Раз в год.
Раз в год я бываю нежной и удивительной. Раз в год я называю электрическую лампочку «этой штучкой», не могу самостоятельно выдернуть ключ из замка и краснею при слове «инжектор» – как смолянка при слове «жопа». Раз в год я хлопаю ресницами и спрашиваю восторженно и тоненько: «Ой, вы правда знаете, как открывается эта крышечка? Вы так умны!» Да-да, раз в год я называю капот крышечкой. Раз в год я удивляюсь слову «аккумулятор» и спрашиваю, где находится это устройство. Словом, раз в год я изображаю девочку.
Делаю я это в гараже, вынимая из бокса перезимовавшую машину с севшим напрочь тем самым из-под крышечки.
Сегодня соседи по гаражам Вася и Петя:
• Принесли зарядное устройство для севшего прибора.
• Принесли прикуриватель.
• Принесли мне чаю в термосе.
• Усадили меня в Петину машину (в Васиной было неуютно и грязновато).
• Завели музыку.
• Рассказали мне тридцать три истории, из которых следовало, что женщина – цветок и ее соприкосновение с грубым реальным миром чревато самыми страшными последствиями для грубого реального мира нежных лепестков этого тепличного растения.
• Предложили мне эскорт на автосервис, потому что я могу, не дай Бог, заглохнуть.
• Велели позвонить им с сервиса, чтоб они не волновались, как я, бедненькая, доеду.
То есть, дамы и господа, изобразив из себя ДУРУ, я…
Простите.
И еще раз простите.
Мальчики, вы такие прекрасные, что мне просто стыдно.
Машина на сервисе.
А я купила себе розовый лак для ногтей и лимонно-желтую пилочку.
* * *
Я очень люблю Очевидное.
Вообще, Очевидное – моя тихая пристань, мой домик под черепичной крышей, мой персональный чайник на плите. Словом, Очевидное – своего рода прибежище для усталого путника.
Воровать нехорошо – ОЧЕВИДНО.
Обижать маленьких нельзя – ОЧЕВИДНО.
Согласитесь, это так успокаивает…
А уж как успокаивает общество людей, для которых ОЧЕВИДНО то же, что и для тебя, – прямо ах.
Много лет назад был у меня один знакомый. Смешной такой был парнишка. Где-то подобрал его один из моих друзей-геев, и некоторое время мы сталкивались в разных компаниях. Смешного в нем было то, что человек этот состоял в занятных отношениях со своим будущим. Он его начисто отрицал. В резкой и бескомпромиссной форме. В настоящем (том, давнем настоящем) юноша этот закончил среднюю школу и с той поры уже лет пять не делал ничего, кочуя из компании в компанию, изо дня в день и из рук в руки. Как-то раз курили мы на каком-то балконе, и я спросила его со скуки:
– Гриша, а что будет дальше?
– Когда? – удивился Гриша.
– Ну вот будет тебе лет 35…
Реакция юноши поразила меня до глубины души. Он побледнел и закричал:
– Нет!!! Нет!!!
– Чего – нет? – не поняла я.
Выяснилось, что «нет» Гриша кричал тридцати пяти годам. Ну, то есть, старости.
– Аааа, – «догадалась» я, – Ты хочешь умереть молодым?
– Ты с ума сошла?! – взвился Гриша. – Я не хочу умирать молодым!!!
– Гриша, но тогда 35 – неизбежная цифра. Более того, там еще подразумеваются сорок, и даже (о Боже!!!) пятьдесят.
– Нет!!!
– Гриша, но тогда – ранняя могила…
– Ты злая, – сказал Гриша.
С тех пор мы больше не общались. Потом Гришу куда-то унесла жизнь, и мне неизвестно, как прошла его встреча со страшной цифрой 35.
С чего я вспомнила Гришу?
У моей соседки умер муж. Трагедия, конечно…
Осталась моя соседка вдовицей, и тут на ее пороге появилась многочисленная, громогласная и доселе неизвестная родня. Под предводительством сына усопшего от первого брака, мальчика Васи 43 лет. С папой Вася отношений не имел лет 20, но наследство есть наследство. Московские квартиры на дороге не валяются.
Я сразу скажу, что юридический аспект меня не беспокоит нимало. Я в свое время отвела старичков к нотариусу, все завещания оформлены, ловить Васе нечего, старость вдовы обеспечена, квартиру Вася получит после ее смерти и не раньше, но дело не в этом.
Меня поразил Вася.
– Вы скоро умрете, – сказал Вася вдове, – а я потом буду возиться с формальностями. Напишите мне дарственную сейчас.
– А с чего вы взяли, что она умрет раньше вас? – поинтересовалась я.
– Она старая, – сказал Вася.
– Так и вы не молодой.
– Но она же старше! И потом, с чего это я умру?
– Пьяный самосвал, – начала я загибать пальцы. – Оторвавшийся тромб, грипп с осложнением, ураганный отек легких, инсульт, инфаркт, молоток…
– Какой молоток?!
– Железный. Вон, таджики крышу чинят. А молоток на краю лежит. Вниз свесился. Вас высматривает…
Думаю, больше мы с Васей даже по телефону говорить не будем.
Я и не рвалась. Меня попросили подтвердить, что завещание покойный составлял в трезвом уме.
Я понимаю, что вам на это нечего сказать.
Это я так уж. Об очевидном.
* * *
Поговорим о бедных людях, которых жалко.
Как вам такая тема для тихого домашнего вечера?
Те, кто бывали у меня в гостях, знают, что двор у меня узкий и длинный. Причем, не сквозной. То есть, выезд и въезд только с одного конца.
Двенадцать подъездов. Пара детских площадок. Штук сто старушек. Кошки, собаки, велосипеды. Машины припаркованы на головах друг у дружки. Обычная московская многоэтажка.
По двору нашему машины, как правило, ПОЛЗУТ. Чтоб не оборвать себе зеркала об соседей, не переехать случайную кошку, и тому подобное.
Несколько дней назад, выйдя с сумками из своего автомобиля, обходила я лужу.
Не поручусь за то, что делала это быстро и изящно.
Сумка с учебниками и тестами, сумка с ноутбуком, сумка с продуктами, плащ…
Словом, не лань.
Хотя – как сказать.
Услышав за своей спиной рев мотора, визг тормозов и матерную брань, отскочила я не хуже лани. Обдав меня содержимым лужи, по двору промчался черный джипчик. Небольшой, юркий. Довольно хорошенький, со своеобразной такой «люстрой» на крыше и какой-то наклейкой на боку. Словом, приметная машинка. Из окошка которой мне прокричали что-то про «старую корову».
Обтекая на обочине, я пару минут думала.
Мы с вами все – культурные люди.
О чем думает культурная женщина с тремя сумками, облитая грязной водой и поименованная коровой?
Ну, угадайте.
Угадали.
Я думала о том, что этого человека надо пожалеть, что у него комплексы, что он, в сущности, несчастен, как все хамы, и на таких людей нельзя обижаться.
Приняв эту прекрасную точку зрения, я отправилась домой, кормить стиральную машину грязным барахлом, а себя – утешительными мыслями о своем благородстве и снисходительности к чужим слабостям.
Хорошая история, правда?
Так вот, это была преамбула.
Теперь, как говорится, амбула.
Сегодня я въехала в свой двор, где была остановлена милицией. Милиция стояла, перекрыв проезд, и приказывала всем разворачиваться.
Еще во дворе стояла машина скорой помощи и тот самый приметный джипчик.
Который незадолго до того сбил во дворе ребенка пяти лет, ехавшего на велосипедике.
Мораль я вывести не возьмусь, а вот вопрос сама себе задаю: не стоило ли мне в тот раз не пожалеть усилий и продуктов, и настучать этому уродцу по голове десятком яиц, пакетом риса и килограммом помидоров? Вместо того, чтобы изображать Гаутаму Будду?
Может, удалось бы сэкономить?
Да, про ребенка.
Все ОК. Сотрясение мозга, ссадины, ушибы, возможно – трещина в ребре, но и то вряд ли.
Ничего страшного.
Ну, мамашка в обморок упала.
А так – все ОК.
* * *
Магазин «Ашан».
Стою, копаюсь в кухонных клеенках. За моей спиной – железная такая сетчатая корзина. В корзине – шляпы, кепки, панамки.
У корзины – мама с мальчиком лет 10–11. С другой стороны в панамках роется дедуля. Очень приличный, но крайне ветхий.
Мальчик хватает из корзины огромную алую шляпу с широкими полями и маком сбоку. Напяливает в восторге и вопит:
– Мама, мама, смотри, какая у меня шляпа!
– Что ты делаешь?! – орет мама. – Что ты женскую шляпу схватил? Ты идиот?! Ты что, баба?! Ты бы еще трусы женские напялил! Что ты как педераст бабье барахло хватаешь?! Вон еще лифчик напяль! Поди, поди, вон лифчик примерь!
Я утыкаюсь в клеенки: «Не твое дело, молчи, дура, внуков дождись и воспитывай!»
Внезапно ветхий дедуля не выдерживает.
С непередаваемо-анекдотическим «одесским» выговором, грассируя и помогая себе жестами, он произносит:
– Таки мадам, вы уже напрасно инструктируете мальчика! Имея с детства рядом такой образец женщины, как вы, ваш мальчик легко станет педерастом без дополнительных инструкций!
Немая сцена.
Я, отлипая от клеенок:
– Дедушка, можно я вас в щечку поцелую?
– Это – в любой момэнт, – говорит дедушка.
Целую дедушку в пергаментную щеку, пахнущую старинным одеколоном, и покидаю поле боя.
Как говорится, без комментариев…
Нет, ну мальчику, конечно, не повезло…
* * *
Все люди разные.
Ну и пожалуйста. Понимаю, что истина – не новенькая. Зато абсолютненькая.
Есть люди – из-под капельницы в больничке пытаются помочь окружающим.
А есть – трудные случаи.
Впрочем, я за собой стала замечать одну особенность, которую надо искоренять немедленно и беспощадно: частые визиты на границу жизни и смерти вызывают у «визитера» ложное ощущение неважности происходящего в обыденном мире, вдалеке от границ.
А это неправильно.
Ибо ради обыденной жизни, собственно, весь караван и шагает через пустыню…
Да-сс. Так вот. Люди – разные.
Девочку я готовила к поступлению пару лет назад.
Девочка имела каштановые кудри, персиковые щеки и ясные очи. Глупа была при этом – как пробка. Словом, прелесть, да и только. Сама бы женилась, честным словом клянусь.
Поступили мы с ней на вечернее отделение, да и зажили счастливо. Втроем. Я, Даша и ее мама. Ибо в процессе занятий английским языком я снискала у Даши уважение, граничащее с помешательством, а Дашина мама, заметив это обстоятельство, решила сделать из меня инструмент воспитания дочери. Все остальные инструменты к тому времени Дашина мама об Дашу поломала и малость приуныла. А тут – нате. Татьянавиктна. Крупная дичь.
Словом, с полгода я с переменным успехом отказывалась от сомнительной чести «повлиять» на Дашу.
Сдать за Дашу экзамены.
Объяснить Даше, что домой надо приходить в восемь. Сказать Даше, что мама не может быть неправа. Доказать Даше, что мама не может быть неправа. Внушить, наконец Даше…
Довольно часто мне хотелось послать Дашину маму к чертовой матери и сказать ей, что ее проблемам можно только позавидовать, но я сдерживалась. По упомянутой выше причине.
Потом Даша влюбилась.
Избранник носил в холщовом мешке флейту, на запястье – цветные фенечки, учился в каком-то богоспасаемом заведении типа «межпланетной академии бальных танцев и юриспруденции имени Сиддхартхи Гаутамы Будды», цитировал Германа Гессе… Словом, вы понимаете.
Жених был представлен мне в университетском дворе. Даша цвела. Жених – цвел.
– Будьте счастливы, дети, – сказала я.
Вечером мне позвонила Дашина мама.
Оказалось, что я сморозила непростительную глупость и теперь на моей совести будет лежать самая страшная катастрофа века: неудачное замужество Даши. По мнению Дашиной мамы, мне полагалось немедля позвонить Даше, сказать, что я «передумала», что Петя – козел и идиот, что выходить замуж надо за богатого и солидного…
Вот тут-то я и послала Дашину маму к чертовой матери.
Мама ушла. Не сразу, конечно, но…
А сегодня, стало быть, Дашу встретила. Случайно.
С кавалером. С новым.
Толстый такой. Солидный.
Замуж выходит Даша.
Мама довольна.
И сама – довольна.
Не цветет, но ДОВОЛЬНА.
– Придете на свадьбу? – спрашивает.
И этот… Жених… Тоже весь такой:
– Мы рады будем, Татьянавиктна. Даша про вас много говорила.
ТЬФУ.
Не пойду.
Не знаете, зачем я вам всю эту чепуху рассказала?
А, да.
Обыденная жизнь.
Все правильно…
* * *
Все время возвращаюсь к этой мысли. Если точнее – жизнь возвращает.
Если бы у меня были лишние силы и лишнее время, я написала бы роман-эпопею. Или сценарий для какого-нибудь русского народного сериала, потому что приличному режиссеру такого не предложишь.
Действие начиналось бы сегодня, осенью 201… года, ясным октябрьским утром, в палате с зарешеченным окном. За окном начинался бы листопад. У окна сидел бы на табурете человек с лицом опустившегося пьяницы и перебинтованной головой. Человек остановившимся взглядом смотрел бы в листопад, и было бы ясно, что листопада он не видит. В это время по больничному коридору, отпирая решетку за решеткой, к нему шли бы два дюжих санитара и очумевшая от горя старуха мать.
Потом действие разворачивалось бы назад, к началу истории. (Знаю, что пошлость, я и говорю про сериал).
Мы увидели бы нашего героя молодым и успешным корреспондентом ТАСС в Африке, старуху мать – молодой, крепкой женщиной с двумя здоровыми, веселыми сыновьями. Увидели бы, к примеру, лето на хорошей подмосковной даче, чай на веранде, большую семью в сборе. Старуху в ту пору звали бы не «эй, бабка», а, скажем уважаемой Анной Петровной, и в гостях на даче у нее были бы сестра и брат со своими семьями.
И брат Анны Петровны был бы еще «на хорошей должности» и только чуток «перебирал» бы за общим столом, и никто не поверил бы, что через три года он сопьется, и попадет пьяный под поезд, и жена его тоже станет пить, и сыночек сгинет в тюрьме, получая срок за сроком то за драку, то за грабеж.
И сестра Анны Петровны кормила бы домашним пирогом с яблоками свою дочурку, веселую девочку двенадцати лет, не предполагая даже, что через три года та родит ей внучку неизвестно от кого, а когда внучка малость подрастет, непутевая Катька встретит, наконец «хорошего человека», скажем, с Урала, и «хороший человек» женится на ней, несмотря на «приданое», и все, вроде, наладится… А когда внучка еще малость подрастет, «хороший человек» девочку изнасилует, и та сбежит из дому и сколется и сопьется, и ловить ее будут по всем вокзалам необъятной родины, а «хороший человек» тещу свою выставит на улицу, потому что ему станет тесно, и дуру Катьку станет поколачивать, чтоб не выступала…
И брат нашего героя, веселый разбитной мальчишка, подрастет, и тоже отчего-то станет выпивать, и помрет, не дожив до сорока, на койке в районной больнице от какого-то особо злобного цирроза…
И сам наш герой неожиданно бросит хорошенькую жену и лапочку дочку и свяжется с какой-то «немыслимой бабой на пятнадцать лет старше», и карьера его пойдет на спад, и с телевидения его выгонят, и вдвоем с «немыслимой бабой» они поселятся в бабиной квартире на Старом Арбате и за пару лет превратят ее в нору, где не пройти из-за мусора и пустых бутылок…
И однажды, под Новый год, выйдет наш герой на Арбат «за добавкой», и получит по голове в тихом переулке, и очнется только месяц спустя, на больничной койке, с железной плашкой, привинченной к черепу. И скоро выяснится, что плашка в голове у него есть, а вот английского, испанского и португальского – больше нет, и про себя он знает только, что зовут его Васей (в чем, надо сказать, он сильно ошибается), и что кругом него – враги, и бить их надо чем под руку попало. А «немыслимая баба на пятнадцать лет старше» вдруг помрет внезапно, и овдовевшая давно Анна Петровна, уже переименованная в «ей, бабку», останется одна-одинешенька и будет искать интернат, куда пристроить нашего героя…
А тут и я появлюсь (нельзя ли на роль меня пригласить Джулию Робертс? Ну вам жалко, что ли?!), утешать и помогать с пристройством в интернат, и будем мы с Анной Петровной пить чай на той же, но уже обветшалой дачной веранде, и Анна Петровна, роняя слезы в крыжовенное варенье расскажет мне, что в 1938 году ей было десять лет, сестре ее – восемь, а братишке – пять, и они еще маленькие были, а вот старшенькой было уже пятнадцать…
– Погодите, – удивлюсь я (у Джулии Робертс здорово получится сыграть мое удивление). – Я ж вас всю жизнь знаю, Анна Петровна. И сестру вашу бедную знаю, и брата, упокой его Господь, но я всегда знала, что вас было у мамы с папой трое, а не четверо.
– Четверо, – скажет Анна Петровна, и отведет глаза.
– А что ж четвертая?!
– В монастыре она в каком-то. Давно еще, до войны сбежала из дому. Мы ее и в анкетах не указывали никогда, сама понимаешь – позор такой… Потом от нее весточка пришла, откуда – и не припомню… Дескать, отмаливает… Не знаю, что уж она там отмаливала… Давно это было… Померла уж, небось…
Предпоследним кадром этой «киноэпопеи» был бы Бутовский полигон, то самое «рекордное» 28 февраля 1938 года с 562 расстрелами за один день, и папа Анны Петровны, один из организаторов этих расстрелов, шагающий вдоль траншеи с трупами в сопровождении ординарца, и какой-нибудь недорасстреляный поп, крикнувший ему вслед: «Да будь ты проклят, и ты, и род твой до седьмого колена!»
Последним кадром была бы осень во дворе больницы имени Кащенко и Анна Петровна, держащая за руку безумного сына, только что выписанного непосредственно в этот золотой листопад…
Как-то так.
А вы еще спрашиваете, отчего у нас кино такое дерьмовое.
Какая жизнь – такие и мультики.
Да, кино, естественно, называлось бы «Не отмолила»…
* * *
Внезапно пришедшая, мокрая, слякотная зима. Наверху никак не могут решить, лить или сыпать. Ветер продувает насквозь сырую ледяную Лубянку. Неделя до начала Адвента.
Детская месса в церкви святого Людовика.
Первые четыре ряда скамеек – «младенцы». Родители – поодаль. В рядах младенцев легкое волнение и приготовления. Дочка подруги готовится читать послание Апостола Павла. Прибегает уточнять ударения в длинных словах. Над младенцами как наседки квохчут сестрички-монахини. Улыбчивый отец Фернандо начинает службу.
Трудное послание прочитано, за ним прочитано Евангелие, начинается проповедь. Точнее говоря, беседа.
– Кто такой Иисус? – спрашивает отец Фернандо. – Бог или человек?
– Бог! – уверенно отвечает девочка с бантиком, явная отличница.
– Нет, человек! – вскакивает юноша лет девяти с вихром на голове.
– Он сначала был человек, а потом стал Бог! – предполагают справа.
– Наоборот! Он сначала был Бог, а потом стал человек! – исправляют слева.
Богословская дискуссия в разгаре. Ничего страшного, и не такие мудрецы на этом месте копья ломали…
– Как вы думаете, Бог любит вас очень или не очень? – спрашивает падре.
– Очень! – вопит уверенно аудитория.
– Меня Он обожает, – решительно сообщает мальчонка в толстом свитере. Голос у него полон гордой уверенности. Любимое дитя, чего уж.
– Мы все стараемся вести себя хорошо, – говорит отец Фернандо. – Но у нас это не всегда получается. То есть у вас наверняка получается, а я иногда веду себя не очень хорошо…
Аудитория, за несколько минут до того бившая себя в грудь кулачком, признавая «mea culpa
[39]», примолкает. Затихает даже тот мелкий в третьем ряду, который больше всех вертится и егозит.
– Как вы думаете, что сделает Господь, если мы будем грешить?
Я мысленно прижимаю уши и вжимаю голову в плечи. Я привыкла, что на этом месте возникает разговор о наказаниях.
– Господь расстроится! – хором произносят первые четыре ряда. – Он огорчится и будет горевать!
Потом, после мессы, попив кофе с подругой, я иду по Мясницкой и смотрю в черное зимнее небо.
Мне хочется сказать в небо: «Не огорчайся, не горюй! Я постараюсь вести себя прилично!»
Но я взрослая.
Думаете, все сказанное находится за пределами хорошего вкуса? Не исключено. Но мне кажется, детство вообще находится вне этих пределов. Так уж сложилось. Там какие-то свои законы.
* * *
Студенты смотрят кино. На экране юные и прекрасные Редфорд и Хофман расследуют Вотергейтский скандал.
Дети сопереживают, шепчутся. Делаю замечание.
– У нас вопрос, Татьянавиктна.
– Ну?
– Они что, реально против президента попрут?!
– Реально.
– Они чокнутые?
– Это демократия, дети.
Шепот прекращается. Дети смотрят фантастическое кино дальше.
* * *
– Нет, мне просто интересно! Что, я спросить не могу? Я спрошу! Ну вот хоть эту (взгляд в мою сторону)… Вот вы замужем? – спрашивает тетка в метро.
Видимо, разговор на эту животрепещущую тему начался задолго до моего появления.
Теткина приятельница краснеет, хватает ее за руки, но какое там.
– Замужем, – отвечаю я.
– Муж пьет?
– Нет.
– И не бьет?
– Нет.
Лицо у дамы вытягивается.
– И не гуляет?
– Некогда ему гулять, работает…
– Что ж такое, – огорчается тетка, поджимая губы. – Вот вы же – ничего особенного, извините, конечно. Не красавица. И толстая. И вообще. Вон, небось, на работу едете, а даже без макияжа, как колхозница. А такое везение. А тут – все при мне, и выгляжу, и одета… А попадаются – либо алкаши, либо уроды какие-то… И почему такая несправедливость, а?
– Почему же это несправедливость? – улыбаюсь я. – Очень даже справедливость! Во первых, вы хамка, а во вторых – страхолюдина. Очень справедливо, что вы не замужем.
– Ах вы… Ах вы…
Станция «Молодежная».
Приехали.
* * *
Вы же знаете собаку в московском метро? На «Площади Революции»?
Вчера был долгий дурацкий день. Знаете, как зимой бывает? ВЯЗКО.
Сначала я час с лишним провела в «Сбербанке», пытаясь отправить микроскопический перевод на Украину.
В «Сбербанке» старички и старушки пытались снимать и вкладывать свои пенсионные гроши на книжки, путались в цифрах и номерах, бесконечно возились, копались и ссорились с соседями по очереди.
– Когда ж вы все передохнете? – процедил обиженный мальчик лет 45, стоявший в очереди передо мною. Никто бы и внимания не обратил, а я нашипела на мальчика как змея, испортила себе и ему настроение рассказом про его персональную старость…
Я умею иногда.
Сама потом не рада…
Потом я бесконечно долго тащилась в очумелом метро, а потом – по голому страшному льду, в Третьяковку, чтобы потолкаться среди мужниных сотрудников, грустных рублевских икон и старых знакомых, которых сто лет не видела – и не скучала…
Потом начальство подробно рассказало мне по телефону, чем именно оно огорчено.
Потом я внезапно страшно устала.
Потом я поняла, что жизнь проходит, а толку от меня как не было, так и нет.
Словом, к тому моменту, как мы оказались на станции метро «Площадь Революции» у меня болели голова и коленка, мне хотелось плакать обо всем сразу и требовать перемены участи хоть от кого. Хоть от дурацкой бронзовой псины с натертым носом.
А люди шли мимо, и каждый второй поднимал руку и тер собачий нос, и все они отчего-то улыбались смущенно, так, как будто их застали за чем-то не совсем приличным. И взрослые, и дети…
– Не буду тереть, – подумала я и отвернулась. – Она железная. Ей все равно. Дура.
В этот самый момент я получила довольно ощутимый удар по ноге упругим собачьим хвостом. Огромная овчарка, соскочив со своего постамента, прошла мимо меня вдоль платформы, обернулась и посмотрела иронично.
– Ну? И кто из нас дура? – было написано на собачьей морде.
Тут надо бы и закончить.
И сказать гордое: «Ну и пожалуйста!» – всем, кто не верит в оживших собак на пустеющих платформах вечернего метро.
Но у меня тут много уважаемых мною материалистов.
Им сообщу: иногда вечерами метро патрулирует милиция с овчарками.
Но много и таких как я.
Им я скажу по секрету: она живая. Только притворяется. Правда-правда.
* * *
При входе в циклопический торговый центр «Вавилон», в мраморном вестибюле мается циклопических же размеров механический динозавр, очень похожий на настоящего. Видно, что рептилии худо. Мимо динозавра толпой идут шопоголики, ползут ленты эскалаторов, злые дети строят динозавру рожи, пожилые дамы в мохеровых папахах фотографируются на его фоне.
Время от времени динозавр оглашает неприветливое помещение истошным ревом и принимается бить хвостом.
В реве слышна тоска по зеленым папоротниковым лесам и широким равнинам. Вместо равнин за стеклянной стеной – проспект Мира, серая московская зима. Динозавру понятно, что даже если разбить ненавистное стекло и вырваться на волю, то идти, в общем, некуда.
Перед динозавром стоит грустный таджик в форменной тужурке.
В руках у таджика ведро и швабра. Время от времени таджик протирает затоптанный мраморный пол, потом опирается на швабру и грустно смотрит сквозь витрину на тот же проспект Мира ту же серую московскую зиму.
Динозавр ревет. Таджик молчит, но видно, что динозавра он понимает очень хорошо.
– Мама! Мама! – орет ребенок в разноцветном комбинезоне. – Динозавр кушать просит!
– Он не хочет кушать, – говорит мама.
– Мама! А может, он хочет какать?!
– Не хочет, – отвечает мама, завязывая на ребенке шарф.
– Простите, а откуда вы знаете? – спрашиваю я.
Мама и ребенок замирают.
Динозавр и таджик смотрят в окно.
* * *
Характер Мариванны известен всему дачному кооперативу и известен, к сожалению, с самой неприятной и склочной стороны. Поведение Мариванны отличается нехорошей спонтанностью, высказывания ее часто причудливы и почти всегда нетолерантны. Список социально-политических и национально-религиозных явлений, которые Мариванна «на дух не переносит», – обширен. Список любимых Мариванной вещей и явлений краток, своеобразен и страшен.
В числе любимых вещей и явлений Мариванны числится русская баня.
Оную баню зять Мариванны выстроил на ее садовом участке в порядке индульгенции: более этого несчастного в кооперативе не видели. Ходят слухи, что Мариванна пустила окаянного на дрова, но это, конечно, грязная клевета, нечего и говорить.
Итак, Мариванна любит баню.
Летом баню топят ежевоскресно, моются торжественно, с питьем чая и проклятиями в адрес масонов, американского президента и израильской военщины, которым такой вид досуга недоступен.
Летом хорошо, но…
Следом за летом, как вы помните, наступает осень.
А за осенью – чрезвычайно долгая русская зима.
Зимой в поселке живут только сторож с собакой Жучкой и чокнутый миллионер Толик, который уже не первую зиму прячется от кредиторов на даче и ждет там своего киллера-биатлониста с ружьем и на лыжах.
Чтоб усложнить киллеру жизнь, Толик чистит в поселке одну улицу, в конце которой и стоит его дом, а в середине – дом Мариванны.
Трактор, расчищая путь киллеру Толику, отваливает снег к заборам по обе стороны от дороги.
Образуя в результате сугроб страшной величины и крутизны.
Вы спросите, при чем тут Мариванна?