«Сейчас кого-то будут убивать,» — всплывает откуда-то в памяти.
— Не… не… надо… я… сейчас…
— Хрыч, ну ты человек или где? Как он встанет, если у него руки связаны?
— А вот так и встанет! Гадить умеет, а вставать типа нет? Я кому говорю, педрило!
Пытаюсь шевельнуться, изображаю видимость движения. На миг мне удается оторвать спину от пола, и тут же такая боль в груди пронзает меня, что я падаю обратно, и слезы наворачиваются на глаза.
— А-а-а!
– Я не жалуюсь на здоровье и надеюсь родить без помощи врачей даже в сорок! В крайнем случае в Израиль поеду, там, говорят, медицина чудеса творит.
Еще удар…
— Не… б-бейте, я… — кашляю, и окончание фразы теряется.
– Похвальная уверенность, однако… – кинулась в бой моя оппонентка. Но профессор Бейли ее остановил:
— Слыш, Моряк, я придумал. Ща я ему яйца отрежу, он у меня вмиг зашевелится!
– Все, хватит, Синтия…
— А мож не стоит? Чудному не понравится…
И обратился ко мне:
— Ты помнишь, шо он сказал? Шобы жив остался. Типа он после этого сдохнет? Не сдохнет. Зато выделываться не будет.
– Masha, спасибо за чрезвычайно приятную беседу. Разговор с вами заряжает оптимизмом и оставляет чрезвычайно благоприятное впечатление…
— А, ладно. Тока ты сам. Я лучше отсюда посмотрю.
– Увидимся в Америке? – осмелилась пошутить я.
— Ну как хошь. Я и без тебя справлюсь. Слышь ты, профессор! Зырь сюда. Вона орудие!
Я с трудом различаю в его руке что-то блестящее и скорее догадываюсь, чем вижу, что это нож.
Члены комиссии шутку оценили, заулыбались. Улыбнулся и профессор – только не весело, а скорее виновато. И произнес:
Но ведь он не сделает этого на самом деле, ведь правда? Правда?
– Боюсь, что нет, Masha.
…отрезаны уши и еще кое-что…
– Нет?! – искренне опешила я.
«Не обманывай хотя бы сам себя!»
Да как же так?! Я ведь вижу: я им очень понравилась! Всем!
Шум в ушах, и все вокруг становится серым.
– Нет, – твердо повторил он.
Вот и конец… Теперь уже все равно…
– Но почему? – Я, кажется, начала стремительно терять лицо.
— Эй, ты! Интеллигент!
– Я не обязан вам объяснять, но все-таки объясню, – произнес профессор. – Дело в том, что задача нашего фонда – помогать именно тем, для кого мы – последняя надежда. Кому сложно себя проявить в России. Кому в Москве негде жить и работать. А у вас, как мы поняли, все хорошо. Вы – кандидат наук, успешно преподаете, у вас собственное жилье, и вообще – вы красивая и уверенная в себе девушка…
— Я те говорил — не надо…
— Не, смотри. Ща очухается!
– С дорогим маникюром, – злорадно вставила свои пять копеек зловредная секретарша.
Никаких новых ощущений. Все такая же равномерная боль по всему телу. А может, организм просто перестал воспринимать новую боль, как будто достиг порога, выше которого уже не подняться?
Сказать, что я будто рухнула в пропасть, – не сказать ничего.
Хорошо, что мой желудок давно опустошен…
– Но вы же сами говорили, что тема моих научных исследований очень интересна! Самому широкому кругу людей!
— Ну че ты, дурик? Я ж типа пошутил! На этот раз пошутил. Правда, Моряк?
– Да, – кивнул господин Бейли. – Однако вы вполне можете продолжить свои изыскания и здесь, в России. Вы великолепно владеете английским языком и в состоянии получать нужную вам информацию как в сети Интернет, так и в библиотеке иностранной литературы… Желаю вам, Маша, большой удачи.
— Ясен хрен — шю-утка! Сначала Чудной все шо надо отрежет, а там уже и мы. Правильно?
Он встал, протянул мне руку, и я с трудом подавила желание впиться в его ухоженную кожу своими свежеотточенными ногтями.
— Гы-гы.
Больше ловить было нечего.
— Ну тащи его сюда. Чудной заждался небось.
И, уже не заботясь ни о какой королевской походке, я покинула аудиторию.
— Ун момент. Тяжелый, сука! Бля, да ты будешь стоять или нет? А то я ножик далеко не прятал!
– Ну как? – ринулись ко мне прочие соискатели.
Хрыч пытается удержать меня на ногах. Я хочу, очень хочу ему в этом помочь, но ноги подкашиваются, не в силах служить опорой моему телу. Нож мелькает в правой руке бандита, но даже его вид не может заставить мой организм сделать то, что я от него требую.
В скромных джинсах, без всяких дорогих еженедельников и портфелей. Неуверенные в себе, дрожащие, неухоженные… Именно таким, как оказалось, американцы и помогают. А уверенным в себе и состоявшимся – шиш.
«Вот ты и окончательно превратился в тряпку, с которой два подонка могут сделать все, что взбредет в их извращенный ум. А у тебя даже нет сил им помешать. Да и желание совсем слабое…»
– Завернули, – коротко ответила я.
— Хрыч, кончай там с ним прикалываться!
– Как?.. – общим хором выдохнула толпа.
— А че бы мне не поприкалываться? А, я тя спрашиваю?
– Раз уж такую – и то не взяли… – услышала я потерянный девчачий голос.
— Чудной с ним разберется, тогда на пару поприкалываемся. А пока надо дело сделать.
Я еле удержалась, чтоб не ответить:
— Типа не знаешь — когда Чудной разберется, уже не с чем прикалываться будет! Гы-гы!
– А тебя, селедка драная, как раз и возьмут.
— Блин, достал! Ну возьмешь телку и будешь трахать. Тащи наверх!
Что ж. Не зря я сомневалась в волшебных качествах дедовой чаши.
Меня выволакивают из подвала по лестнице. Пытаюсь сам ставить ноги на нужные ступеньки, получается невпопад. Хрыч помогает мне, подталкивая сзади.
Мне она решительно не помогла.
Снова песчаная дорожка. А вон там слева — пятна, большие и маленькие…
«Не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет.»
Ася
— Шевелись, паскуда!
Входим в дом. Моряк за руку тянет меня вперед, Хрыч все так же толкает в спину. Вижу только расплывчатые бесформенные очертания, в которых угадываю соответствующие предметы: зеркало, шкаф, картина…
«Засранцы». «Тупые осьминоги». «Высокоумные ублюдки». «Двуногие гамадрилы». И даже – «американские твари».
Даже картина, надо же!
А почему бы собственно и нет?
Ася прежде никогда не слышала, чтобы ее сестра, кандидат филологических наук и поборница чистоты русского языка, употребляла подобные выражения. Зато Никитка – он, разумеется, присутствовал вместе с ними в кухне, за компанию мусолил печенье – вслушивался в тетин монолог с неприкрытым интересом. И, похоже, мотал незнакомые словечки на ус. Еще выдаст через пару месяцев в адрес папы: «Высокоумный ты гамадрил!» Вот будет шоу!
Дверь. Комната, похожа на кухню. Человек сидит за столом спиной к двери.
– Остановись, Машка, – попросила Ася сестру. – Чему ты Никитку учишь?!
Меня направляют вперед, мимо него. Потом отпускают, и я падаю задницей, кажется, на стул.
– Но меня эти уроды недоделанные просто вывели из себя, понимаешь! – продолжала кипятиться Мария.
— Развернись, сука, лицом, когда с тобой говорят!
– У-ло!.. – с удовольствием повторил Никитка.
Кто-то, наверное, все тот же Хрыч, с силой дергает меня за плечо, и сидящий оказывается прямо напротив меня. Фигура человекообразной формы.
Ася только руками всплеснула. А Маша погладила племянника по голове:
Чудной — кто же еще?
– Молодец, парень. Понимаешь, что к чему. – И снова обратилась к сестре: – И чего я, дура, перед этой железякой прыгала?!
— Ну че, братан, будем говорить, что ли?
– Какой еще железякой? – не поняла Ася.
Я хочу как-то изобразить ответную реакцию — хотя бы кивнуть головой — но тело больше мне не подчиняется.
– Да перед чашей дедовской, – грустно вздохнула Маша. – Я ведь ей желание загадала.
— Хрыч, я те говорил — не увлекаться. А ну приведи его в чувство!
– Да ты что?! – ахнула Ася.
— Ща сделаем! Да ты не бойся, живой он в натуре.
– Ну да. Попросила, чтоб она помогла собеседование пройти… И мне казалось, что и правда помогает! Сон накануне приснился: как одеться, как себя вести… Представляешь, какая я идиотка?! Выбросить эту вазу – и дело с концом.
В следующий момент на мою голову обрушивается ледяной водопад. Тело рефлекторно вздрагивает, и перед глазами все становится на свои места. Сосредоточенный взгляд, и шрам в пол-лица.
Маша выжидательно уставилась на сестру. Но Ася клясть чашу не стала. Вместо этого почувствовала, что неудержимо краснеет.
Тупая боль непрерывно грызет все тело. Если не шевелиться, то можно терпеть.
– Ты чего это? – не поняла Мария.
— Теперь слышишь меня, братан?
Ася вздохнула и призналась:
— Слышу.
– Так я ведь тоже… у нее помощи просила… Специально к вам в квартиру приезжала вместе с Никиткой.
Кажется, этот Чудной все-таки чего-то от меня хочет, его цель — не просто поиздеваться и… и… «поотрезать». С ним можно будет договориться. Да, конечно. Деньги, или еще что-то. Все, что угодно. Лишь бы этот кошмар закончился. Он ведь должен когда-то закончиться? И совсем не обязательно — смертью, ведь так?
– Да ладно! – не поверила Маша.
«…он мне ПОКА живым нужен.»
– Честное слово. Если не веришь – на папин глобус посмотри. Пока я шаманила, Никитка его весь фломастерами исчеркал.
— Вот и ладно. Помнишь, я те доказательство обещал?
– Вот семья идиотов! – всплеснула руками сестра. – А о чем ты просила? Чтобы твой муженек в проруби утонул?
«Хочешь доказательство? Будет тебе доказательство!»
– Маша!
— Угу.
– Да ладно, ладно… Не видишь, что ли, я вся на нервах? А твоего Мишку и в спокойном состоянии не выношу. Так ты чего пожелала-то?
— Вот прям щас и устрою. Тебе какую способность доказать? Хошь, ясновидение докажу?
Ася смущенно пролепетала:
Я киваю головой. Главное — не спорить и во всем соглашаться. Тогда, может быть, они не будут меня бить. А если и будут — то меньше.
– Желание, наверно, нужно втайне хранить, а иначе не исполнится…
«До чего же ты докатился! Думаешь, что надо сделать, чтобы поменьше били. А если бы это был, к примеру, шпион, который хочет получить от тебя секретную информацию?»
Плевать! Выложу ему всю какая есть информацию! Лишь бы не били. Лишь бы отпустили. Лишь бы… ничего не отрезали…
– Ерунда, – отмахнулась Маша. И авторитетно добавила: – Вон я, ни единой живой душе ни слова – и что в результате?!
— Ну дак смотри. Даю предсказание: сейчас Хрыч вмажет тебе в правое ухо!
– Да, правда… Тогда скажу. Я попросила, чтоб чаша Никитке помогла. Чтоб он наконец ночами спать начал…
Удар — такой силы, что я едва не падаю со стула.
– О, йес! Вот это желание! – саркастически хмыкнула Мария.
— Зачем… сильно?
– Я так и знала, что ты будешь смеяться, – опустила голову Ася.
— А насчет силы я ниче не предсказывал. Это ты к Хрычу претензии предъявляй. Будешь предъявлять?
– Я не смеюсь. Просто интересуюсь: и что? Исполнилось желание? Стал Никитка спать?
Да он ведь издевается надо мной!
– Нет, – вздохнула Ася. – Сегодня опять каждые полчаса просыпался.
«Точно так же, как ты издевался над своими испытуемыми!
– Я ж говорю: металлолом, – припечатала сестра. – На свалку эту чашу, и весь разговор.
Только ты не пускал в ход кулаки. Вот и вся разница…»
– Но Максу ведь помогло, – слабо возразила Ася. – В скольких он турнирах участвовал? В тридцати? В сорока? А выиграл, только когда у чаши помощи попросил.
— Ну дак че? Гожусь я в ясновидцы? Сбылось предсказание или нет?
– Совпадение, – отмахнулась Мария. – Просто время его пришло, он же сколько лет как проклятый тренируется. Вот увидишь: он следующий турнир безо всякой чаши выиграет. Или как минимум в финал выйдет.
«А как же чистота эксперимента?» — говорит внутри голос, появившийся откуда не возьмись.
– Наверно, ты права, Машка. Ты всегда права.
Только не начинай сейчас это, пожалуйста! Они же снова будут бить! Они же…
– Да уж, всегда, – саркастически выдохнула сестра. – Особенно когда на это собеседование этакой павой вырядилась. И впечатление изо всех сил производила. Ведь слышала же сто раз, что американцы – они только убогеньким помогают…
«Я же не зверь, в конце концов!»
Ася не удержалась:
А они — звери.
– А я тебе давно говорю: угомонись ты с этой Америкой. Не твое это. И вообще, в России сейчас жить куда интереснее.
Нет — они хуже… Звери, по крайней мере, не бьют, лишь бы поприкалываться.
– Ой, а можно без пропаганды? – поморщилась старшая сестра. – На себя посмотри: живешь в своей России – интереснее некуда, уже почернела вся, без сна да с вечным хозяйством. Не надоело тебе?
Едва заметно киваю головой.
– Надоело, – кивнула Ася. – А что делать?
Оплеуха — и я затылком врезаюсь в стену. Картинка раздваивается, а потом медленно сходится в одну в течение полминуты.
– Да ничего! Я имею в виду: собой заниматься, а не на кухне прыгать. Вот на фига ты опять заварных пирожных напекла?
За что?! Что я сделал не так?
– Тебя угостить. Разве не нравятся?
— Так не пойдет, братан! Ты потрудись по-человечески, по-нашенскому сказать: подтверждаешь, что я прошел проверку и обладаю способностью ясновидения? — последние слова Чудной произносит как заученную наизусть фразу.
– Да ладно меня! Все Мишку, куркуля своего, обхаживаешь. А он только покрикивает.
«Значит, своя шкура тебе дороже истины?»
У Аси на языке так и вертелось: «А у тебя и такого мужа нет». Но она от злых слов удержалась. Спокойно произнесла:
«Да. И ты всегда это знал!»
– Подлить тебе чайку? И заварное еще одно бери…
— Подтвер… ждаю!
Но угомонить сестру оказалось не так просто.
— Так-то лучше! Может, тебе еще чего показать? Могу эта… лозоходство показать. Хошь?
– А вот ты знаешь, что в Америке, – продолжала кипятиться Маша, – муж и жена составляют график? Одну ночь она к ребенку встает, другую – он. И готовят по очереди. И посуду моют через день.
«Отрицательный ответ будет означать еще один удар. Ты же не хочешь, чтобы тебя били, правда?»
– Но Мишка ведь работает!
— Да.
– А ты тоже работаешь! Сына ему растишь!
— Так какие проблемы? Моряк, дай-ка ту палку. И отойди, мешаешь.
– Ох, Машка, хватит, – поморщилась Ася.
Моряк протягивает Чудному увесистый металлический прут.
«Только не надо меня… этим прутом!..»
Она уже знала: спорить бесполезно. Все равно муж и сестра друг друга не переваривают органически. Но если Маша просто произносит в адрес Мишки гневные монологи, то он вообще запретил пускать ее на порог. И Ася принимает сестру только в Мишкино отсутствие.
— На лозу не похоже, ну и что? Значит, моя способность покруче, если даже этим засечет. Ты за мыслью следишь, прохвесор?
– Ладно. Проехали, – неохотно согласилась Мария. И предложила: – Так вот, насчет чаши. Помнишь, я рассказывала: нам тот антиквар за нее две семьсот предлагал? Может, продадим? А деньги поделим? По девятьсот баксов на брата получится, сумма неплохая…
— Угу.
– Ты разве сможешь на эти деньги перебраться в свою Америку? – усмехнулась Ася.
— Следи-следи.
– Я – нет, – пожала плечами сестра. – А вот Максу этого, пожалуй, хватит, чтобы на какой-нибудь зарубежный турнир съездить. А ты на них хорошего врача найдешь. Чтоб разобрался, почему Никитка ночами орет.
Он поднимает прут, берет за середину и зажимает в ладони. Потом начинает обходить с ним комнату.
Ася задумалась – может, и правда? Девятьсот личных, неподотчетных Мишке долларов ей сейчас совсем не помешают…
— Ты смотри, смотри. Тут нифига нету. И тута нету. Оба-на, а теперь глянь!
Но ответить сестре она не успела – зазвонил телефон.
Прут начинает вращаться в руке Чудного чуть ли не на полный оборот. Внизу стоит большой ящик, на нем — коробка.
– Твой беркут небось, – хмыкнула Маша. – Очередные ценные указания будет раздавать…
Но звонил, как оказалось, совсем не Мишка.
— А ну-ка, че у нас здесь? О! Вишь? Пистолет, типа! — он действительно вытаскивает из коробки пистолет. — Значит, я в натуре могу своей способностью эта… находить оружие. Эти воду видят, а я — оружие, че, плохо разве? Подтверждаешь?
– Анастасия Климентовна? – строго спросили в трубке. – Это из детской районной поликлиники. Вы можете сейчас разговаривать?
Киваю головой.
У Аси аж лицо вытянулось. Когда это в районке кого волновало, удобно тебе сейчас говорить или нет? Да и вообще, прежде из поликлиники ей звонили только однажды. И рявкнули, чтобы она немедленно привела ребенка на очередную прививку.
«Что же ты делаешь, или забыл уже?!..»
– Да, мне удобно… – пролепетала она.
— Под… твер…
– Ваш сын – Никита Михайлович, возраст девять месяцев?
Чудной поднимает пистолет, и грохот оглушает меня. Сердце готово выскочить из груди.
– Да.
Но я же сделал все правильно, зачем же так, зачем, зачем?!
– Запишите адрес. Улица Тверской Заставы, дом сорок. Клиника профессора Соловьева. Вам с ребенком нужно будет туда подъехать в любое удобное для вас время.
— Это так. Шутки ради. Че пугаесся, братан, пистоль — это тебе не какая-нть сверхспособность, это — ВЕСЧЬ!
– Но зачем?
Чудной садится обратно на стул и кладет пистолет перед собой. Если бы у меня не были связаны руки, я мог бы рывком дотянуться, схватить пистолет и…
– Мамочка! – В голосе ее абонента засквозило раздражение. – Вы что, не знаете?! Профессор Соловьев – это ведущий детский невролог Москвы! Вы должны за счастье почитать, что он вас на прием приглашает!
«О чем ты, в самом деле? Да ты и стрелять-то не умеешь, в тире когда последний раз стрелял — и то забыл! И на что ты только годен, профессор?»
– Я… я знаю, кто такой Соловьев. Но в его клинике даже платный прием на год вперед расписан!
«Кроме того, чтобы разрушать надежду твоих посетителей?»
– Дама! Вот я читаю карту: «Ребенок беспокойный, ночной сон прерывистый…» – это с ваших слов записано? И вы что, отказываетесь, чтобы вас сам Соловьев проконсультировал?!
— Вот, значит, так. Ну, че те еще показать? Хошь, мысли почитаю? Или, там, подвигаю че-нть? Я могу. Хочешь? Хочешь?
– Нет, не отказываюсь, но… Скажите, а сколько будет стоить первичный прием?
У меня внезапно появляется озарение:
— Не… надо. Я. Все. Подтверждаю.
– О господи, как с вами сложно! – Голос в трубке становился все более недовольным. – Я вам что, платить предлагаю? У профессора Соловьева есть квоты для сложных случаев. И для малообеспеченных семей. Вы как раз подпадаете. Так что примет он вас бесплатно. В любой день. Нужно только предварительно позвонить. Записывайте телефон…
И с шумом выдыхаю воздух. Почему у меня сейчас ощущение, будто я совершил подвиг, хотя на самом деле это предательство?
Ася послушно записала семь цифр. Положила трубку, недоуменно уставилась на сестру и тихо произнесла:
Я ведь только что предал самого себя!
– Я к нему уже год попасть пытаюсь, а тут сами позвали…
— Во как! Интересный ты человек, братан. А как же твои проверки? Какие ж подтверждения без проверок? А?
Макс
— Я… верю… — слова сами собой приходят в голову, будто кто-то сверху их в нее вкладывает.
«Какое там „сверху“! Твой инстинкт самосохранения — вот кто!»
Сестры хотя и старшие, а все равно девчонки. Овцы. Как, интересно, женщин в разведчицы работать берут, если у них все на лицах написано?! Ежу ведь понятно: и Машка, и Аська вовсю грузят дедовский подарок своими желаниями. Но нет бы признаться. Рассказать, чего попросили. Совета, в конце концов, спросить. Фигушки. Полная секретность. Еще и лица делают такие по-взрослому снисходительные: что, мол, Макс, ты за вопросы задаешь? Разве мы, взрослые люди, можем верить в какую-то волшебную палочку?!
Хотя у обеих явно что-то происходит. Машка зачем-то подстриглась, наточила и накрасила лаком ногти и куда-то шлялась, это зимой-то, в туфлях с высоченными каблуками.
— Веришь? И с каких это пор наука принимает что-то на веру? Это до чего ж мы тогда дойдем, а, прохвесор? Куда ж мы скатимся?
— Я… верю! — зачем-то тупо повторяю я.
Аська – тоже вся загадочная. И счастливая. Макс заскочил к ней между тренировками на кофеек и вообще ее не узнал. Ляпнул прямо с порога:
— Ну, ладно. Мне-то че? Веришь и веришь. Давай по делу, братан. Бумагу вишь? Небось, и раньше такую видал? Ну так все уже заполнено. Поставь свою закорючку, и всех делов.
– Ты где загорела? В солярий, что ли, ходишь?
Чудной тыкает мне бумагу прямо в лицо, и буквы расплываются. Но мне нет нужды ее читать, чтобы понять, о чем идет речь. Это — наш фирменный бланк, и моя подпись на нем будет означать, что результаты опыта подтвердили наличие сверхспособностей у испытуемого такого-то, и я, профессор Бойко, удостоверяю это.
– В солярий? Я? – расхохоталась сестра. – Как я туда пойду, с Никиткой, что ли?!
Перед глазами стоит картина — как я, весь избитый и окровавленный, прихожу на работу и показываю этот документ нашему директору, он изучает бумажку, мою подпись, и распоряжается, чтобы выдать испытуемому сумму в… Как они будут смеяться, когда я, гроза всех аномальщиков, буду на коленях выпрашивать его признать результаты эксперимента действительными!
И объяснила:
Чушь. Бред. Абсурд!
Но почему-то мне не смешно…
– Я просто выспалась сегодня. Семь часов подряд проспала, можешь себе представить?!
— Они вам не поверят, — говорю еле слышно. Чуть позже добавляю: — Они МНЕ не поверят…
— А это не моя проблема, братан. Это твоя проблема. Жить хошь? Тогда сделаешь так, шоб поверили. Поверят — будешь жить. Не поверят — не будешь. Понял, да?
Подумаешь, рекорд. Макс сам после соревнований по двенадцать беспробудно спит.
Неожиданно что-то внутри заставляет меня сопротивляться. Пока я это не подписал — мои слова о подтверждении только слова, не более. А вот когда на документе будет стоять мой автограф…
Это будет документальное подтверждение твоего предательства. Пока оно существует только внутри тебя. Но с этой подписью оно выйдет наружу и станет известно всем.
– Но ты ж вроде жаловалась, что тебя Никита каждые полчаса будит! – вспомнил он.
«А какая, по сути, разница?»
– В том-то и дело! А вчера ночью он как уснул в одиннадцать, так и спал до шести! И проснулся веселый, покакал и сразу стал свой паровозик катать. А обычно по утрам плакал…
— Че молчишь? Ты тока не думай, шо щас подпишешь, а потом выйдешь и порвешь нахрен. Этот номер не пройдет — понял, да? Мы тебя потом живо найдем и кончим. А на ментов не надейся. Пока они к нам подберутся, ты уже три раза трупаком будешь. Есть вопросы? Подпишешь? Тогда развяжу руки.
И этому — нужно радоваться? Воистину, мамаши малолетних детей – все с причудами.
— Угу.
– Ты ему с вечера водяры, что ли, плеснула? – пошутил Макс.
— Хрыч!
– Что ты такое говоришь, Макс! – не оценила юмора сестра.
Он заводит нож за спину, и я чувствую, как веревка сзади разрывается, и мои руки больше ничто не держит. Они свободны.
– А чего? Я читал, в деревнях детям и водку, и мак дают. Чтоб крепче спали.
«Свободные руки — разве не этого ты хотел?»
– Нет. Я ему дала гомеопатию, – триумфально провозгласила сестра. И со значением добавила: – Сам профессор Соловьев прописал!
Рывком потянуться вверх, достать до шеи моего мучителя Хрыча, схватить его — и душить, душить, ДУШИТЬ!..
– А это еще что за хрен?
Рука слегка дергается — и безвольно опускается, как ветка дерева на ветру.
– Очень хороший доктор. Ведущий невропатолог Москвы. У него своя крутая клиника на Тверской. Мы с Никиткой вчера туда на прием ездили!
«И кого ты собрался задушить в таком состоянии?»
– Неужели твой Мишка проспонсировал? – не поверил Макс.
— Держи, — Чудной протягивает мне ручку и чистый листок, — разомни пальцы.
Одинокая слеза капает на бланк.
— И, эта. Испортишь документ — отрежу ухо. Ты не думай, у меня, если че, еще такие бумажки есть.
Нет, не надо, пожалуйста! Я все сделаю, как вы хотите! Сделаю — только дайте немного времени, дайте возможность восстановить руку, и вы получите подпись в лучшем виде.
Аськин муж – жлоб еще тот, у него и ста рублей в счет будущих призовых не стрельнешь.
Рука выводит на чистом листе бумаги каракули. Я их не вижу — перед глазами одно большое разноцветное пятно. И слезы все текут и текут…
– Нет, – слегка смутилась Ася. – Я в квоту попала. Для малообеспеченных семей.
— Ну ты прохвесор прям как баба… Да не боись ты, дурашка!
Сестрица, конечно, не жирует, но на шибко малообеспеченную тоже не похожа. И во всякие квоты мало верится – третий год Макс тщетно ждет, чтоб хоть какой-нибудь фонд ему теннисную стипендию дал…
«Не стреляйте в пианиста — он играет, как умеет.»
Но с женщинами, тем более с сестрой, лучше не спорить. Макс только хмыкнул:
— Ну хватит, сойдет уже. Пиши сюда. Тока смотри, как пишешь, а то я тя предупредил.
– Пойдем, малообеспеченная, на кухню. Кофию мне сваришь. Или у тебя, как у бедной, только кофейный напиток? С цикорием?
Не беспокойся, Чудной! Я веду ручку медленно, старательно выводя каждый штришок своей подписи, пытаясь при этом унять предательскую дрожь. На последней завитушке рука как назло вздрагивает слишком сильно, и линия уходит не совсем в ту сторону…
– Я понимаю, это звучит странно, – зачем-то начала оправдываться сестра, – но мне в районной поликлинике так сказали. Что у профессора Соловьева зарезервированы специальные дни для бесплатного приема, вот нас с Никитой и пригласили…
Или совсем не в ту…
– Крутяк! – не без ехидства прокомментировал Макс. И вспомнил: – Ты ведь прописана в родительской квартире, значит, у нас с тобой поликлиника одна. Пусть они и меня тоже куда-нибудь пригласят! Скажем, на курс бесплатного эротического массажа…