагал, что тропинка эта вела от крутого поворота реки на запад, но это было только предположение. Далеко раскинулось однообразно серое, печальное пространство. Нигде ни камня, ни деревца, которые нарушили бы это однообразие. Даже на берегу реки не было зеленеющих кустарников, на которых мог бы отдохнуть глаз, потому что тут начиналось болото. Путешественникам оставалось одно — ехать наугад, куда глаза глядят, по бесконечной пустыне. Пускаться в путь на ночь глядя им не хотелось, и они решили остановиться на ночлег.
В столичную писательскую и художественную среду он явно не вписывается, да и не хочет вписываться. Подчеркивает это даже одеждой, шокируя приличное общество, появляясь в костюме бродяги. Этот образ вагабунда, символ независимости и неприкаянности, срастется с ним, станет писательской кожей. Жена брата Карла дарит Роберту новый костюм, чтобы он не смущал ее гостей своим видом, но тот вскоре приходит снова в старых обносках.
Ночь была, однако, не из веселых. Неизвестность тревожила их. Киприано же эта ночь показалась бесконечной. Но снилось нашим друзьям, что впереди их ожидает удача, что они скоро нападут на след индейцев и больше его не потеряют.
Ему нужно освобождение. От бессмысленности общения с другими писателями. От литературной суеты. От старшего брата.
XL. Равнина
Отношения с Карлом более чем сложные. В Берлине восхищение сменяется непониманием, близость перерастает в ненависть. Он не может и не хочет больше играть роль брата-неудачника. Выражается это противостояние иногда совсем по-детски. Фега Фриш вспоминает, как Вальзер пришел к ней незадолго до своего отъезда из Берлина с расцарапанным лицом и объяснил, что это их кошка Муши. “Но я думаю, что это братья хорошенько подрались”.
Встав чуть свет, путники позавтракали мясом страуса и тронулись в путь.
Шаг в сторону, отказ от участия в общем забеге за успехом требует внешнего подтверждения. Вальзер должен уехать. Прочь от литераторов – к литературе. Для настоящей работы нужно одиночество. Келья. Его кельей становится Швейцария.
При свете восходящего солнца равнина казалась все такой же безотрадной, как и при лучах заката.
— Чтобы выехать из этой трясины, надо ехать на запад, — сказал Гаспар. — Солнце укажет нам путь. Однако следует спешить. Если мы останемся в этой местности дня на три-четыре, мы умрем от жажды. На всем этом пространстве нет пресной воды.
В Берлин приехал двадцатисемилетний автор, подающий надежды и еще ищущий себя. Уезжает перед самой мировой войной писатель Роберт Вальзер, нашедший себя к тридцати пяти. Лучший возраст для писания.
С этими словами гаучо подогнал коня, за ним поскакали и спутники. Они ехали рядом. В безграничной пустыне, без дорог, без тропинок тысячи всадников могли бы беспрепятственно скакать в ряд. Ехали они, оставляя за собой белые следы: копыта пробивали верхний темный слой глины и обнажали белый пласт скрытой под ним пыли.
Время от времени гаучо посматривал на солнце, чтобы убедиться, что они едут в западном направлении.
В 1913 году Вальзер приезжает в Биль, в родной город, откуда он уехал когда-то в поисках призвания и признания. Жизненный круг замыкается. Призвание есть, признания нет. Его келья – полупустая холодная каморка под самой крышей в дешевых номерах “Zum blauen Kreuz”. В этой мансарде на последнем этаже, где живет обслуга, он проводит следующие восемь лет своей одинокой жизни.
Так проехали они около десяти миль. Гаспар стал поглядывать, не виднеется ли впереди дерево, холм или скала, но вспомнив вдруг, что они едут по солнцу, поднял глаза на небо и ужаснулся. Темное облако скрыло солнце.
Один из мемуаристов, пастор Эрнст Хубахер, интересовавшийся литературой и приглашавший в свою общину Гренхен выступать таких авторов, как Гессе, описывает жилище Вальзера: “Мне сказали, что тот, кого я ищу, живет на шестом этаже отвратительного обшарпанного заведения, так называемого отеля «У голубого креста». Каморка, чтобы воспользоваться его языком, была обставлена заметным отсутствием мебели. Там стояли только кровать, стол и стул”.
— Боже мой! — воскликнул он. — Счастье изменило нам!
Отсутствие мебели, быта, забот – это то, что Вальзер ищет. Ему нужна свобода от всех потребностей и обязательств. У него обязательства только перед ненаписанным текстом. В этом писательском раю не хватает лишь тепла – не натопленного, от печки, этого тоже нет, но тепла человеческой близости.
— Что случилось? — спросил Киприано. — Неужели эта тучка так напугала тебя?
Иногда он ходит за 25 километров в Бельлей навестить свою сестру Лизу. Отныне и до самого конца эта женщина будет присутствовать в его жизни и принимать самое непосредственное участие в судьбе.
— Если солнце не выглянет из-за туч, мы погибли. А я почти уверен, что облака не рассеются сегодня. Взгляните, они заволокли все небо!.. Мы собьемся с дороги.
— Почему? — удивился Людвиг, менее знакомый с жизнью в пампасах.
Ее квартирка становится для него островком детства. Десятилетия исчезают, он снова мальчик, она – строгая и любящая старшая сестра, заменившая ему мать. Лизе к этому времени сорок, она учительница, старая дева с историей несчастной любви. Ее жених, судебный протоколист, не решился сделать ей предложение, сославшись на сумасшествие матери, Элизы Вальзер, – из опасений, что болезнь может оказаться наследственной. Чтобы пережить этот удар, Лиза бросила Швейцарию и уехала на семь лет в Италию, где преподавала в швейцарской школе в Ливорно. Вернувшись на родину за год до Роберта, она устраивается в Бельлей – сумасшедший дом для неизлечимых, расположенный в бывшем монастыре, – работает в маленькой школе для детей персонала лечебницы. У нее отдельный домик. Наверху маленькая квартирка, внизу классная. Все дети из разных классов занимаются в одной комнате. Едят все вместе в больничной столовой. Иногда из монастырских зарешеченных окон, из беспросветности, доносятся крики, не животные, но и не человеческие.
— В пустыне нет дорог, молодой господин. Ну-ка, скажите мне теперь, где запад, север или юг? Вот то-то и оно! Без солнца мы пропали, как червяки, как слепые котята.
В Бельлей Вальзер знакомится с подругой сестры, Фридой Мермет, которая работает в лечебнице кастеляншей. Эта женщина, далекая от литературы, одна воспитывающая внебрачного сына, станет странной музой писателя на долгие годы. У него всё в жизни странно, так что в такой музе нет ничего странного.
— Полно, Гаспар, — остановил его Киприано. — Вовсе мы не пропали. Может быть, нам придется двигаться вперед несколько медленнее, вот и все.
Людвиг и гаучо с удивлением взглянули на спокойное, даже веселое лицо Киприано. Что он такое придумал?
— Оглянитесь на оставленные нами в равнине следы! — сказал Киприано. — Ведь они идут по прямой линии?
В 1913 году начинается эта, наверное, любовь по переписке. Останутся только его послания – Вальзер уничтожает все письма, которые получает. Мысль о литературном архиве и будущих исследователях, очевидно, не приходит ему в голову.
— Да, — ответил Гаспар, — и только благодаря солнцу. Ах! Если бы оно продолжало светить! Но я вас перебил, молодой господин. Пожалуйста, говорите!
— Не вижу, почему бы нам не ехать дальше по той же прямой линии, — продолжал Киприано.
Фрида уверяет всех, что была замужем в Безансоне за кучером и развелась, но так или иначе шансов выйти замуж и устроить свою жизнь у этой немолодой уже женщины с ребенком по тем временам немного. Предложение Вальзера могло бы решить ее судьбу, но даже в таком положении она отказала бы ему. По крайней мере, она будет говорить так в старости, объясняя это тем, что Вальзер был просто не приспособлен для семьи. Очевидно, что так и было.
— Браво, сеньор Киприано! — догадался вдруг гаучо. — Я вижу, вы меня перехитрили. Но я нисколько не сержусь. Напротив, я горжусь таким способным учеником, как вы.
Людвиг молча с удивлением смотрел на обоих. Что придумал Киприано? Чему так обрадовался Гаспар? Наконец Киприано объяснил ему свою идею.
— Мы можем ехать друг за другом, — сказал он Людвигу. — Последний будет направлять едущих впереди, держась старого следа. Благодаря пыли следы эти видны далеко и мы можем держаться прежнего направления.
Что должна испытывать женщина, получающая от возможного жениха письмо с такими словами: “Я так чудесно себе все представляю, как буду Вашим мужем и как мы оба будем жить вместе с Лизой, во всем, так сказать, послушные ей, под ее добрым влиянием. Так будет здорово, если моя сестра не выйдет замуж”.
— Послушай, Киприано, ты настоящий гений! — восторженно воскликнул Людвиг.
Не теряя времени, они двинулись в дальнейший путь. Людвиг поехал впереди, за ним Гаспар, в хвосте остался Киприано, взявший на себя на этот раз роль проводника.
Фрида чинит и стирает ему одежду, отправляет продуктовые посылки. Если бы он искал жену, нашел бы жену, но он ищет в женщинах мать. Он готов принимать заботу, но не в состоянии предложить взамен ни дома, ни защиты, ни уверенности. У него не было ничего, что ожидает женщина от замужества. Он был плохим женихом.
XLI. Гуськом
Невозможно представить себе Вальзера семьянином. Его одиночество – не стечение обстоятельств, но осознанный выбор. Он сделал шаг в сторону. Оставил гонку за успехом. Сложил с себя все обязанности от мира сего. Семья потребовала бы конечной жертвы: вернуться в реальность быта, зарабатывать деньги, идти на компромиссы. Сделать шаг обратно.