Виле нравилась его жизнь: семья и любовница – все, как у белых людей. Долг и счастье. Всё при нем.

ФИОНА — ОСКАРУ

Раньше он считал, что изменять жене аморально. А сейчас он так не считал. Со временем сексуальные связи слабеют, а человеческие крепнут. Поэтому логично иметь жену и любовницу.

(Записка, оставленная у портье)

Мусульмане приводят в дом младшую жену, при этом старшая остается здесь же. Очень удобно, и никому не обидно. А у православных младшая жена называется обидным словом «любовница», ее приходится прятать, а самому врать и крутиться, как уж на сковороде. Мусульманам лучше: вера позволяет.



Аллу в дом не приведешь, поэтому все оставалось как есть.

Профессор, не пишите мне больше о своем жезле, ради бога. Иногда жезл — это просто жезл, и все тут.



Сегодня он похож на волшебный тирс Диониса, Увенчанный еловой шишкой и обвитый плющом, защищающим от огня.

Жизнь Вали не изменилась, но прибавилось пустоты. Не хватало тепла. Купили щенка колли. Назвали Герда. Собачьи девочки умнее мальчиков, то есть суки умнее кобелей.

Завтра — на кадуцей Меркурия, наводящий магический сон.

Герда росла и становилась похожа на красавиц времен Пушкина: гладкий лоб, прическа «собачьи уши», умные глаза. Буквально Анна Керн, а не собака.

Следующим просветлением, полагаю, станет ореховый прутик или ветка поющего дерева, незаменимые для поиска сокровищ, потерянных ключей и мобильных телефонов.

Герда осветила жизнь в доме, как будто сразу зажгли все люстры. Дети мыли ее шампунем, чесали специальным гребнем, целовали в морду.

И вообще, в последнее время меня изрядно утомляет тема т. н. артефактов.

Валя привязалась к собаке. Не хотела выходить из дома. А когда все-таки уходила – торопилась обратно.

Вы требуете от меня поддерживать с вами дискуссию на тему, о которой — по вашей же вине, осмелюсь заметить, — я знаю не больше, чем ваша горничная в отеле. Она ведь тоже видит только папку с бумагами на вашем столе, а не ее содержимое!

Герда поджидала ее у дверей, дрожа от нетерпения. Она чувствовала хозяйку на расстоянии.

Что до жемчужины, то я могу ответить на ваш вопрос: я изучила ее подробно, никаких знаков или указующих царапин другого рода не обнаружив.

Виля тоже получал свою порцию собачьей любви. Герда взбиралась на его колени, лизала лицо горячим языком. Практически целовала.

Смена обличья, о которой вы говорите, не приходила мне в голову, но, подумав хорошенько, я пришла к выводу, что если бы решилась на подобную эскападу, то выбрала бы красивую толстую белку или белокурого эфеба. Шутка.

Семья сплотилась вокруг собаки. Виля был спокоен.

Bien а vous,



Фиона Рассел

Аллочке приходилось много читать. От плохой прозы она уставала и тупела.



Маргарита Петровна давала советы:

ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

– Ты читай по косой.

29 марта

– Это как? – не понимала Алла.



– Талантливый текст виден сразу. И бездарный – тоже сразу. Зачем читать все? По одной странице можно все понять.

— Уезжайте, — сказала я Фионе Расселл, когда мы хоронили доктора. — Они больше не могут вас задерживать.

Алла попробовала читать по косой. Маргарита оказалась права. Талант – это энергия, которая чувствуется сразу, как будто ты вошел в море. Журнал был второсортный. Маститые писатели в него не ходили. Внедрялся легкий, необязательный, какой-то походный стиль, якобы молодежный, а на самом деле дешевый и поверхностный.

Теперь целый день думаю, почему я сказала они! Ведь я — это тоже они. Неужели я разлюбила свою работу?

Алла подумала однажды: не боги горшки обжигают. Села и написала рассказ. Показала Маргарите.

Когда я закончила колледж, двоюродный дядя Джеймисон пришел к нам и сказал маме, что берет меня к себе.

Опытная Маргарита сказала:

— Петру нужно быстро выдать замуж, — подслушала я, выключив King Crimson у себя в комнате.

– Лучше Бунина ты не напишешь. Не теряй времени, сочини детектив.

Они говорили в гостиной, а моя комната выходила окном на террасу, вечер был душный, и слышно было каждую мошку, не то что дядю Джеймисона, про которого Вероника говорила, что он трубит в шофар и может обрушить стены Иерихонские.

– Детектив? – удивилась Алла. – Я не умею.

Вероника вообще знала много всяких слов, которые мне приходилось записывать и потом искать в интернете.

– А там нечего уметь. Труп должен появиться на восьмой странице.

Почему меня надо было быстро выдать замуж, я так и не узнала, но это у них все равно не получилось.

– Почему именно на восьмой?



– Чтобы подцепить читателя на крючок. А дальше интересно распутывать – кто убийца. Убийца должен быть тот, на кого не подумаешь.



– Я про трупы ничего не знаю.

30 марта

– А там не надо знать. Надо выдумать. Сплести паутину подозрений. Детектив – это скорее головоломка, чем литература.



Алла задумалась. Решила попробовать. Напишет, как умеет.

Аккройд занимается кражей бриллиантов в отеле Радиссон и ходит на ланчи с агентом из страховой компании.



А я никак не могу успокоиться, все время думаю про археологов.

С чего начать?

Это дело похоже на головоломку, перемешанную из двух разных коробок, — всю ночь складываешь кусочки, а картинка не получается. То есть получается, конечно, но уж больно страшная.

…Утро. Золотая осень. Листья на земле. Круглая поляна. Старое дерево с дуплом. В отдалении высокая труба водокачки.

Итак, что у меня есть: стрела, которая убила Надью Блейк, разбитая глиняная чаша, которую нашли в строительной яме рядом с телом Лева, — осколки, аккуратно завернутые в коричневую бумагу, и золотая ящерица доктора Йорка, которая теперь красуется на столе Аккройда, приклеенная суперклеем к пресс-папье.

— Мы, полицейские, любим сувениры, особенно остающиеся от вовремя закрытых дел, — сказал мне Эл, увидев, что я ее заметила. Ну-ну… мы с ним, однако, здорово похожи.

Молодая женщина идет по лесу и ищет грибы. Должна быть обязательно молодая, иначе неинтересно. Кому нужна старая, будь она хоть семи пядей во лбу? Как Маргарита Петровна. К ней никто в редакции не пристает. А Маргарита, наверное, не против. Мужское внимание всегда заряжает, повышает самооценку. Итак, молодая женщина идет по лесу с плетеной корзинкой. Увидела перед собой огромный гриб. Подошла, разгребла листья палкой, и оказалось – это не гриб, а ботинок из желтой кожи. Ботинок принадлежал ноге, а нога – молодому парню, убитому совсем недавно. Вот тебе и труп. Но он оказался на первой странице, а надо на восьмой. Но ничего. В дальнейшем можно будет отодвинуть труп на восьмую страницу. Кстати, как зовут девушку? Можно назвать Джульетта, но это итальянское имя. По-русски будет Юлия.

Что еще у меня есть, точнее — чего у меня нет?

Юлия испугалась, хотя труп выглядел неплохо. Парень как будто спал, но уже слегка остыл.

Раскопки без разрешения — это раз. Хотя деловитая мисс Фиона могла получить разрешение так же легко, как все остальные. Но она этого не сделала: либо хотела сделать все по-тихому, либо у нее совершенно не было времени.

Юлия кинулась на дорогу. Остановила первую попавшуюся машину. Машина – отечественная «Нива». За рулем – мужик. Внешне никакой. Второй раз увидишь – не вспомнишь. Таких набирают в шпионы.

– Куда? – спросил водитель.

Странные вещи — у меня пропали все сомнения — найдены именно там, в Гипогеуме; вопрос: сколько их было? И почему все молчат, будто воды в рот набрали? Версия Аккройда: они боятся, что вещи у них отберет государство как незаконно присвоенные и всетакоепрочее, — меня не устраивает.

– Вперед, – ответила Юлия. Ей хотелось как можно быстрее отъехать от этого места.

Доктор Расселл и профессор Форж — птицы другого полета, такие ничего не боятся, это сразу видно. Такие люди знают, как выглядит цвет электрик, и легко отсылают назад бутылку вина в ресторане. Фиона на моих глазах отослала, нежно улыбнувшись крахмальному подавальщику в таверне Паоло.

Машина тронулась. Через пару километров на дороге возник подозрительный тип. Юлия догадалась, что это и есть убийца.

Почему профессор и студент-македонец не покидают остров теперь, когда срок подписки о невыезде истек? Это два.

Убийца помахал рукой. Водитель остановил машину. Тип влез и устроился на заднем сиденье.

Густоп Земерож, как я установила, даже устроился в местный архив переводить какие-то документы, он знает чертову уйму языков. Шустрый парень, кстати, был бы совсем хорош, если бы каждую минуту не доставал расческу из кармана и не поглядывал озабоченно во все отражающие поверхности.

Юлия решила на всякий случай сдать его в милицию. Но как?

Куда бежал Эжен Лева по пересеченной местности? Это три. Его никто не преследовал, он бежал один, оглядывался и разговаривал сам с собою вслух, так утверждает сторож портовой стройки, который явился в полицию — с опозданием на сто тысяч лет — давать никому теперь не нужные показания.

Убийца сидел за спиной. Юлия кожей чувствовала его звериную сущность. Волк в облике человека.

Почему доктор Йорк покончил с собой? Это четыре. Надо же придумать себе такую декадентскую смерть — надышаться олеандровым дымом, сказала Вероника.

Впереди показался пост ГАИ. Если машину остановят, Юлия сообразит, как сдать преступника.

Посмотреть «декадентскую» в Вебстере.

Машину остановили, поскольку она была грязная, с заляпанными номерами.

– Ваши документы, – потребовал дорожный инспектор Жора.

Я думала, что его убили, но теперь Аккройд с экспертом доказали, что он сам, сам, сам. Я вообще думала, что их всех убили, тут такая хитро выплетенная цепочка совпадений, что становится не по себе. Но выходит, что я ошибалась. То есть — пока выходит, у меня ведь есть еще несколько вопросов.

Водитель достал из бардачка документы. Мент стал их рассматривать.



Юлия открыла дверцу и громко спросила:



– У вас можно пописать?

1 апреля

– Идите в кусты, – разрешил Жора.



– В кустах неудобно.

Инспектор Аккройд совсем свихнулся. Пришел ко мне в кабинет с булочками, рикоттой и кофе из кафе Тропикаль — в красных пластиковых стаканчиках, а не в размокшем картоне! — сел на стол и стал ногой качать.

– Наоборот. Свежий воздух. Земля. Круговорот воды в природе.

Месяц назад он даже внутрь не заходил, заглядывал в щелку, чуть приоткрыв дверь, видно было только бледно-серый глаз и щеку с маленькой родинкой. Похоже, я и вправду похудела.

Юлия вышла из машины и направилась в сторону поста.

— Рассказывай, — говорит. — Ты ведь уже все давно раскрыла, вот и рассказывай.

Оттуда вышел второй мент Юра.

— Ничего не знаю, — сказала я сначала. — Дело у меня забрали. Почитай официальный отчет, если Джеймисон не спустил его сам знаешь куда.

– Чего надо? – спросил он слегка хамовато.

Тогда он сказал, что читал, что отчет замечательный — ага! ага! — но есть вопросы. Много вопросов, сказал он, неласково на меня покосившись, на целый вечер хватит.

– Я свидетель, – тихо сообщила Юлия. – Я видела труп. В нашей машине сидит убийца.

В общем, мы пошли вечером ко мне выпить шенди, и я ему все рассказала. И про разбогатевшую внезапно Лилиан Лева, и про внезапно выздоровевшего отца Надьи Блейк, и про никем не виденную рукопись Оскара Форжа, и даже про покинувшую меня Веронику. Вот про Веронику это я, пожалуй, зря.

– Откуда вы знаете? Он что, представился?

Он мне тоже кое-что рассказал. У доктора в номере нашли письма, точнее — пустые конверты. Опять конверты! Письмами он, похоже, растапливал в тот вечер камин. Письмами и олеандровой отравой.

– Вы милиция, вы и разбирайтесь.

— Кто эти люди? — спросил меня Аккройд. — Почему они не пользуются электронной почтой? Уже второй случай за месяц, когда мы находим почтовую бумагу, конверты и марки в гостиничном номере. Почему они мрут как мухи? Почему никто не приезжает, чтобы забрать тело?

– Ваши документы, – потребовал Юра.

— Тела, — поправила я машинально и вдруг вся покрылась гусиной кожей, с ног до головы.

Юлия достала из сумки и протянула свой паспорт.

Мертвого Эжена Лева отправили во Францию самолетом. Когда мне об этом сказали, я почему-то подумала: что будет, если его и там никто не встретит.

Юра записал в блокнот данные паспорта.

Он, как выяснилось, тоже писал в Бордо бумажные письма, а сам получил только одно короткое письмо и телеграмму, их нашли у него в кармане куртки.

– Можете показать труп? – спросил он.

И еще одна странная штука. Ну очень странная. Вероника бы плакала от восторга.

– Пусть убийца показывает, – сказала Юлия. – Он лучше знает.

В номере доктора нашли фигурку, несомненно старинную, золотая ящерица на обломке белого нефрита. Теперь она прижимает бумаги на столе у Аккройда. Похоже, у герра Йорка была такая же любовь к амулетам, как та, что обнаружилась у меня.

– А где это? – спросил Юра.

Держу пари, эта ящерица того же происхождения, что и чаша француза. Но это бы ничего.

– Два километра назад. Там дерево с дуплом. Дупло сухое и черное.

Еще у него нашли несколько писем из Зальцбурга, две тысячи евро наличными и чековую книжку Bank Austria Creditanstalt.

Она забрала паспорт. Зашагала прочь от машины.

Зачем он приехал сюда на жалкую должность врача при экспедиции, если у него были деньги?

– Эй! – крикнул водитель «Нивы». – Куда?

Но и это бы ничего.

– Домой! – отозвалась Юлия.

Обратный адрес на конвертах Йорка указывал на отправителя — его ассистента в австрийской клинике, его Эл нашел быстро, а вот самой клиники уже нет и в помине!

Она не хотела, чтобы при ней задерживали человека, которого она сдала.

Закрыли на время судебного разбирательства. Через день после смерти Й.Й.!

Дальше не придумывалось.

Там был какой-то скандал с нелицензированными лекарствами, которые давали пожилым пациентам. Что-то связанное с геронтологией. Стволовые клетки.



Посмотреть поподробнее, что за штука такая.

Алла не собиралась влюбляться в своего главного редактора. Женатый человек – явление временное. Но тяжело быть совсем одной в двадцать пять лет. Ни жениха, ни ухажера, ни родственников.



То, что случилось в Таганроге, – исключение из правил. Тоска пихнула, как говорила героиня Шолохова.

МОРАС

Алла не хотела «гонять порожняк», заводить бесперспективные отношения, но что случилось, то случилось. И пошло-поехало.

март, 22

Тело Вилена Иваныча оказалось лучше, чем голова. Оно было молодое и спортивное. Если бы голову отрезать, вообще греческий бог. Но со временем Алла привыкла и к голове. Она забыла его возраст. Называла Вилен. Вилен – талантлив, а талант важнее, чем молодость. Молодых сколько угодно. Стада. А талант – редкость. Божественное клеймо.

en ifern yen[71]



Виля читал ей свои новые стихи и по ее реакции проверял – все ли на месте? Стихи – это не рифма, а божественный порядок слов. Когда этот порядок сбивался, Алла ловила сбой своей антенной, и ее лицо становилось безразличным. Гасло. Виля замечал эту перемену. Злился, но понимал, что надо додумать.

бретонский ад, если верить балладам, холодный, склизкий, ольховый

Он шел на кухню. Ставил чайник. Плита старая, Алла принесла ее с помойки. Чайник кто-то отдал за ненадобностью. Кухня маленькая. Но все это свое: и плита, и чайник, и кухня, и Алла. Можно ото всех спрятаться, отъединиться. Одни во всей Вселенной. Хорошо. Виля наливал чай в кружку. Ждал, когда придет новый порядок слов. И он приходил. Виля читал новый вариант. В глазах Аллы зажигались лампочки. День удался.

он похож на карельское болото, в таком аду непременно должна расти куманика! умершие сидят там молча на золоченых стульях, вокруг них пляшет пламя, свинец кипит в котлах, а им зябко, скучно и как-то бестолково

Алла и Виля ложились на новый разложенный диван. Они его не собирали. Он так и стоял – широкий, застеленный, манящий, готовый принять в любую секунду и соучаствовать.

немного напоминает сеанс групповой терапии у доктора лоренцо

Она, Алла, стала совсем ЕГО. А он, Вилен, – совсем ЕЕ. И было невозможно себе представить, что все это закончится когда-нибудь. Так же как невозможно представить свою смерть.

по дороге в рай девяносто девять бретонских бистро, и в каждом наливают сколько блуждающей душе угодно, вот бы мне кто налил кельтского питья! из пшеницы и меда! за здравие кухулина



Валя обратила внимание, что Вили практически не бывает дома. И даже, когда он ест, тоже отсутствует. Физически здесь, а мысли далеко.

но где там, богиня немаин, неумолимая enfermera франка уже несет мне сине-белую пригоршню усыпляющей кислоты, а взамен приберет chants et chansons de la basse — bretagne в ледериновом переплете, издание тысяча девятьсот двадцать девятого года, выключит свет и отправится в своих белых мокасинах по натертому воском полу, вдоль коридора с мигающими белыми лампами, мимо белых ольховых дверей в свою дежурную преисподнюю, полную белого холодного неонового пламени

Она предполагала, что Виля углублен в свои стихи. Он сочинял всегда и везде. И даже во сне. Ночью просыпался, шел по малой нужде, а потом садился за стол и записывал свои строчки, внезапно вспыхнувшие. Мозг включал обороты и не мог остановиться. Виля ложился спать, его накрывала бессонница.

в такие ночи, как эта, честных бретонских младенцев подменяли корриганами, которые пили и ели все, что дают, но не разговаривали, а только все спали и спали, ну вылитый я



Виля пытался не подсаживаться на снотворное. Ждал, когда заснет самостоятельно. Крутился, скрипел пружинами. Герда чувствовала его беспокойство, ходила по дому, клацая когтями.



Виля перенес свое спальное место в другую комнату. Валя не возражала. Одной спать удобнее. Однако через какое-то время стало ясно, что они из супругов превратились в соседей, а их квартира – в коммуналку.

март, 23



obiter dicta[72]

Ваня рос шумным, неудобным и автономным.



Валя пыталась стать ему близкой, но сын не подпускал. Держал дистанцию.

женщина — это уменьшенная копия мужчины, говорил теннисон, но он не видел сегодняшней фионы

– Ты с кем дружишь? – спрашивала мать.

фиона занимает собой пространство от плетеной спинки кресла, где брошен ее дырчатый свитер со связанными беспомощно рукавами — фиона любит вязать узлы, даже на бахроме скатерти в кафе после нее остаются растрепанные комочки, — так вот, от спинки кресла до розоватой облезлой стены святого иоанна простирается фиона с полным ртом хрустящего бисквита, фиона жующая, выходить из пены вышло из моды, фиона с упавшей бретелькой белого льняного сарафана, с ней что-то происходит — первый раз вижу ее в белом! лен почти сливается с кожей, и я отвожу глаза, мне кажется, что все видят ее голые грудь и живот

– А какая тебе разница? Ты же все равно никого не знаешь.

В этом была логика.

представляешь, говорит она, здесь, в соборе, под полом, под каррарским мрамором, подсыхают кости четырехсот рыцарей, может быть, один из них оставил дурацкую рукопись, а мы поверили, точнее, оскар поверил, я же с самого начала знала — это пустышка, плацебо, детский секретик под бутылочным стеклом

– Кем ты хочешь стать? – спрашивал Виля.

но ведь двое умерли, говорю я безо всякой жалости, разве ты не боишься? их гибель страшная — пустяк, они бы умерли и так, говорит она с темной усмешкой, ну да — будь сарафан черным, усмешка была бы светлее, но — фиона и стихи? две вещи несовместные, сегодня удивительный полдень, я слушаю историю, в которую мог бы поверить только тот, второй морас, но тот, второй, меня покинул, все перепуталось, и некому сказать

– Футболистом.

остались мы с оскаром, душка густав и чокнутый йонатан, говорит она беспечно, и тянется за последним бисквитом, и разламывает его, прищурившись, будто гранат, и дает мне половину, будто пажу, и подмигивает — но ничего не происходит, милый морас, ни-че-го, мы живы, и через две недели я уезжаю в лондон, а вслед за мной и густав, правда у него смешные ресницы, будто почки у вербы? экспедиция э финита, и мне хорошо

– Почему? – удивлялся отец. – Какая радость гоняться за мячом?

а как же камера? говорю я, ведь она настоящая, разве этого мало? ах, оставь, таких захоронок здесь пруд пруди, фиона поднимает руку, как школьница, подзывая девчонку в фартучке, позволь мне угостить тебя, говорю я, но она смеется — ты снова сменил работу и беден, как портовая кошка, милый морас

– Движение – жизнь, а сидеть на одном месте – застой, – объяснял Ваня.

откуда она знает? откуда — все — всё — знают — про — меня?

– Ты считаешь, лучше работать ногами, чем головой?



– За ноги больше платят.

FOR MR. CHANCHAL PRAHLAD ROY, EINHДNDIGEN

Это правда. Хоккеисты и футболисты зарабатывали неизмеримо больше, чем поэты. Единственное, у спортсменов – короткий век, как у балетных. Даже короче. А поэты работают пожизненно. Хотя у самых лучших поэтов – тоже короткий век.

(Записка, оставленная доктором Йорком в номере отеля)





Виля писал стихи на все случаи жизни: к юбилеям друзей, к юбилею военно-воздушных сил, к годовщине ВЛКСМ и всем прочим годовщинам. Ему хорошо платили, но богатым он не становился.

Скорблю о тебе, брат мой Ионафан; ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской.[73]

МОРАС

Спасение пришло в виде композитора Олега Мамочкина, простоватого парнишки, похожего на Есенина. Он был простоват, но не прост. Прошибал любую стену. Чем? Обаянием и талантом. На одном обаянии дальше двух дверей не пропустят. Олег оказался талантливый мелодист. Его мелодии сами затекали в душу и застревали там навсегда. Буквально новый Дунаевский. Как можно из семи нот октавы сложить столько разнообразных мелодий? То же самое, как из тридцати букв алфавита можно написать всю мировую литературу.

без даты

Все началось с того, что Олег Мамочкин по собственной инициативе написал песню на стихи Вили. Не всякие стихи годятся для песни. Например, Маяковского к мелодии не пристегнешь, а Есенин – сам просится.



Поэзия Вили подходила Олегу как нельзя лучше: легкая рифма, много гласных, которые хорошо тянутся, стихи не перегружены смыслом. Простые, внятные чувства. Что еще надо для песни?

второй день не выхожу из комнаты, барнард навещал меня с пирожками и треснувшим заварным чайником, вот ведь античная манера носить с собой улиссовы приспособленья! в прошлый раз он приходил с кастрюлькой тыквенного супа и хлебной доской, таким образом пополняется моя скудная утварь, мы посидели на подоконнике, поговорили о белых тиграх, отгоняющих демонов, и почему это тигр восходит от иранского слова колкий! потому что у него усы? когда барнард плавал в китай, белыми тиграми называли скандальных девок в притонах, чудны дела твои, полисемантика

Олег написал мелодию, после чего заявился в журнал, прошел в кабинет и прямо с порога спел свое сочинение.

был бы я сердитой дургой или хотя бы китайской богиней ветра, ездил бы на белом тигре с колкими усами, хотя — куда тут ездить? мальта мала мне

Песня – это соединение музыки со стихом. Львиная доля успеха перепадает композитору, однако и поэту кое-что достается.

мне мальта мала

Виля всегда мечтал о вселенской славе. Вот она! Хоть и не вселенская, но все же…

мала мальта мне



мы прикончили холодные пирожки и три британских кварты местного вина, мы танцевали на голове змеи калийя и говорили о барселоне, видишь — у меня есть рука, говорил я, засучив левый рукав, как эдвард мур,[74] значит, есть и барселона! а барнард подмигивал уиллардом куайном[75] — рука, говоришь? а вдруг она тебе снится? а заодно и Барселона

Олег Мамочкин – иногородний. Своего постоянного жилья в Москве у него не было. Он часто околачивался в доме Вили. Валя к нему привыкла, Маша тихо влюбилась. Маше уже исполнилось семнадцать лет – возраст любви. Об этом напоминал и четвертый размер лифчика. Груди рвались вперед, Маша их стеснялась. Она вообще стеснялась своей внешности: нос на семерых рос, на лбу прыщи. Мальчики в классе не видели в ней девочку.



Маше не хватало мужской и человеческой заинтересованности. Виля вечно занят. Мама вечно угрюмая. Брат Ванька – безразличный и наглый. Теплота исходила только от Герды, но Герда – собака. А Маше хотелось полноценного человека.



Олег Мамочкин постоянно сидел на кухне с гитарой, пел и пил. Иногда спрашивал Валю:

без даты

vanamente[76]



– Я вам не мешаю?

о чем я думаю? похоже, что способ лечения душевнобольных по канту — оставить пациента один на один с философом — в моем случае vanamente ! правда, когда барнард ушел, все стало еще хуже: будто клетку накрыли красным платком, от этого у меня сразу мерзнет переносица, раньше так бывало, когда медсестра выключала свет в палате, не сказав ни слова, чик! и всё, время выключается, и ты лежишь обездвиженный, как ахилл, ощутивший в себе свою черепаху

вот я и лежу, разглядывая свою неприрученную комнату

– Ты наш кошелек, – отвечала Валя. – Как ты можешь мешать?

справа — случайный рокайль неровной штукатурки, зеркало со створками — наследство филиппинки, стекло до сих пор заляпано ритуальными красками, в нем теперь отражаются мои слабые веки, стрекозиные зрачки и рот, смятый похмельным беспокойством

И это соответствовало действительности. Песни Мамочкина на слова Вили пели по радио, по телевидению, в ресторанах, в пьяных компаниях и в трезвых тоже.

зато левее — новый блестящий кран над фаянсовым рукомойником, размалеванным крупными синими цветами, — чистая вода! лебединая шея! этого я уж точно не заслуживаю

Довольно скоро Мамочкин разбогател. Купил квартиру, женился на Кисуле из города Сочи. Жил припеваючи в прямом смысле слова. И незаметно спивался.



Настоящего имени его жены никто не помнил. Кисуля соответствовала своей кличке: хорошенькая, гибкая, никаких мозгов.



Маша ревновала. Говорила с детской непосредственностью:

март, 25

– Зачем она тебе? Я же лучше.



– Ты маленькая, – объяснял Олег.

доктор йонатан и фиона несовместимы, но пьют одинаково — прищурившись, прихватывая бокал ладонями

– Я вырасту, – объясняла Маша. И не врала. Время шло только вперед.

думаю, он ее передразнивает — суровый йонатан тоже хочет быть фионой! вчера они взяли меня на место прежних раскопок, так рано утром, что на земляном полу валялся сизый ленивый туман, как в колодце богини бхайраби, только без пророчеств



мы шли по качающимся доскам, потом по гравию, потом по влажной глине, мне показали камеру — место, где стрела убила жену профессора, там есть ниша и в ней что-то вроде каменного ковчежца

Виля тоже окреп материально. Купил дачу в ближнем Подмосковье. Его тут же выбрали председателем дачного кооператива.

я бы тоже потянулся открыть, если бы был там первым

Виля любил власть. Ему нравилось рулить, устанавливать свои порядки, сохраняя справедливость. Он снял с пайщиков земельный налог, провел городскую канализацию.

Валя наводила на даче свой уют. Постелила на пол ковры, которые Виля называл «пылесборники». Зачем ковры на свежем воздухе? Разве не лучше протирать полы влажной тряпкой? Но ковры и хрусталь – признак достатка. Достаток должен быть виден и даже бросаться в глаза.

золотистые ноги фионы с петлей на щиколотке — в камере она сняла мокасины и стояла зачем-то в чулках, будто в спальне, йонатан тоже снял сандалии, а я не стал заходить и ждал их снаружи, хотя что там снаружи, а что внутри, не сразу и разберешь



когда они стоят вот так, рядом, то похожи на актеров из довоенной бесстыдной фильмы, такие до сих пор крутят в барселоне, в жестяных автоматах с глазками — в парке порт авентура — картинка там цвета сепии и забавно дергается, и надо бросать монету и крутить колесико

Алла обратила внимание на то, что Виля укрепляет свою основную семью. И это понятно: там сын, там будущее, там старость, там – имущественные интересы.

там есть такой актер, колониально жесткий и сухопарый, с блестящими усами, вечно шлепает подкрашенных розовым школьниц или заставляет горничную облизывать пряжку ремня в наказание за битые чашки

Что остается Алле? Проблемы журнала и любовь. Дело и чувства. Немало. Но и не много.

и девица есть похожая — сливочная коломбина, с узкими алыми губами тайной грубиянки, у нее пышные панталоны и такая атласная ребристая штука со шнурками, грудь в ней похожа на пирожное с вишенкой

Ядовитая Маргарита капала на мозги. Спрашивала бесстрастным голосом:

– Ты рожать собираешься?

а фиона — что фиона, — если бы я знал китайский, то звал бы ее жошуй — слабая вода, была такая река, это правда! она текла в огненных горах, где деревья не сгорали до конца, а ливень не мог погасить пожара, там еще жила шелковая мышь в тысячу цзиней, не помню, кто это мне рассказал, но это правда

– Успею, – отвечала Алла. – Женщины и в сорок лет рожают.



– Ты что, дура? – интересовалась Маргарита.

ДНЕВНИК ПЕТРЫ ГРОФФ

– Почему это?

2 апреля

– У него семья, дети. А дети – это надолго.



– Он меня любит.

После обеда приходил хозяин гостиницы, круглый шерстистый дядька с черными масляными глазами, ужасно похож на коалу. Уговаривал меня не портить репутацию отеля — полицейские снуют по этажам, раздраженные постояльцы съезжают, а до начала сезона еще далеко.

– Он твой любовник. Пожиратель твоей молодости. Промурыжит до сорока лет и соскочит. Найдет другую дуру.

Но что я могу сделать?

– Откуда вы знаете?

История уже попала в газеты, полиция здесь ни при чем, к тому же этим делом теперь занимается Аккройд, а он большой любитель давать интервью — стоять на залитых кровью ступенях в длинном белом плаще и мрачно повторять No comments в нацеленные в лицо микрофоны.

– Из жизненного опыта. Не ты первая, не ты последняя. Тебе, наверное, кажется, что ты особенная и твоя жизнь особенная. А у жизни всего два-три варианта. И все.

С хозяином приходил светловолосый парень с худым лицом — представился как Морас, но он такой же Морас, как я папа римский, документы у него литовские, хотя разрешение на въезд в порядке и почему-то — просроченный испанский вид на жительство.

Алла в дискуссию не вступала, но расстраивалась. Потом думала: какие два варианта? Замужняя – незамужняя? Счастливая – несчастливая? Но ведь бывают замужние и несчастные. А бывают одинокие и счастливые. Вариантов сколько угодно.

Первое существо мужского пола, которое не разглядывало мою грудь! Мне понравилось с ним разговаривать, он так медленно цедит слова, что кажется, успеваешь разглядеть, как они там у него в голове складываются. Я даже за кофе сходила на второй этаж, он пьет черный без сахара и молока. Правда, рассказать про убийства он ничего не может, только недавно начал работать в отеле, и то время от времени, ночным портье, но хозяин сказал, что парень дружит с доктором Расселл, а значит, может иметь обо всем свое мнение.