Дрожащими руками я пыталась найти посадочный талон в сумке. Мне казалось, я положила его в карман. Перерыв полсумки, найдя помаду, салфетки, я наконец наткнулась на то, что искала. Повернув его к свету, я пыталась разглядеть, что там написано, и с облегчением обнаружила, что это не меня вызывали, мой рейс совершенно другой. Убрав билет обратно в сумку, я продолжила попивать вино.

– А этот фант пусть будет моим другом, – наконец говорит Нёхиси. – И всегда им был, от начала времен.

— Рейс 176, — раздался голос из-за соседнего стола.

Садится на траву и, подмигнув мне, добавляет:

— Простите? — переспросила я, оглядываясь. Сзади сидел молодой человек с чересчур яркими светлыми волосами и слишком ярким загаром. Он пристально наблюдал за мной.

– Иногда надо и о себе подумать. Тем более, лишний подарок на день рождения никому не повредит.

— Рейс 176. Выход 43. Может, вы не слышали объявление?

Я начинаю смеяться.

— Я слышала. Спасибо. Но у меня рейс 178. Выход 45. Я подумала было…

Я, собственно, до сих пор смеюсь.

— Нет, все в порядке. Еще час.

* * *

— Вы?..

На каком-то этапе осени неизбежно наступает момент, когда запах воздуха вдруг приобретает свойства света. Он становится ослепительным. Ярким, всепроникающим, звонким, как смысл всего.

— Тоже этим рейсом лечу. 11.20. Париж. — Он поднял чашку с кофе, приветствуя меня, но тут же вернулся к чтению газеты. Я отвернулась и стала рыться в сумке. — Вы по делам летите? — неожиданно возобновил он разговор.

Он и есть – смысл.

У него был австралийский акцент, с примесью кокни
[2], что свидетельствовало о том, что прожил он в Лондоне какое-то время.



— Не совсем, — ответила я, поворачиваясь на стуле и улыбаясь ему. — На встречу.

Мы с Тони сидим на берегу и молчим. Мы определенно есть – и это все, что мы сейчас о себе знаем.

— Понятно, надолго едете?

Но этого совершенно достаточно.

— Только на выходные. А вы?

— В поисках работы. Хочу устроиться в больницу в пригороде Парижа.

— Вы врач? Он кивнул.

Зеленый мост

— Черт возьми! И тут никакого отдыха от них, — прошептала я, делая глоток вина.

(Žaliasis tiltas)

— Что, простите?

Конкиста

— Какая специализация? Я работаю в отделении «Ист-Дина». Регистратура амбулаторного отделения.

Лена вышла из автобуса в половине восьмого утра.

— Акушерское отделение. Пробовал устроиться к вам два года назад. Прошел первый тур собеседования, но…

Правильно говорят: за беседой время летит незаметно! Мы не успели закончить наш разговор, как объявили рейс.

Ночью спала понятно как – скрючившись в неудобном кресле, под детские вопли, раздраженное бормотание разбуженных матерей, приглушенные смешки откуда-то сзади и подвывание радио из кабины водителя: «Я о тебе ничего не помню, я о тебе ничего не помню», – кто бы спорил, благая, утешительная весть. Периодически Лену будили пограничники, а в перерывах между проверками они ей вполне достоверно снились; по крайней мере, Лена насчитала штук десять разных границ, а должно было быть только две.

Никогда не любила летать. С тех самых пор, когда я была еще ребенком. Отец решил свозить меня в графство Норфолк в Северной Англии. Самолет, на котором нам предстояло лететь, выглядел весьма неубедительно. Маленький старенький самолетик, трясшийся при каждом лишнем движении, то и дело покачивался из стороны в сторону. Папа ревел от восторга. А я прятала лицо и вскрикивала. Когда мы наконец сели на землю, отец вынес меня на руках, я сразу же расплакалась и бросилась к маме.

Тем не менее, утром Лена чувствовала себя вполне выспавшейся, а умывшись холодной водой в туалете автовокзала, ощутила душевный подъем, на который, честно говоря, совершенно не рассчитывала. Ну надо же, я действительно взяла и поехала! – думала она. – И даже уже приехала. И теперь…

— Я же говорила тебе, ей не понравится! — сказала мама, отряхивая меня. Все выходные она не разговаривала с отцом.

Что именно будет теперь, Лена, конечно, не знала. Но ждала чего угодно. Ничего конкретного, сразу всего.

Лететь на самолете одной — это фильм ужасов в реальности.

* * *

Я прошла по салону, заняла свое место, пристегнула ремень, прослушала сообщение экипажа о технике безопасности, получила напиток и журнал в дорогу, чтобы не скучать, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Пока мы набирали высоту, у меня заложило уши. Я чувствовала, как колотится сердце, пока мы более или менее не выровняли курс, только тогда я немного успокоилась. Мимо проплывали облака. Красивый вид, но внутри у меня все обрывалось каждый раз, когда мы то снижались, то набирали высоту. Мне просто необходимо было ощущать, что кто- то рядом. Он бы подержал меня за руку, успокоил, рассмешил. Но, как назло, рядом со мной похрапывал ка- кой-то шотландец. У его жены был вид не лучше моего, казалось, она вот-вот заплачет.

– Вот, говорю я, – наконец-то девчонка как надо.

Мы приземлились в аэропорту Шарля де Голля. Чувствовала я себя не лучше, чем пару часов назад. Ощущались усталость и недомогание. Я еле дошла до паспортного контроля, пока ждала свой багаж, пыталась дозвониться до Эшли.

Нёхиси немедленно делает такое специальное скептически-страдальческое лицо, предназначенное как бы для того, чтобы меня укорить, а на самом деле, чтобы рассмешить, но мне в кои-то веки совсем не до смеха.

— Алло? — наконец услышала я в трубке. Коннор был явно раздражен.

– Конкиста, – говорю я. – Экспансия. Завоевания. Новые берега!

— Эшли? Это ты? Это я! В аэропорту…

Нёхиси больше не корчит рожи. Теперь он глядит на меня с совершенно искренним недоумением. И даже, я бы сказал, с легкой тревогой: «Эй, ты чего?»

— Рози! Не могу сейчас разговаривать. Я на конференции.

– Правый берег, – говорю я. И повторяю: – Правый берег!

— А… Что же мне делать?

Если будет надо, я еще десять раз повторю.

— Возьми такси. Отель «Ля Фонтэн». Увидимся вечером, — сказал он и отключился. Я же стояла и подумывала, не улететь ли мне следующим рейсом обратно.

Но двух оказалось вполне достаточно. Теперь Нёхиси внимательно смотрит на неторопливо идущую по улице красивую женщину в серой шапке и черном пуховике, со стареньким вышитым рюкзаком за плечами. И наконец спрашивает:

— Вам нехорошо? — Это был Оливер, парень, с которым я недавно познакомилась. Он взял свой багаж и обеспокоенно поглядывал на меня.

– С чего ты решил, будто она?..

— Да все нормально. Просто немного кружится голова. Я… со мной будет все… хорошо. — У меня закружилась голова, я покачнулась. — Боюсь, сейчас упаду в обморок.

– Она ничего не хочет. И одновременно ждет сразу всего, просто так, бескорыстно. Ей любопытно, что будет, но по большому счету, все равно. Жизнь ее кончена, а новая еще не началась, в этом все дело. Ну и потом, она только что приехала, это тоже довольно важно. Завтра или даже после обеда этот номер у нас бы уже не прошел.

— Сюда! — Он обхватил меня за плечи и потащил сквозь толпу.

– А сейчас, думаешь, пройдет?

Наконец мы добрались до сиденья, он согнал молодых людей, объяснив, что мне плохо, усадил. Вскоре перед глазами все прояснилось, Оливер принес мне бутылку воды и сел рядом со мной.

– Понятия не имею, – говорю я. И честно добавляю: – Вообще-то вряд ли. Но если не попробуем, будем совсем дураки.

— Вам лучше?

* * *

— Да, спасибо. Думаю, да. Извините… очень мило с вашей стороны…

За тридцать два года Лена много где побывала, но впервые путешествовала в одиночку. Так уж сложилось. В детстве, как все, ездила с родителями, а почти сразу после школы встретилась с Митей, и с тех пор они всегда путешествовали вместе. А последние несколько лет никуда не ездили, потому что Митя болел. А потом Лена осталась одна. В таких случаях говорят: «наедине со своим горем», но это было неправдой. С горем они долго жили втроем: горе, она и Митя, маленькая, дружная, сплоченная семья. И ушли они вместе, Митя и горе, так что Лена осталась просто совсем одна.

— Пустяки. Посидите. Вас встречает ваш… друг?

— Нет. Мне нужно взять такси до отеля.

Это оказалось не столько плохо, сколько странно. Совсем не так больно, как она ожидала, просто некуда себя деть. И непонятно, зачем просыпаться, завтракать, одеваться, и все остальное тоже непонятно, зачем. Наверное, было бы в каком-то смысле проще, если бы ей пришлось срочно заниматься делами, зарабатывать деньги, искать жилье, раздавать долги. Но не пришлось. У Мити были богатые родители; не то чтобы Лена намеревалась сидеть на шее у свекров, просто и врачам, и за похороны платили они, поэтому их с Митей общие сбережения остались нетронутыми. Не очень много, но на пару лет скромной жизни хватит; по крайней мере, ясно, что не обязательно искать работу прямо сейчас. Это как раз было плохо. Необходимость бороться за существование вполне могла бы ее взбодрить. На самом деле Лена вовсе не была в этом уверена, но у большинства людей, с которыми вынужденно перезнакомилась в больницах, ее товарищей по несчастью, обычно получалось именно так.

— Какой отель?

Первые три месяца Лена безвылазно просидела дома, просто не хотела никуда выходить. Еду заказывала в интернете; добрую половину потом выбрасывала: на картинках продукты были соблазнительно красивые, но стоило им оказаться в холодильнике, аппетит сразу пропадал. Мусор она выносила по ночам, когда можно было выйти во двор в домашних трикотажных штанах и растянутом Митином свитере. Со свитером Лена не расставалась, спала тоже в нем; пару раз снимала, чтобы постирать, и чувствовала себя при этом так обжигающе одиноко, что едва дождавшись окончания стирки, кое-как сушила свитер феном, натягивала еще сырой и сразу успокаивалась: мы снова вместе, все хорошо.

— «Ля Фонтэн». Вы знаете, где это? Он улыбнулся:

— Да, а ваш багаж?.. У вас есть багаж?

Неизвестно, сколько еще так просидела бы, но однажды, включив свет в коридоре, заметила, каким грязным стало зеркало, начала его протирать, увидела свое отражение, столкнулась с ним нос к носу, лицом к лицу и ужаснулась – не потому, что хотела остаться красивой, теперь-то зачем, а смешно сказать, из-за Митиного свитера. Подумала: вряд ли ему приятно сутками напролет обнимать эту бледную, тощую и одновременно опухшую тетку с обвисшими щеками, безвольным ртом и мертвыми рыбьими глазами. Бедный старенький свитер, у него-то выбора нет, даже истлеть раньше времени не получается, иногда плохо быть хорошего качества, слишком долго приходится терпеть.

—Да, спортивная сумка. Совершенно забыла о ней…

Первым делом она тогда отрезала свалявшуюся в мочалку косу. Вернее, кое-как отпилила ее тупыми ножницами, не расплетая; вышло просто ужасно, но Лену это почему-то взбодрило, как будто вся пригвоздившая ее к месту свинцовая тяжесть гнездилась в дурацкой косе. Назавтра, когда в ближайшей парикмахерской толстая женщина с бесстрастным индейским лицом отрезала все остальное, оставив короткий сантиметровый ежик внезапно потемневших волос, Лена, опьяненная внезапно охватившей ее голову легкостью, решила, если уж вышла из дома, дойти до какой-нибудь кофейни. Городские кофейни всегда казались ей чем-то вроде храмов или заправочных станций, куда ходят не столько за кофе и кексами, сколько за силой и смыслом жить, хотя скажи это вслух, засмеют, конечно. Ну так и не надо вслух.

— Расскажите, как она выглядит. Я схожу заберу. Сидите! Опустите голову, вот так!

Через пять минут он вернулся с моей сумкой и своим чемоданом.

Кофейня была незнакомая, то ли недавно открылась, то ли просто никогда раньше сюда не сворачивала. С отвычки Лена чувствовала себя провинциалкой, желающей приобщиться к столичной красивой жизни и при этом не опростоволоситься, не показаться смешной и нелепой, украдкой оглядывалась по сторонам, пытаясь сообразить, как тут принято: ждать официанта, сидя за столом, или встать в очередь у прилавка? Так, все-таки в очередь. Ясно, будем стоять.

— Вы сможете дойти до такси?

Там же, на неудобном табурете, за дальним, самым маленьким и, как выяснилось, шатким столом, окрыленная успешной покупкой кофе и давно забытым вкусом взбитой молочной пенки, Лена составила план возвращения к жизни, короткий, всего из трех пунктов, которые старательно записала на салфетке одолженным у бариста тупым зеленым карандашом:

— Конечно. Спасибо! Мне уже лучше. До встречи…

1. Каждый день выходить из дома.

— Все в порядке. Я поеду с вами. Я смутилась.

2. Часто куда-нибудь ездить, пока не закончатся деньги.

— В этом нет никакой необходимости. Я в порядке, правда!

3. Придумать, что делать потом.

— Я уверен, что это так. Но не вижу необходимости ехать на разных машинах, тем более что едем мы с вами в один отель. — Да? Вы тоже туда?

Третий пункт казался ей наименее реалистичным: что тут придумаешь? Но начать-то можно с самого простого, с ежедневных прогулок, а там – как пойдет.

— Да. Пойдемте!



Он взял меня под руку, и мы направились в сторону таможенного контроля. Еще час назад я летела в ужасном самолете, мечтая, чтобы кто-нибудь был рядом со мной. В следующий раз надо быть поаккуратнее с пожеланиями!

Как ни странно, придуманного в кофейне плана из трех пунктов вполне хватило, чтобы начать жить; не то чтобы счастливо, но на это Лена и не рассчитывала. Думала: «Счастье у меня уже было. Не очень долго, зато такое, как надо. А теперь пусть будет просто какая-нибудь жизнь».

Пока мы добрались до отеля, отыскали мой номер, прошло несколько часов, я безумно устала. У меня всегда так — дорога изматывает до предела! Надо просто отдохнуть, полежать, поспать, а потом все будет опять в порядке. Поэтому я решила сразу лечь спать, а рюкзак разобрать вечером. Был полдень, на улице светило солнце, я задернула шторы и спокойно уснула. Проснувшись, не сразу поняла, где я, к тому же меня мучила невыносимая жажда. Рядом с левым ухом что-то жужжало. Что это? Будильник? Но я не в своей кровати. Где же я, черт побери? Перевернувшись на другой бок, я пыталась понять, откуда исходил мерзкий звук.

Никуда себя не торопила, но пару недель погуляв по городу, без цели, без радости, но и без особой тоски, поняла, что уже готова планировать первое путешествие. Зачем срываться с места и куда-то ехать, Лена сама не знала; вернее, знать-то знала, но не могла объяснить даже себе. Просто надо, – думала она. – Просто мне надо, чтобы вокруг все было чужое и незнакомое, и я сама посреди всего этого тоже чужая и незнакомая. Так надо, и все.

— Прекратите это! — прошептала я, пытаясь зарыться в подушку. — Замолчи, Стюарт! Что ты делаешь? Иди спать!

Решила, что для начала можно поехать куда-нибудь недалеко, ненадолго и хорошо бы недорого: когда не зарабатываешь, а только тратишь, экономия не повредит. Но все-таки не в соседний город, а в другую страну, чтобы все вокруг, начиная с разговоров на улицах, казалось непонятным. И при этом в такое место, где раньше никогда не была. Выбирать оказалось практически не из чего: Польшу они с Митей в свое время объездили на машине вдоль и поперек, по Риге несколько раз гуляли во время пересадок с самолета на самолет; оставалась только Литва, все остальное дальше и гораздо дороже. А до Вильнюса ездит ночной автобус. И квартиру в низкий сезон можно найти чуть ли не по цене хостела. Чего думать, – сказала она себе, – давай.

Звук усилился. Я бросила подушку на пол и села на кровати, уставившись в никуда. Нет, это не моя кровать и не моя комната. И вообще я не дома. Через минуту я все вспомнила…

* * *

— Рози! Ты там? Открой дверь!

Правый берег – не наш.

Эшли, черт! Конечно же, я в Париже. Как долго я спала? Я кинулась к двери, чтобы открыть ее.

В смысле северная часть города, расположенная на правом берегу реки Нерис – не наша территория. Чужая земля. Наша магия там не то чтобы вовсе не работает, но, скажем так, сильно через раз. Если ветер дует в нужном направлении, звезды стоят как надо, и вообще всем крупно везет.

— Извини, Эшли… Я не поняла, что это телефон, и… Вот дьявол!

Нёхиси на правый берег Нерис хода нет. Сколько раз пробовал, вечно одно и то же: идет ли он по мосту, летит ли облаком или чайкой, едет ли зайцем, притаившись в чужом кармане, или в автомобильном багажнике, все равно в итоге снова оказывается на левом берегу, вместе со своими невольными попутчиками; бедняги обычно сперва пугаются, думают, что сошли с ума, но, как это принято у людей, быстро успокаиваются: «Ай, чего только порой не покажется, бывает, забегался, не надо было полночи не спать».

— Это мой… э… секретарь, — представил меня он официальным тоном двум мужчинам в костюмах. — Рози, почему бы тебе не присоединиться крам, как только ты… э… оденешься?

Надо было надеть то обалденное белье, которое мы с Бекки купили.

Я перейти на правый берег могу, все-таки родился человеком, в некоторых случаях это дает определенные преимущества; вопрос только, какой ценой. Обычно я добираюсь туда в таком виде, что ну его к черту, этот правый берег. Слабым, несчастным, беспамятным, с разбитым сердцем и трясущимися от похмелья руками я уже несколько раз в жизни был; не спорю, всякий опыт полезен, но это не означает, что его непременно следует повторять.

В баре играла поп-музыка семидесятых. Увидев меня, Эшли кивнул мне, приглашая за столик. Его приятели оглядели меня сверху донизу. Я еле удержалась от желания расстегнуть блузку и продемонстрировать им свое потрясающее нижнее белье.

* * *

— Прошу прощения за инцидент наверху, — сказала я, отодвигая стул и присаживаясь за столик. — Я спала. Плохо переношу перелеты.

Лена шла по утреннему городу и чувствовала себя очень странно. Как будто на самом деле не шла или шла не она. Как будто всех этих красивых улиц и обшарпанных переулков, высоких старинных домов и одноэтажных бараков, хипстерских кофеен и сумрачных секонд-хэндов, грязного снега и хрустального небесного света нет, и никогда не было, просто они примерещились женщине по имени Лена, которой, по счастливому совпадению, тоже нет, а значит, все в полном порядке, спи спокойно, уважаемая объективная реальность, ничего не примерещилось никому.

Они оба кивнули, обменялись фразами на иностранном языке. Один засмеялся. «Вот это наглость! Кто бы вы ни были и на каком бы языке ни изъяснялись, это некрасиво!»

Лена не сомневалась, что все встанет на место, как только стрелки наручных часов, длинная и короткая, соединятся в одну вертикальную стрелку, конец которой упирается в число двенадцать. Полдень – самое подходящее время для крушения всех иллюзий, особенно, если на полдень назначена встреча с хозяйкой квартиры, какие могут быть иллюзии, когда надо забрать ключи. Но до полудня еще три с половиной часа, и можно безмятежно бродить по городу, который любезно решил ей пригрезиться на месте настоящего – должен же быть хоть какой-нибудь настоящий Вильнюс, автобус не мог привезти своих пассажиров совсем никуда, кроме Лены там было много людей, серьезных и взрослых, с чемоданами и детьми, уж они-то явно приехали по назначению, некоторых даже пришли встречать. Интересно, как этот Вильнюс на самом выглядит? Судя по фотографиям в интернете, ничего особенно выдающегося. Ладно, посмотрим. Но не сейчас, потом. Все потом.

—Я не говорю по-французски, — произнесла я сухо.



— Доктор Гуччи — итальянец, — шепнул Эшли. Он протянул мне бокал вина. — А доктор Шутер — немец.

— Правда? Приятно познакомиться! — сказала я, возненавидев их с первого взгляда.

А пока Лена бродила по городу, поверить в который все никак не могла: не было в нем ни смысла, ни логики, ни определенности, ни шума, ни ветра, ни даже теней; последнее обстоятельство можно было списать на пасмурную погоду, но какая же она, к черту, пасмурная, когда с заложенного тучами неба льется такой яркий, хоть глаза зажмуривай, свет.

— Но они оба прекрасно говорят по-английски, — улыбнулся он мне.

Ей не было холодно, хотя судя по замерзшим лужам на тротуарах, температура держалась заметно ниже нуля. И совсем не чувствовалась усталость, хотя после короткого рваного сна в автобусе сил не должно было остаться вообще ни на что. Немного хотелось кофе, но это удовольствие Лена откладывала на потом, смутно опасаясь, что прекрасное наваждение рассеется после первого же глотка горячего горького напитка, и невозможный зачарованный город станет одним из великого множества обычных городов, а зачарованная странница – обычной женщиной по имени Лена, уставшей с дороги, изрядно продрогшей в демисезонном пуховике и слишком тонкой трикотажной шапке на коротко стриженной голове, то и дело поглядывающей на часы в ожидании назначенной встречи и ключей от теплой квартиры, где наверняка есть кровать. Она вполне ничего, эта Лена, надежная и не нытик, но насколько же лучше совсем без нее.

Тогда было бы очень мило с их стороны говорить на том языке, на котором и остальные, вместо того чтобы смеяться над итальяно-немецкими шутками. Но я ведь всего лишь секретарь!

* * *

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросил меня мистер Коннор, к моему великому удивлению, сжимая мою руку в своей. Может, во Франции в компании итальянца и немца это нормально — брать за руку своего секретаря? Я ответила ему на пожатие и улыбнулась в ответ.

В общем, правый берег – не наш. Не мы там хозяйничаем, а старые духи здешних мест. Звучит возвышенно и романтично, но на практике, к сожалению, ничего особо хорошего в этом нет. Им не нравится, что в лесах, где они когда-то безраздельно властвовали, какие-то нахалы построили город, лесные духи не любят и не понимают города. К тому же у большинства по-стариковски тяжелый характер. И старомодные, давным-давно никому не нужные, печальные, пугающие чудеса, когда-то успешно вносившие некоторое разнообразие в монотонное крестьянское бытие.

— Немножко получше, — соврала я.

Людям на правом берегу живется невесело, хотя сами они этого, конечно, не ощущают, им кажется, все нормально, жизнь везде и у всех примерно такова.

А на самом деле чувствовала я себя довольно погано. Спала я до семи вечера и даже, несмотря на то что приняла душ, выпила воды с парой таблеток парацетамола, меня знобило, а ноги подкашивались. Не надо было вообще ложиться!

Обычное дело, с людьми вечно так: сперва соглашаются на что попало, а потом свято верят, будто иных вариантов судьбы для них не было, и даже теоретически быть не могло.

— Отлично. У нас еще долгая ночь впереди! — шепнул мне Эшли, дотронувшись своей коленкой до моей.



— О! Надеюсь! — засмеялась я.

Нёхиси обычно делает вид, будто ему плевать. Не наш правый берег, значит не наш, подумаешь, больно надо. Ему же хуже.

Доктор Гуччи вместе со своим итальянским собратом болтали о чем-то своем, посмеиваясь. Мне было очень неуютно в их компании. Случайно опрокинула бокал вина.

По большому счету, Нёхиси совершенно прав. Именно это меня и не устраивает. Не хочу, чтобы здесь, совсем рядом, буквально у меня под носом было какое-то «хуже». Я этого не выношу. И поскольку по складу характера я скорее конкистадор, чем мечтатель, на моем счету уже добрая сотня попыток захапать себе северный правый берег. В смысле подарить ему нашу веселую власть.

— Стоять! — поймал его Эшли, прижимаясь ко мне. — Не хочу, чтобы ты напилась! Не сейчас!

После этих слов все дружно рассмеялись. Мне же было совершенно не до смеха.

А что до сих пор ничего не вышло – это меня, конечно, бесит. Но ничего страшного в этом нет. Неудачи – не повод сдаваться. Просто иногда попадаются вот такие непростые дела.

— Итак, — решила я сменить тему, — как прошла конференция?

* * *

— Ну, — махнул он рукой, — ты же знаешь, как это бывает.

Лена сама не смогла бы сказать, сколько времени вот так бесцельно бродила. Может, полчаса, а может, все полтора. В какой-то момент вышла на площадь, посреди которой стоял маяк[46]; то есть, понятно, что никакой не маяк, просто одинокая башня с первого взгляда показалась ей маяком в каменном море, но увидев ее, Лена рассмеялась, громко, вслух, как при жизни, в смысле, как при Митиной жизни. В общем, как давно уже не могла.

Собственно говоря, нет.

Все еще смеясь, ушла от площади по широкому проспекту, почти совершенно пустому, что странно для позднего утра буднего дня; в какой-то момент свернула направо и вскоре вышла к реке. Смутно помнила из статьи, наспех прочитанной перед поездкой, что рек в городе целых две, но как они называются, уже забыла. Ладно, неважно, любая река – просто река.

— Я никогда не была на международных конференциях, — ответила я ему, решив, что не стоит ходить вокруг до около, — ну, если не считать барбекю в школе, когда моя дочь принимала по обмену школьника из Франции. Ей было тогда двенадцать.

Реку можно было перейти по мосту, благо он оказался совсем рядом. Большой, широкий, с тротуарами для пешеходов и мостовой для транспорта. Лена вовсе не была уверена, что ей так уж нужно на другой берег, где высились небоскребы и казавшийся совсем маленьким на их фоне двуглавый храм, но все равно зачем-то туда пошла.

— Интересно было? — спросил доктор Шутер, видимо, из вежливости.

— Нет, ужасно. Бургеры пережарили, шел дождь. Моя дочь, Эмма, и ее подружка из Франции, Вероника, невзлюбили друг друга с первого взгляда, и мне пришлось взять роль хозяйки на себя. Я объяснялась с ней знаками целую неделю. Могу поспорить, это непросто — спросить знаками, хочет ли она бифштекс, запеченный в тесте, с овощами или с пюре. Как это покажешь?

По реке плыли совершенно круглые льдины, самые крупные – около метра в диаметре, остальные помельче; это выглядело так, словно кто-то настрогал для салата гигантский ледяной огурец, но почему-то не в миску, а в реку. Лена никогда раньше ничего подобного не видела. Так засмотрелась на стремительно несущиеся вниз по течению ледяные круги, что споткнулась и чуть не упала. И упала бы, если бы какой-то прохожий не подхватил.

Лена так и не поняла, откуда он взялся – не было же рядом никого! Сперва почти испугалась, но быстро опомнилась. Откуда-откуда, шел человек позади, просто громко не топал и не пыхтел.

Эшли рассмеялся, но двое его друзей, видно, не поняли шутки.

– Все в порядке? – спросил Лену прохожий. – Голова закружилась? Когда я смотрю на бегущую реку, у меня тоже кружится голова. Поэтому лучше смотреть, стоя на месте. И крепко держаться за перила. Вот так.

—У вас в Германии есть такое блюдо? Или в Италии? — добавила я, чтобы поддержать разговор.

Развернулся, положил руки на литые чугунные перила и требовательно обернулся, всем своим видом показывая: «Делай, как я». Рядом с ним на перилах тут же уселась речная чайка, небольшая, изящная, белая, с серебристыми крыльями, недовольно мяукнула и нахохлилась, совершенно как замерзший воробей.

Не успела я что-то еще сказать, как Эшли тут же перевел им мой рассказ, и они как три дурака разразились хохотом. У меня возникло непреодолимое желание встать и уйти — смеялись ведь надо мной!

Лена собиралась сказать что-нибудь вежливое и идти дальше, но вместо этого почему-то встала рядом с незнакомцем и послушно взялась за перила. То ли из благодарности, что он так ловко ее подхватил, то ли потому, что обаятельно улыбался, демонстрируя совершенно не вяжущиеся с общей суровостью облика ямочки на щеках, то ли из-за чайки, которая не боялась человеческого соседства. Но скорее всего просто потому, что очень давно не разговаривала с людьми, только вынужденно обменивалась репликами с продавцами, водителями и, например, пограничниками, как минувшей ночью, но полноценными разговорами это не назовешь.

— Пошли, — позвал нас Эшли, вставая и поддерживая меня за локоть. — Как насчет ужина в ресторане?

К тому же прохожий сразу заговорил с ней по-русски. Это было довольно странно. Ясно, что говорить по-русски здесь многие умеют, просто в силу исторических причин, но вряд ли это принято по умолчанию, со всеми подряд. Интересно, почему он решил?..

Еда? Совершенно забыла, что голодна. Я не ела уже целую вечность, и мой желудок стенал в такт моим невеселым мыслям.

— Нам обязательно ужинать с этими двумя? — поинтересовалась я, когда мы шли к заказанному столику. — Мне кажется, я им не нравлюсь.

Лена не успела спросить, сама догадалась. Просто этот человек, судя по всему, шел позади, больше ему неоткуда было взяться. А у меня на спине рюкзак с дурацкой надписью «Не то, чем кажется», сама когда-то ее вышивала. И как после этого со мной разговаривать? Элементарно, Холмс.

— Глупости, очень нравишься! — возразил он. — Они очарованы тобой. Разве ты не видишь?

«Элементарно, Холмс», – так они с Митей дразнились, когда приходилось объяснять друг другу совсем уж очевидные вещи, которые, по идее, любому Ватсону по плечу.

Ну, не знаю. Может, в других странах так принято — выказывать приязнь, презрительно посматривая на человека и посмеиваясь над ним. Честно признаюсь, первый раз встречаюсь с таким явлением!

Незнакомец то ли прочитал ее мысли, то ли просто решил объяснить, почему с ней заговорил. Сказал:

— Я бы лучше с тобой провела этот вечер, только мы вдвоем, — шепнула я ему.

– Я тоже люблю «Твин Пикс». Это, по-моему, что-то вроде всемирного братства: люди, которые опознают цитату про сов[47], даже если про сов ни слова не сказано, как у вас.

— Мы и будем вдвоем, но немного позже! — засмеялся он. Я видела, как он переглянулся с доктором Гуччи, заметила их улыбочки. Я была готова наплевать на все приличия: хотя англичане очень сдержанные люди, но всему есть предел! Мне так и хотелось наорать на них и спросить, что же такого смешного они нашли в этой ситуации.

Лена невольно улыбнулась:

– Ну да, – и, расхрабрившись, спросила: – А такие круглые льдины – это вообще нормально? Я такого не видела никогда.

Но все же в итоге я решила промолчать и приступила к заказу ужина. Выбрала я спаржу, морского окуня. Моим переводчиком был Эшли, шептал мне на ухо то на английском, то что-то на французском, мне было щекотно, но приятно. Я откинулась на стуле, наслаждалась вином и старалась думать о предстоящей ночи вдвоем с ним. Как назло, мои мысли были прерваны ужасным недомоганием. Я разделалась со спаржей и умяла полрыбы, и тут мне стало нехорошо. Какая уж тут страсть, когда мне только и хотелось, что лечь в темную комнату, приложить компресс ко лбу и уснуть! Даже тепло коленки Эшли не помогало, и то, что он как бы случайно провел рукой по моему бедру.

– Считается, что это редкое природное явление. Pancake ice, блинчатый лед. Но, честно говоря, для редкого явления оно как-то слишком уж часто у нас происходит. Практически каждый год.

— Ты как? — забеспокоился он, когда я опустила вилку с ножом, не закончив есть. — Ты что-то бледная!

– И как они несутся!

— Ничего. Все нормально. Просто…

– Да, – кивнул незнакомец. – Нерис – быстрая река. Вы держитесь за перила? Держитесь крепче. Сейчас покажу вам фокус. Вернее, подскажу, как увидеть фокус самой.

Лена не поняла, что он имеет в виду, но в перила на всякий случай вцепилась мертвой хваткой. Что точно умел этот незнакомец, так это говорить с крайне убедительной интонацией. Вроде не хочешь, а все равно делаешь, как он велит. Интересно, это у него профессиональное? Он тренер? Или какой-нибудь инструктор? Еще врачи иногда такие бывают. Самые лучшие из них.

– Если смотреть на реку, представляя, будто вода и льдины застыли на месте, вам очень быстро покажется, что движемся мы. Как будто весь мост вместе с нами быстро-быстро несется вверх по течению. Удивительная штука: теоретически знаешь, что на самом деле стоишь, где стоял, но явственно, всем телом ощущаешь движение. И даже слегка качает, как будто подбрасывает на волнах. Поэтому и говорю: держитесь за перила покрепче. А то я один раз так упал.

– В реку? – невольно ахнула Лена.

– Да господь с вами. Еще чего не хватало. Просто плюхнулся на задницу. На самом деле было довольно смешно.



Лена попыталась сделать, как он говорил, хотя не очень верила в успех: воображение никогда не было ее сильным местом; сколько ни убеждай себя, будто льдины не движутся, все равно же ясно, что они…

– Ох, – растерянно сказала она. – Кажется, у меня получилось. Совершенно неподвижная стала вода, зато мы – ой-ой-ой, как помчались! Даже встречный ветер совершенно по-настоящему дует в лицо. Ничего себе оптическая иллюзия! Как такое вообще может быть?

– Да, ветер отлично нам подыгрывает, – согласился незнакомец. – Спасибо ему за это.

Чайка недовольно вскрикнула, но не улетела. Только развернулась хвостом к реке и нахохлилась еще сильней, окончательно превратившись во взъерошенный шар.

Интересно, куда мы приплывем? – подумала Лена. – Где в итоге окажемся, когда остановится этот полет? Между какими берегами будет тогда перекинут мост?

Но вслух, конечно, ничего не сказала. Постеснялась. Все-таки очень уж глупо звучит.

– Интересно, куда мы приплывем? – спросил ее незнакомец. – Где в итоге окажемся?

Наверное, когда у тебя от природы такое суровое лицо и рост под два метра, перестаешь стесняться выглядеть дураком.

– Я не знаю, – честно ответила Лена. – Я даже не знаю, откуда мы отплыли. Я же только сегодня утром сюда приехала, почти ничего не успела увидеть, совсем ничего не поняла. Так что мой маршрут – из неизвестно чего в неизвестно куда.

— Не терпится прилечь? — пошутил он, подмигивая.

— Ну… — улыбнулась я в ответ, стараясь не обращать внимания на ужимки докторишек, причем они распустились окончательно: напились — и думают, им все позволено! — Может, мы?..

— Думаю, да, давайте закажем десерт? — предложил Эшли, подозвав официанта. — Посмотрим, чем можно тебя соблазнить.

Мысли об обнаженном мистере Конноре в моей постели были гораздо более приятными, чем предвкушение мороженого крем-брюле или лимонного торта. Что же со мной?

— Я буду черный кофе, — сказала я, в надежде, что это взбодрит меня.

Мне принесли кофе в маленькой чашечке, вкус у него был горьковатый. Я бухнула туда сахару и ждала, пока он растворится. Мы болтали, Эшли прижался ко мне. Он гладил меня по спине, затем перешел к ягодицам. По телу распространялось тепло от каждого его движения. Мне было приятно, хотя тошнота окончательно не проходила. Но я решила не обращать на это внимания.

— Может, пойдем?

Мне казалось, что я произнесла это шепотом, но, судя по взглядам мистера Гуччи и его приятеля, они все отлично услышали и поняли, как завершится наш с Эшли вечер.

— Тогда пошли, — улыбнулся Эшли, взяв меня за руку. Мы направились к лифту. — В твой или мой номер?

Вероятно, ему пришлось заказать раздельные номера, чтобы никто ничего такого не подумал. Странно было бы, если бы секретарь жил вместе со своим боссом в одном номере. Хотя это Париж, и здесь можно делать все, что хочешь, никого это не заботит!

— А какой ближе? — спросила я, обнимая его. Мы доехали до третьего этажа.

— Твой, — ответил он, слегка подталкивая меня к выходу из лифта. Он гладил меня по ягодицам, его рука сначала провела по джинсам, а потом нащупала трусы.

— Ты что, без белья? — прошептал он скорее удивленно, чем восторженно.

— Нет, — засмеялась я. — Просто на мне танга. Ты знаешь, какие бывают трусики-танга?

Через две минуты Эшли мог убедиться, какие именно на мне трусики. Через пять минут он снял их с меня, они оказались на полу вместе с другими предметами моей одежды. А через шесть минут меня вырвало в ванной.

— Прости меня! — жалобно выдавила я, опускаясь на кровать рядом с ним. Забавно вышло: меня вывернуло наизнанку в тот же момент, когда Эшли кончил на постель.

— Может, я что-то не так сделал или сказал? — спросил он, не глядя на меня.

— Нет, просто ты слишком сильно надавил на живот, когда был сверху, и…

— Знаешь, Рози, первый раз вижу такой эффект…

— Просто… У меня опять схватило живот, мне весь вечер плохо. С того мига, как сошла с самолета. Мне казалось, это от тяжелого перелета, но, наверное, я чем- то отравилась…

Он перевернулся на бок и задумчиво посмотрел на меня.

— Теперь тебе лучше? — спросил он, поглаживая мою грудь. — А?

Мне было намного лучше, да… Он придвинулся ко мне, чтобы поцеловать.

— Нет, не надо, тебе же будет неприятно! — Хотя я и почистила зубы, но кто знает? После рвоты не очень- то хочется целоваться.

— Хорошо, на чем мы остановились? Давай начнем с того, на чем прервались… — предложил он, начиная раздражаться. Чтобы избежать риска снова почувствовать позывы в животе, я села сверху. — О да, Рози! — шептал он, возбуждаясь от моих движений бедрами. — Давай, вот так…

И мы бы сделали это, мне очень этого хотелось, поверьте! Но в самый ответственный момент мне стало плохо, все поплыло вокруг, я вовремя успела кинуться в туалет, а то бы меня вывернуло прямо на Эшли. Если бы можно было заткнуть рот!

Когда я вернулась в постель, мистера Коннора уже не было. Если честно, мне было наплевать.

Утром я себя чувствовала по-другому. Он был нужен мне рядом. Я посмотрела на разбросанную одежду, на смятые простыни, вспомнила то, что было между нами. Если бы не мое самочувствие, черт! Мне хотелось разрыдаться. Я не могла понять, как себя чувствую, плохо или хорошо, единственное, что ощущала, — это глубокое разочарование. Ну почему так несправедлива жизнь? Я в Париже в первый раз с потрясающим мужчиной, которому нравлюсь и который нравится мне, и что происходит? При каждой попытке заняться любовью меня одолевает приступ тошноты. Ну и где же мой почти любовник? Как раз тогда, когда он мне так нужен, его нет! А что бы он здесь делал — смачивал мокрым компрессом лоб, держал меня за руку и вытирал за мной рвоту? Нет уж, куда ему? Он сбежал при первой же трудности. Это не по-джентльменски! Он даже не удостоверился, добралась ли я до постели! Может, я без сознания валяюсь на холодном полу? Тоже мне врач! Черт!

Еле-еле поднявшись с кровати, я добрела до ванной комнаты, чтобы принять горячий душ. Вытираясь, посмотрела на себя в зеркало. Никогда не думала, что проснусь в Париже одна, несчастная, покрытая красной сыпью…

Я прильнула к зеркалу, чтобы получше рассмотреть. Да, сыпь! Красные маленькие точечки покрыли грудь и живот. Я была похожа на героиню мультиков про клоунессу, вся в крапинку. Совсем хорошо! Приехала в Париж всего на три дня и две ночи, чтобы провести их с таким сексуальным мужчиной, как Эшли. В первую ночь меня рвало, ну а сегодня я красива и притягательна, как никогда! Неизвестно, что вообще такое со мной творится! Белье-то у меня потрясающее, а вот то, что под ним, тело в красную крапинку — блеск! Может, это чума? Слава Богу, что хоть на лице сыпи нет. Я быстро оделась, натянув на себя как можно больше шмоток, чтобы скрыть рисунок на теле. Разглядывая себя в зеркало, я в принципе осталась довольна собой. В этот момент раздался стук в дверь.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил обеспокоенно Эшли. По крайней мере так мне показалось.

— Нормально, — соврала я, — если не считать, что провела эту ночь в ванной комнате в обнимку с унитазом.

— Да ты что? — забеспокоился он, взяв меня осторожно за руку.

— Мне действительно было плохо вчера!

Я хотела поддеть его за то, что он бросил меня вчера одну буквально при смерти, но он сделал вид, что не понял намек.

— Ты все еще бледная, — отметил Эшли, — может, позавтракаем, и тебе станет лучше! — Он, безусловно, хотел подбодрить меня, чтобы я повеселела.

Мой живот, когда я подумала о еде, заныл снова, но я улыбнулась, стараясь не расклеиваться окончательно. Мне должно полегчать! Может, я все себе придумала и сыпь — это просто… раздражение из-за кружевного белья?

Мы спустились вниз, где нас приветствовали доктор Гуччи и мистер Шутер, у которых, кроме нас, знакомых в этом отеле не было. К счастью, они уже поели и собирались уходить.

— Пойду попрощаюсь, Антонио и Эрнест сегодня уезжают, — сказал мне Эшли.

— Господи, какая жалость! — произнесла я, кивая им.

— Хорошо спал? — спросили они его, поглядывая то на меня, то на него. Улыбки не сходили с их лиц.

— Да, неплохо, — ответил Эшли, даже и не думая улыбаться.

— Уж, наверное, лучше, чем в прошлом году! — добавил доктор Шутер, улыбаясь мне.

— Я тоже так думаю, — ответил с улыбкой мой несостоявшийся любовник.

— Тогда до следующего года, друг! Кто знает, может, в следующем году будет еще лучше?

— Надеюсь на это, Эрнест! Буду с нетерпением ждать! — подытожил Эшли.

Все трое засмеялись, а потом эти двое сумасшедших ушли, помахав нам на прощание.

— Что же было на этой конференции? Вы так воодушевляетесь, когда вспоминаете о ней! — отметила я, направляясь к столику.

— Ну… ты же знаешь, как это бывает, — ответил Эшли, загадочно улыбаясь.

— Нет, не имею представления. — Но он меня не слушал.

Глядя на круассаны, я решила, что не буду есть.

Пила только апельсиновый сок, надеясь, что Эшли не заметит, что я не притронулась к еде.

— Больше не будешь? — спросил он меня, отрываясь от своей тарелки с ветчиной, салями, сыром, хлебом, фруктами и пирогом.

— Нет, спасибо.

Проведя на ногах больше часа, я чувствовала, что хочу прилечь и уснуть. У меня было ужасное ощущение в животе, и когда я пошла в туалет под предлогом поправить макияж, полстакана сока вышло наружу. Теперь мне уже было не до шуток. Может, это действительно какая-то инфекция? Только бы не чума! Какие там симптомы? Приеду домой, посмотрю…

— Ты уверена, что сможешь осилить прогулку? — спросил меня Эшли, хмурясь, когда мы встретились в вестибюле отеля. — Ты бледная какая-то.

– Отличный маршрут, – серьезно сказал незнакомец. – В неизвестно куда я тоже хочу. Возьмете меня с собой? И чайку, раз уж она рядом с нами пригрелась.

— Свежий воздух пойдет мне на пользу, — ответила я, впрочем, довольно неуверенно.

На самом деле погода добила меня. На улице дул сильный ветер, и мне пришлось опереться на руку Эшли, как только мы вышли из отеля. Меня пошатывало. Но он, похоже, ничего не замечал.

– Возьму, – невольно улыбнулась Лена. – Куда деваться. Все равно вы уже на мосту. И чайка тоже. Не ссаживать же вас обоих на полпути.

— Вам не нужна помощь? Может, вызвать такси? Или «скорую»?

– Спасибо, – все так же серьезно поблагодарил он. И посоветовал: – Теперь посмотрите в сторону. Или просто закройте глаза. Хорошенького понемножку. А то знаю я эти оптические иллюзии: сперва все так безобидно и весело, а потом ноги не держат. Обморок, поверьте моему опыту, не лучшее начало дня.

Я оглянулась, подумав, что это кто-то со стойки портье, но узнала лицо акушера Оливера, которого я встретила в аэропорту.

Лена молча кивнула и зажмурилась. Некоторое время еще явственно чувствовала движение и встречный ветер, но понемногу эти ощущения слабели, как будто стремительно несшийся вверх по течению мост и правда затормозил.

— Здравствуйте! — улыбнулась я.

– А что у вас на другом берегу? – спросила она, не открывая глаз. – Я перед поездкой почти ничего про Вильнюс не читала, хотела, чтобы был сюрприз. И теперь не знаю, идти туда, или не имеет смысла? Там есть на что посмотреть?

— Как себя чувствуете? Вы выглядите бледнее, чем вчера!

– На другом берегу у нас примерно то же самое, что и на этом, – флегматично ответил незнакомец. – Ближе к мосту Старый город; река делит его примерно пополам. А дальше – ну, просто жилые и промышленные районы, как везде, во всех городах.

— Ты знаешь его? — шепнул мне Эшли хмурясь.

– За мостом тоже Старый город? – обрадовалась Лена. – И правда вышел сюрприз! Я-то думала, он уже закончился. А оказывается, есть еще столько же. Богато живете!

– Да, – все так же флегматично подтвердил незнакомец. – Старый город Вильнюса – самый большой во всей Восточной Европе[48], не комар чихнул. Как вы? В порядке? Голова больше не кружится?

— Да, мы вместе летели, он помог мне, когда мне стало нехорошо…

– Не кружится. Все хорошо.

До меня вдруг дошло, что Оливер был совершенно прав: чувствовала я себя отвратительно.

– Тогда потихоньку открывайте глаза, но на воду пока не смотрите, а то зрение мгновенно снова перенастроится, и опять поплывете неведомо куда, только уже без моего присмотра. Мне надо бежать. Что на самом деле очень досадно. Будь моя воля, я бы еще с вами тут постоял.

— Оливер Фэнтон, — представился он, протягивая руку Эшли. — Рад познакомиться.

Не то чтобы Лена рассчитывала на продолжение знакомства, но растерялась: как это – пора бежать? Куда, зачем, почему? Но, конечно, ничего не сказала, что тут скажешь. Это вообще совершенно нормально, что чужой незнакомый человек торопится по своим делам.

— Эшли Коннор, — ответил он, оглядывая его сверху донизу без особого энтузиазма. — На конференцию приехали?

— Нет, в поисках работы. Я…