– Между прочим, он был написан еще в 1983 году, – отметил я горделиво.

Все, кроме Лили и Бондо, вежливо закивали. Я откашлялся.

– Имеет, – начал я, – новую \"Волгу ГАЗ-24\", дачу на взморье, тайник с золотом, брильянтами и валютой. Ежегодно меняет видик: \"Шарп\", \"Сони\", \"Панасоник\", \"Тошиба\", \"Хитачи\". Раз в месяц меняет любовницу: Нина, Мина, Соня, Феня, Клава. Владеет многокомнатной изолированной квартирой в центре города, в которой живет один.

Как-то раз Клава позвонила и сказала, что не придет. Он вспомнил, что намедни отказался купить ей теплые колготки, подошел к окну и мстительно глянул на градусник. Зима была на редкость суровой: термометр показывал 30Н ниже нуля, и температура продолжала падать. Тут он перевел взгляд на улицу и неожиданно увидел, что возле его машины играют дети. Он мигом взгромоздился на батарею, высунул голову в форточку и с внезапно вспыхнувшейся в нем яростью изложил детям основы дарвинизма, а также свои взгляды об их месте в мире, согласно этой теории. Детей словно ветром сдуло…

Здесь я сделал паузу, дожидаясь, пока переводчик добубнит в ухо Пью Джефферсону . Затем продолжил:

– Немного успокоившись, он попытался всунуть голову назад, но не тут-то было. Форточка оказалась слишком узкой. Тогда он вспомнил, что раньше ему никогда не удавалось просунуть в нее голову. А мороз все крепчал! Рискуя оставить на улице уши, он сделал еще одну отчаянную попытку. Фиг! Форточка держала крепче, нежели ошейник собаку. Так он и стоял какое-то время башкой наружу. Лицо дьявольски замерзало, к тому же батарея, словно черти в аду, поджаривала ему пятки.

И тогда он заорал. И ор этот был подобен кличу стада слонов в саванне. Но пока возглавляемые дворником мужики взламывали двойную дверь с семью замками, его нос превратился в отмороженную свеклу, уши – в вареники с вишнями, а пятки – в жареных куропаток…

Имеет: инвалидность первой группы, нервный тик, заикание, а также лицо всех цветов радуги – от фиолетового до буро-малинового, – с которым живет один.

Я дочитал и посмотрел на окружающих. Напряженное молчание сохранялось. Первой отреагировала Лили.

– Мы познакомились в Испании, и…

– Он закончил, – сообщила она.

Аудитория зашевелилась.

– …и давай по сути. Что выяснилось в результате встречи с психологом?

– Весьма лапидарно, – неожиданно произнес головастик, хотя его мнением здесь интересовались меньше всего.

– Я был не нужен моей матери.

– Злой, бродяга, – неуверенно проговорил Тигран Ваграмович.

– Какой матери?!

– Миша, как вам не стыдно? – возмутилась Ада Борисовна. – После этого кошмара я не смогу ночью заснуть!

– Моей. Мать не кормила меня грудью…

Собственно, другого я и не ожидал. Ведь \"Гвидон\" слишком хорошо знал меня как бухгалтера – в особенности Ада Борисовна,

– …и по этой причине ты накануне пенсии продолжаешь хватать за сиськи всех баб без разбору в надежде на восстановление справедливости?

– чтобы теперь воспринять в каком-либо ином качестве.

Пауза.

– Почюму так мало чытал? – осведомился Бондо.

– Краткость – сестра таланта, – захихикал Васельцов.

– Кстати, я рассказал ей о тебе.

– Я сказал все, что хотел сказать, – с чувством собственного достоинства произнес я.

– И не сомневалась.

– Почэму так мало хотэл? Почэму нэ хотэл сказат, гдэ находытся тайнык?

К счастью, мнение Бондо на подобные темы здесь тоже не очень котировалось. Я сложил лист, на котором был написан рассказ, вчетверо и спрятал в боковой карман.

– Она говорит, ты обесцениваешь все, с чем я к тебе прихожу.

– А ты почему отлыниваешь, не высказываешь своего мнения?

– Что я делаю?

– набросилась Лили на глупо ухмыляющегося Васельцова. – Кто у нас руководитель издательского отдела?

– Лили Аркадьевна, я ведь не редактор, – тут же запричитал тот. – Вы же знаете, что мы преимущественно выпускаем: календарики с женскими задницами да гороскопы. Если нужно будет, издадим и Крайского. Хотя лучше бы он – честное слово! – придумал гороскоп. На гороскопах мы тройной навар с каждого листа бумаги имеем.

– Обесцениваешь.

– Может, еще лучше сфотографировать свою голую жопу? – с вызовом поинтересовался я.

– Ты сможешь меня простить?

– Твою не надо. Но если на то пошло, голая жопа Альбины принесет нам куда больше прибыли, нежели собрания сочинений Толстого, Шоу и твое вместе взятые.

Вот так компания! Правда, он не уточнил, какого именно Толстого имеет в виду и какого именно Шоу, но я был согласен на любых.

– Я, между прочим, говорю о серьезных вещах.

У Ады Борисовны и Тиграна Ваграмовича тут же сделались лица а ля \"ничего не слышу, ничего не вижу\".

– Послушай, я задам тебе один вопрос. Кресло, в котором ты сидишь, – оно плетеное?

– Значит у тебя нет своего мнения? – уточнила Лили с угрозой.

– Лили Аркадьевна, у меня, конечно, есть мнение. Но вы ведь знаете, каким дефицитом сейчас является бумага. Какими потом и кровью она достается. И после этого печатать на ней Крайского!

– Да.

– Ну а ты что скажешь? – повернулась Лили к Пью Джефферсону.

– А вино – это порто, правда?

Тот что-то коротко произнес по-английски.

– Он ничего не понял, но ему понравилось, – перевел головастик.

– Да.

Лили хлопнула ладонью по столу.

– Хорошее вино?

– Значит, вопрос решен.

– Хорошее.

Потом обвела всех взглядом.

– Свободны.

– А эта твоя психологиня…

Однако присутствующие не спешили расходиться.

– Я ее оставил в Лиссабоне. Что ты хочешь всем этим сказать?

– И там, небось, тепло? В Португалии?

– Лили Аркадьевна, – слащавым тоном начал Тигран Ваграмович, – мы конечно ничего не имеем против Миши Крайского, но вообще вся эта затея… – Он замялся.

– Ты хочешь сказать, что я счастлив?

– Что вы имеете в виду? – тут же насторожилась Лили.

– Очевидно, он имеет в виду это начинание с частным сыском как таковое, – пришла на помощь юристу Ада Борисовна. – Как главный бухгалтер корпорации, не могу не отметить, что с точки зрения ожидаемой прибыли, идея не выдерживает никакой критики.

– Я бы сказала, но боюсь обесценить…

– Это не переводить, – тут же приказала Лили головастику.

– Хочешь, я подержу трубку и ты послушаешь, как шумит прибой?

– Лили Аркадьевна, мы вас очень уважаем как руководителя,

– вновь заворковал Тигран Ваграмович, – но…

– Валяй, – соглашаюсь я и, прижимая трубку плечом к уху, продолжаю мыть посуду. Помехи в телефоне почти неотличимы от шума океана.

– Оставим дифирамбы! – резко оборвала его Лили. Она, видимо, хотела что-то добавить, но промолчала, сосредотачиваясь.

* * *

Я затаился, втайне надеясь, что бунт мозговой элиты образумит патроншу, она пойдет на попятный, и я вновь окажусь в своем уютном кабинете с видом на ресторанчик под названием \"Блудный сын\". В Лили бурлили какие-то сложные процессы.

– Да! – наконец, с вызовом произнесла она. – Да! На сей раз мое начинание, как вы изволили выразиться, имеет несколько иную подоплеку, весьма далекую, нужно признать, от соображений высокой коммерции. Я рассчитывала, что мне не придется объясняться на подобную тему, но, если вам так угодно…

Шереметьево. Паспортный контроль. Утро. Полусонный народ тянется к кабинкам. В кабинках дремлют пограничники. Все задумчивы и меланхоличны. Взволнована только девочка лет четырех в цветастом платье и красных сандаликах.

– Поймите, нам не угодно! – воскликнул Тигран Ваграмович, прижимая руки к груди.

На девочке надет огромный надувной круг. Девочке неудобно, круг надо все время держать руками, его задевают все проходящие мимо…

Лили поправила прическу и продолжила как ни в чем не бывало:

Милая молодая мама все время извиняется: «Простите, она нечаянно!»

– Если называть вещи своими именами, то, в основном, тем, что мы сейчас имеем, мы обязаны исключительно моему умению трахаться с нужными людьми. Не вашим светлым умам – мы ведь живем не в Америке, на хрен они здесь кому нужны, – а тем прелестям, которыми природа не скупясь наградила меня. Никто еще, пожалуй, ни одна женщина в мире не заработала телом столько, сколько заработала я. Я имею в виду весь \"Гвидон\". Что имела Жаклин Онасис-Кеннеди? Танкерный флот? Вы прекрасно знаете, что наша корпорация сейчас стоит значительно больше. Я не жалела для дела ни титек, ни всего остального. Но сама, если от чего-то и получала удовольствие, то только от сознания тех выгод и льгот, которые за это даруют \"Гвидону\".

Пью Джефферсон наклонился к головастику и о чем-то тихо спросил.

– Зачем тебе круг? – спрашиваю я.

– Не переводить! – рявкнула Лили.

Девочка, восхищенная тем, что хоть кто-то из этих взрослых задал вопрос по делу, кричит мне с восторгом:

– Вай? – с вызовом поинтересовался Пью.

– Зыс из ноу-хау, – так же с вызовом ответила патронша. Пью успокоительно поднял вверх ладони: мол, на обладание

– Я с мамой и папой еду в Тулцию!!!! Там моле!!!! Понимаешь? Моле!!! Это много-племного воды, и все там плавают! Вот так! Вот так! Там слазу будет моле!!!

секретами фирмы он ни в коей мере не претендует.

– Сразу-сразу? – изумляюсь я. – Прямо у самолета???

– Так вот, – продолжила Лили, – впервые в жизни я получила удовольствие не от сознания собственного могущества над сильными мира сего, если это интересно совету. Впервые в жизни я получила удовольствие от того, что у мужчины все оказалось на своем месте. Мое тело, столь незаменимое для корпорации, ощутило сладостное удовлетворение. Но я не хочу ничего брать бесплатно. Если со мной рассчитывались сполна, то и я желаю расплатиться по-королевски. Иначе потеряю уважение к самой себе. По-моему, это вполне деловой разговор, и, по-моему, по отношению к моему телу это справедливо.

– Да!!! Слазу!!! Ты лазве не знаешь?! Это же Тулция!!!! Вы знаете, впервые захотелось в Турцию.

– М-да, – произнес Тигран Ваграмович, – хоть и обидно для светлых умов, но, пожалуй, в самую точку. Не так ли, Ада Борисовна?

* * *

– Не знаю, не знаю, – проворчала та. – Я – бухгалтер, а не сексопатолог. Как я могу это акцептировать?

– Она тоже права, – согласился главный юрист, имея в виду Аду Борисовну.

Не знаю, какой именно это терьер, но с виду – этакая коричневая тумбочка, состоящая из мускулов, башка здоровенная, глазки маленькие, и морда как у акулы. Словом, караул.

– Пусть Крайский печатается в \"Шности\", – по-петушиному прокукарекал Васельцов.

Мы встречаемся возле лифта, и путей к отступлению у меня нет. Из всех собак я боюсь только йорков, но тут даже меня как-то проняло. Видимо, я заметно подобралась, потому что хозяйка страшилища подтянула поводок и приказала «к ноге».

– Что ж, ладно, – сказала Лили вполне спокойно. – Если вам непременно хочется иметь коммерческий результат, то под эгидой этого дополнения к уставу мы сможем оказывать услуги другим фирмам по обеспечению их безопасности. Деньги потекут рекой.

Наступило гнетущее молчание. Все поняли скрытый смысл предложения. Если мы возьмемся за это, то восстановим против себя все существующие в стране группировки. До единой. И хотя \"Гвидону\" было под силу в кратчайшие сроки поставить под ружье несколько сотен бойцов, но иметь в качестве противника весь преступный мир… Это было бы равносильно краху.

– Стой, Кайзер! Все тебя боятся, никто не погладит…

– Бондо, мы сможем обеспечить безопасность всех нуждающихся в поддержке фирм?

Это не мне, это шепотом Кайзеру.

– Конючно, Лили.

Как бы невзначай Бондо одернул полу своего пиджака, обнажив кобуру с внушительных размеров браунингом, находящуюся у него под левым боком. Я часто видел подобные картины в кино, и кобура всегда напоминала мне жилище, в которое возвращается пистолет-холостяк после долгой и утомительной работы.

Останавливаюсь. Спрашиваю зверя:

– Лили Аркадьевна, в конце концов, ведь никто не говорит \"нет\", – развел руками Тигран Ваграмович. – Мы относимся очень уважительно и с пониманием ко всякого рода деликатным проблемам. Просто у членов совета возникли вопросы, на которые они получили вполне исчерпывающие ответы. И теперь, я думаю, дело улажено. Не так ли, Ада Борисовна?

– Ты хорошая собаченька?

– Да, но где мы возьмем детективов? – явно идя на попятный, произнесла та. – Рекрутируем кого-нибудь из нашей охраны?

– Об этом можете не беспокоиться, – заверила ее Лили. – Есть у меня кое-кто на примете. Из бывших сотрудников КГБ.

Хвост чудовища вздрагивает и начинает неуверенное движение слева направо. На жуткой ряхе написано: «Это вы, тетенька, меня собаченькой назвали?»

Она помолчала.

– Вот еще что я хочу добавить… – Она обернулась ко мне.

– Он не кусается! Правда! – говорит хозяйка.

– Если Крайскому все же удастся написать что-либо стоящее, то это действительно послужит для \"Гвидона\" хорошей рекламой. А нет – я ему шею сверну.

– Ты сладенький песик? – уточняю я.

Я забрался в трамвай, напялил наушники и врубил свой \"Вокман\" на полную катушку. Лили была не права, утверждая, что я признаю только Элтона Джона. Я люблю Фрэнка Синатру, Барбру Стрейзанд, ранних \"Бич бойз\" и позднего Стиви Вандера, Саймона и Гарфункеля, наконец. Даже мою собаку зовут Саймон, а не Элтон. Но сегодня мне захотелось жесткого рока, и я врубил Джо Коккера. Вот так вот сидеть, бездумно уставившись в чей-то жирный затылок, играть желваками, более воображаемыми, нежели существующими в действительности, и внимать яростным хрипам маленького человечка, осмелившегося выйти под огнями рампы навстречу обезумевшей толпе. Я не понимал, о чем он поет, но это были мои вопли. Клокочущая магма тел, все новые взрывы безумия, и в центре – маленький человечек… Вашингтонская публика выражает свое удовольствие… И снова яростные хрипы. Протест маленького человечка против диктата сильных мира сего.

Хвост лупит псину по бокам. «Я – песик!!! – написано на акульей морде. – Я сладенький!!!»

Когда я явился домой, Малышка сидела на холодильнике и дрыгала ногами. Чтобы понять, кто такая Малышка, нужно по крайней мере половину жизни прожить в одиночестве. Малышка – плод моего воображения. Я придумал ее в минуту отчаяния, и она так и осталась, прижилась. Где-то поблизости прятался Тролль. Этот возник сам по себе. Тролль – мой враг номер один. Он рьяно следит за тем, чтобы в реальной жизни я Малышку никогда не встретил. Не знаю, от кого получил он это изуверское задание, но справляется он с ним безупречно.

– Можно погладить?

Из комнаты с визгом вылетел Саймон – серая стриженая болонка – и принялся крутиться у моих ног.

– Спал, гадина этакая? – Нежно потрепал я его за ухом. – А кто, по-твоему, должен дом охранять?

– Конечно! Не бойтесь!!!

Малышка внимательно посмотрела на меня. Она уже перестала болтать ногами.

Я протягивал руку к песьей башке, и тут «собаченька» вскакивает на задние лапы, кладет руки мне на грудь и целует меня во все лицо сразу.

– Устал? – поинтересовалась она.

– Кайзер, прекрати! – кричит хозяйка.

Я ослабил галстук.

– Не то слово. Погоди, ты еще не знаешь самую последнюю новость. Сегодня по дороге домой я слушал Джо Коккера.

– Ты ж моя заинька! – воплю я.

– Бедняга. Значит, дело – вовсе швах. Тебя уволили?

– Да!!! Я заинька! – подтверждает собака. – Именно я! Именно заинька!

– Раньше я тоже думал, что это самое худшее из того, что может произойти..

Она подошла и прижалась ко мне всем телом. Я с наслаждением втянул аромат темных курчавых волос.

Морали не будет.

– Из меня хотят сотворить нечто среднее между частным детективом и писателем детективных романов. Представляешь?

Да, я знаю, что иногда они бросаются на людей и жрут детей живьем.

Из комнаты показалась заинтересованная физиономия Тролля. Моя реакция была однозначной:

– Пшел вон отсюда.

Я, правда, думаю, это вина хозяев.

Он тут же злобно осклабился. Маленькое тельце изогнулось в немыслимом прыжке, после чего он оказался у меня на плечах.

Но песня не о том, а о любви.

– Теперь не слезу. Я хотел с тобой подружиться, поскольку обожаю детективные истории, но теперь ни за что не слезу.

– Слезешь, – устало произнес я. – Сейчас я пойду купаться, и ты слезешь.

* * *

Тролль ужасно боялся воды.

Старая фотография шедшей, доцифровой эпохи.

– Так нечестно, – капризно запротестовал он. – Ты еще не ужинал, не читал газет, не слушал музыку.

Ни за что сейчас не вспомню, в чьих руках был фотоаппарат.

– Я сегодня слушал Джо Коккера! – с вызовом сообщил я.

– Подумаешь! Было бы из-за чего дергаться. Ведь ты же – Миша Крайский! Миша Крайский! – словно заклинание повторил он.

Лавочка, зелень, какой-то стенд с пионерской агитацией. Мне – 19, я – вожатая. Ему – 13, он – пионер.

– Я всегда знал, что тебе предстоит сделаться знаменитым автором детективных романов.

– А еще точнее – знаменитым \"голым пистолетом\", – с иронией отозвался я.

Лето 1984 года. Практика в пионерлагере под Ногинском. В отряде кроме него – тридцать мальчиков и десять девочек. Моя напарница сбежала в Москву. В километре от лагеря – полигон. По вечерам я выстраиваю мальчиков вдоль стены в коридоре и заставляю выворачивать карманы. Самый дорогой трофей и самый страшный конфискат – гильзы. Раз гильзы – значит, бегал на полигон. На полигоне – стрельбы. Иногда в лагерь на драном газике приезжает пожилой майор и, тщательно выбирая слова, внушает:

– Может быть, Тролль прав, – попыталась приободрить меня Малышка. – Ты же очень талантливый, Миша. Может, это – твой шанс?

Я проворчал что-то невнятное, стряхнул с себя Тролля и отправился на кухню варить кофе.

– Вы ж поймите. Это ж того… Они ж хоть и сукины, а дети… Ведь оно ж танк… Оно ж едет… Там же ж ни… ну, ничего не видно там, словом… А гусеницы ж… Ведь же ж фарш будет, мать их… расстроится, в смысле, их мать.

Две ложки кофе, ложку сахара, чуточку соли, немного масла, специй…

– Дяденька майор, – говорю я жалобно, – они же мальчики, им же войнушка…

– Ах, какой аромат! – восхитился Тролль.

Малышка тоже показалась на кухне и уселась рядом. Оба они обожали запах кофе, хотя пить его в общепринятом смысле, разумеется, не могли.

– Им – войнушка, – сипит майор, – а мне же ж трибунал…

– Налить тебе чашечку? – поинтересовался я.

– Дяденька майор, – заискиваю я, – А можно вы на танке прям сюда приедете, а?

– Налей.

– И мне! И мне!

– И стрельну? – изумляется майор.

Удивительно, как они здесь освоились. Раньше они появлялись лишь тогда, когда я находился в состоянии релаксации. (\"Я совершенно спокоен, ступни моих ног теплые, тепло разливается по всему телу, тело легкое, растворяется в воздухе, Я ПАРШ… Я не одинок, у меня есть Малышка\" и т.д.)

– Зачем же стрелять… Он полазают по танку, посмотрят… Лучше ж вы к нам, чем мы к вам, а?!

Тролль залпом выпил горячий кофе и потребовал добавки.

Майор хмыкает и чешет бритый затылок. На другой день в лагерь входят танки…

– Вот же у тебя полная чашка.

– Эта не считается, – запротестовал он. – Эту я уже выпил.

Дети в экстазе. Гильзы солдатики дарят всем. Полюс героизма смещается в сторону «дикого пруда»… С прудом бороться проще. Сейчас уже и не вспомню почему.

– А как же Саймон? Саймону ничего не оставим?

А мальчика зовут Митя. Сейчас ему под сорок.

В это время Саймон как раз укладывался на свое излюбленное место под кухонным столом.

– Да ведь Саймон кофе не пьет. Он и так жрет, как ненормальный, так он еще будет кофе пить. Да он и не умеет.

И сейчас, наверное, мне не пришла бы в голову идея пригласить в лагерь танки…

– А я его научу. Он слишком много спит, еще больше, чем ест. Может хоть кофе его взбодрит.

* * *

– Я хочу еще! – заныл Тролль.

Пришлось выплеснуть кофе из его чашки в рукомойник и налить в нее остатки, гущу. Потом я намазал маслом булочку, нарезал немного салями.

В нашем парке над рекой продолжается неспешная весна.

– Произошло коварное убийство, – утробным голосом принялся вещать Тролль, прихлебывая кофейную гущу. – Преступник не оставил никаких следов. Все говорило о том, что злодеяние сойдет ему с рук, но тут дело поручили самому Мише Крайскому…

По речным обрывам сползают снежные языки, шурша хрестоматийными вешними водами.

– Заткнись.

– Один миллион долларов! – взвыл он. – Целый миллион в качестве вознаграждения, если убийство будет раскрыто.

На ледяном пруду образовалась прозрачная синяя промоина, и в ней, под присмотром шикарного селезня плавает элегантно-невзрачная утка. Обедневшая герцогиня под конвоем купца-нувориша. Селезень по-английски будет drake, а утка – duck. Я это помню потому, что помню их в лицо… В морду, то есть. Точнее – в клюв. Тех, кого я не помню в лицо, я не могу запомнить по-английски. Равно как и по-русски.

– Ты вынудишь меня немедленно отправиться в ванную.

Он замолчал. Я затолкал в себя остатки ужина и пошел на свидание с ящиком. Предварительно переоделся: стянул костюм, рубашку, галстук и облачился в физкультурные штаны и футболку. Давали \"Всю королевскую рать\" – я любил этот фильм, да, впрочем, и книгу тоже. Какие потрясающие образы! Вилли Старк, Крошка Дафи, Джек Бэрден, Сюди Берк, Рафинад… Какие коллизии! Никогда бы не сподобился на что-то подобное.

Муж неприязненно рассматривает утку:

– Нет, я не Роберт Пенн Уоррен, – пробормотал я с горечью, когда фильм закончился.

– А могла бы жить в Италии. Идиотка… Действительно, впечатление, что утке холодно.

– Ты – Миша Крайский! – вставил Тролль, но я не обратил на него внимания.

– Саймон, хочешь гулять?

По дорожкам мамы толкают коляски.

Тот оживился.

В синих – мальчики в синих мундирах.

– А, может, ну его?

В розовых – девочки в розовом.

В ответ Саймон принялся встревоженно бегать по комнате, временами подпрыгивая.

Мы предаемся ленивым гендерным размышлениям. Навстречу нам из-за поворота аллеи выходит взлохмаченный мужчина. Мужчина катит черную коляску с зеленым верхом.

– Марсианин, – хором отмечаем мы.

Я потянулся за поводком.

За высоким решетчатым забором – фитнес-центр.

– А нас возьмешь с собой? – поинтересовался Тролль.

За огромным окном – беговые дорожки. Перед окном – парк.

– Что значит, нас!? – заорал я. – Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не отождествлял себя с Малышкой!?

По дорожкам, имитируя прогулку в парке, идут сосредоточенные люди.

По дорожкам в парке, имитируя фитнес, идут такие же сосредоточенные люди.

– Ах! Ах! Ах…

У трехколесной прогулочной коляски стоит на шатких ногах человек микроскопического размера. Вертикальное положение человека обеспечивает с помощью шарфа человекина мама.

– Останешься дома. А Малышка может пойти, если захочет.

При виде нас человек всплескивает руками и принимается хохотать.

Ну что ж, резонно…

* * *

– Если позволишь, я тоже останусь. Нужно ведь еще прибраться на кухне.

И вдруг словно кто-то там, наверху, на бесконечном Верху, нажал кнопочку поиска… И вот – круглая маленькая Земля в голубом облаке, океаны, континенты, еще одно приближение, еще одно – и вот уже Там подкрутили колесико, и ты в фокусе, в центре просыпающегося города, в сыром сквере, в запахе листьев, в середине ноября, в дурном настроении, во второй половине жизни, в первой половине дня, в отчаянии, в дурацком капюшоне, в ожидании…

– Ты не забыл меня тут, Господи?

– Конечно.

– Не имею такой привычки.

Мы с Саймоном выкатились из подъезда и направились в сторону сквера с зеркальной струей. Саймон – единственное близкое мне существо, если не считать фантомов. Повадки он имел весьма своеобразные. Скажем, он никогда не лаял на посторонних. Вместо этого он незаметно подкрадывался сзади и, не издавая ни звука, вонзался зубами ничего не подозревающей жертве в ягодицы. А затем со всех ног пускался наутек. На его счету было уже по меньшей мере полтора десятка укушенных задниц.

– Я знаю, Господи. Но народу полно, Ты мог отвлечься, мало ли… Нет, я ничего, я так… Просто криво все как-то. Холодно. Тошно.

– Да неужто?

Уберегая по мере возможности от зубов Саймона пожилых людей и мужчин (детей он щадил и сам), смазливеньких женщин я отдавал ему на растерзание. У меня к ним имелись свои счеты. Не мог я простить им того, что среди них нет Малышки. Хотя в большей степени, разумеется, это вина Тролля. Но Тролля за задницу не укусишь. Он – фантом.

И озираешься в изумлении, и видишь странный город на холмах, и стены, и башни, и луну, застрявшую в голых ветках, и рассвет, и дворника с метлой, похожего на сонного ангела…

Мы добрались до сквера, где Саймон занялся важным делом: унавоживанием почвы под деревьями. Я же принялся кружить вокруг фонтана, погрузившись в невеселые думы. Что ждет меня завтра? Лили сказала, что основная моя задача – описывать ход детективных расследований, проводимых под эгидой \"Гвидона\" наряду с другими \"голыми пистолетами\". Но это означает, что, волей-неволей, я окажусь в самой гуще событий. Вокруг будут кипеть криминальные страсти, и мы, естественно, натолкнемся на яростное противодействие. На противодействие любой ценой…

– Иди, иди. Нечего глазеть. Вон тебе и кофе уж сварили, и запах вкусный, и тепло. Посиди, тесты свои проверь… А новости я потише сделаю. Беги, беги.

У меня хорошо развито чувство интуиции, и сейчас всей кожей я ощутил, что возврата к золотому бухгалтерскому веку Миши Крайского уже не будет. И все из-за необыкновенной аккуратности одного американского парня, у которого – вот незадача! – оказалось все на своих местах. И Лили Лидок, наконец, посчастливилось испытать удовольствие. Воистину секс – удивительная штука. Наверное, даже более удивительная, чем это представлялось Фрейду. Меня ожидал жестокий, беспощадный, чуждый мне мир. Он буквально дышал мне в затылок. Плачь, Миша Крайский, о загубленной жизни своей!

И снова – Бульварное, Садовое, Кольцевая, Евразия, Глобус…

И тут вместо плача во мне неожиданно зазвучал Джо Коккер.

Стоило Саймону на сто один процент выполнить программу по орошению и унавоживанию почвы, как мы с чувством выполненного долга отправились домой. Тролля мы застали сидящим на высоком табурете у кухонного стола. Он водил ручкой по листу бумаги. Малышка же вновь бросилась мне навстречу, прижалась всем телом.

Иногда мне снится сон

– Ну что, как я прибралась?

Я бросил унылый взгляд на мойку, заваленную грязной посудой, и чмокнул ее в щеку.

– Замечательно.

Лицо ее засветилось от радости. Она была помешана на чистоте.

– А меня поцеловать? – ревниво произнес Тролль. – Ведь я занимался куда более ответственным делом. Ты только послушай: \"Сюм треснул его кастетом по башке. Череп не выдержал. Мозги разлетелись по всей комнате, и было не понятно, в какой именно из извилин хранилась нужная ему информация. Сюм извлек из кармана электронную лупу и принялся тщательно обследовать одну извилину за другой…\"



– Сейчас пойду в ванную, – не очень-то вежливо перебил его я.

Он тут же заткнулся.



Я встал и отправился в ванную.



– Но я же замолчал! – возмущенно воскликнул Тролль, устремляясь следом за мной.

Я содрал с себя футболку и бросил критический взгляд на отражение в зеркале.

Иногда мне снится сон, что ты вырос, а я состарилась. Это очень хороший сон. В нем обычно присутствует вокзал Святой Лючии в Венеции. Я встречаю поезд, который привез тебя, взрослого, из Гамбурга или Брюсселя. В моем сне ты изучаешь в тамошнем университете биологию, философию или даже медицину.

– Полнеешь, – не удержался Тролль. – Теперь тебе ежедневно придется делать силовую гимнастику. Ведь отныне ты – самый что ни на есть профи.

Это было весьма неосторожно с его стороны. В ответ я на полную мощность открутил воду, и он, сломя голову, бросился в комнату под тахту. Зато Малышка, ни слова не говоря, разделась и следом за мной забралась в ванную. Мы всегда мылись вместе, Это уже стало традицией. Она сидела напротив, и я обхватывал ногами ее худенькое тельце.

Я иду вдоль перрона, опираясь на трость, вглядываюсь в лица, а ты бежишь мне навстречу, высокий и очень красивый. Плечи у тебя широкие и кудри рыжие, а глаза такие же, как сейчас, – насмешливые. И ты обнимаешь меня и говоришь: «Не плачь!»

– У меня ужасный мандраж, Малышка, – признался я. – Ведь я никогда еще ничего не писал, кроме садистских рассказиков и протоколов общих собраний фирмы \"Гвидон\".

– У тебя получится, – успокоительно произнесла она. – Ты – мой желанный.

А я еще и не начинала плакать, я только сейчас начну, гладя тебя, двадцатипятилетнего, по плечу…

Она забралась на меня сверху, и мы занялись любовью. Любовью всегда страстной, пылкой, изощренной, но никогда не приносящей удовлетворения.

На следующее утро я набрал номер Лили Лидок.

– Не плачь!

– На связи Миша Крайский, – сурово объявил я. – Соедините меня с Лили.

– Не буду. Не буду.

– Да? – тут же послышался ее низкий, слегка хрипловатый голос.

Сменив тон, я осведомился, должен ли сегодня прибыть на службу.

И мы выходим с тобой из вокзала, и вокруг нас шумит, звенит и переливается цветная карнавальная Венеция, которую тысячу лет назад я обещала тебе, как обещают игрушку, как обещают велосипед, как обещают: «Вот мы поедем в Африку, и я куплю тебе льва!»

– Разумеется.

Тогда я воспрянул духом.

Мы тогда сидели с тобой в маленькой белой комнатке, которую называют боксом, и тебе было без двух месяцев четыре года, и возле тебя стоял умный прибор с разноцветными кнопками, и от тебя к прибору тянулась длинная трубочка. И ты был привязан за эту трубочку к капельнице, и из нее в тебя переливалась «химия». От этой «химии» тебе не хотелось есть, пить и играть, но я принесла тебе маленький смешной кораблик с настоящим винтом, и твоя мама налила нам теплой воды в таз. И ты вдруг заинтересовался, сел на кровати, и мы с мамой, ломая ногти о дурацкие мелкие шурупчики, наконец, вставили в кораблик батарейку, и он загудел винтом, взбивая воду в тазу…

– Куда? В финансовый отдел?

– Давай, продолжай, – сказала Лили. – Сегодня я добрая.

– Но тогда куда же? – в моем голосе появились петушиные нотки.