Мария Метлицкая

Я тебя отпускаю

Я тебя отпускаю

Ника стояла у окна и смотрела на улицу. Впрочем, улицей это назвать было сложно – окно выходило на узкий канал с мутной водой ярко-болотного цвета. Кстати! А бывает ярко-болотный цвет? Кажется, родные болота были темно-зеленые. А здесь скорее цвет мутного изумруда. Напротив, почти на расстоянии руки, стоял дом. Обычный венецианский дом на сваях, обросших мягкими колышущимися водорослями. К крыльцу, похожему на маленькую пристань, была привязана небольшая лодчонка с мотором. В окна, закрытые плотными ставнями, подсмотреть, как бы ни хотелось, не получалось. А жаль – с детства Ника любила подглядывать в чужие окна. Лучше всего это удавалось в Дании или Норвегии, где вообще не вешали занавесок – смотри кто хочешь, нам скрывать нечего. Но почему-то заглядывать в окна скандинавов было совсем неинтересно: все одинаково, как под копирку, – простые и однотипные белые кухни «привет из «Икеи», скучные молочно-белые, похожие на больничные, светильники. Да здравствует скандинавский минимализм. Слишком просто, слишком удобно и некрасиво, увы.

Ей казалось, что здесь, в этом сказочном и загадочном городе, все должно быть не так. Какой минимализм? Он оскорбителен здесь, в этом месте. Здесь все должно быть совсем по-другому, не так: и мебель, и люстры, и потертые бархатные гардины, пыльные и тяжелые, поди постирай. И старые картины в потускневших тяжелых рамах. И тяжелые хрустальные флаконы с вином, и старые книги в золоченых переплетах. Здесь все – старина. И все – волшебство и загадка. Во-первых, Ника в этом была абсолютно уверена, ну и, во‑вторых, фантазировала, конечно. Представляла себе это так: вот-вот, через минуту, с усилием и скрежетом хозяйка откроет проржавевшие от влаги ставни и…

Я был разбужен спозаранкуЩелчком оконного стекла.Размокшей каменной баранкойВ воде Венеция плыла[1].

И Ника, любопытная Варвара, увидит все именно так, как себе представляла.

Итак, ее любопытному и жадному взору откроется комната. Нет, даже зал! Именно зал, с высокими, метров в пять, потолками, с тяжелой и длинной, разноцветной люстрой муранского стекла на бронзовых могучих цепях, от которой тысячи разноцветных солнечных зайчиков шаловливо разбегутся по мутной воде канала. Да так шустро, что невольно прищуришь глаза. Мощный дубовый потертый паркет с инкрустацией – ему тыща лет, а ничего с ним не делается. Увидит и темную, приземистую мебель: пузатые комоды с потускневшими от времени и влаги зазеленевшими бронзовыми кручеными ручками, книжные шкафы с толстыми гранеными стеклами, за которыми плотно стоят пахнущие вечной сыростью старинные фолианты в золотом тиснении. Откроются взору крепкие, на гнутых ножках, с затейливо вырезанными спинками и потертой атласной обивкой стулья. И обязательно бюро со множеством изящных ящичков для секретных писем и прочих загадочных, не для чужого взора, затейливых мелочей. И, конечно же, стол – овальный, могучий, из тех, что навсегда, на века. А на нем будет лежать кокетливая, чуть пожелтевшая от времени, кружевная скатерка, любовно вытканная руками местных умелиц. И непременно ваза, высокая, конечно же, муранского стекла, с разноцветными, немного подвядшими, анемонами – фиолетовыми, желтыми, лиловыми, розовыми, ярко-красными и нарядными белыми.

Ставни откроет немолодая, растрепанная, зевающая хозяйка в длинном шелковом, с кистями халате. Она машинально поправит растрепавшие волосы, снова зевнет и выглянет на улицу. Поморщится при виде мелкого, густо сыплющего, так надоевшего дождя, поежится от привычной сырости, поведет круглым плечом, подтянет кисти халата и, разочарованная, уйдет в глубь квартиры – дела. Там, на темной от копоти кухне, завешанной старыми, тусклыми медными сковородками, она в задумчивости замрет на пару минут у огромной старой плиты с тяжеленными чугунными конфорками. На плите будет стоять древняя, плохо отмытая медная джезва. Да и зачем ее отмывать – на вкус кофе это уж точно не влияет. Вся в своих мыслях, медленно она будет помешивать тусклой серебряной ложечкой в джезве и думать о своем. И, конечно, не углядит, пропустит минуту, и кофе с шипением выплеснется наружу.

Она чертыхнется: «Ну вот, каждый раз так!» И, наплевав на подгоравшую гущу – потом, все потом, сейчас главное – кофе, – она перельет его в маленькую и очень изящную старую чашечку с витой ручкой и крошечной, почти незаметной трещинкой с правого боку и наконец усядется за стол.

Синьора будет медленно пить свой первый утренний кофе, терпкий, черный, без молока, и сладкий аромат его станет витать в темной, не слишком опрятной кухне. Но все это ей не помешает – она привыкла к заброшенности, весь этот город производит впечатление немного заброшенного. И ритуал нетороплив и приятен – и неспешное питье, и кусочек поджаренного в тостере хлеба, намазанного клубничным вареньем, и небольшой кусок пармезана – все это примирит ее с сыростью, влажностью и мелким дождем за окном. Ну и с одиночеством – и к нему она тоже привыкла.

Ника улыбнулась, прокрутив эту картинку в своей голове, и поежилась: голые ступни здорово замерзли – каменный пол был холодным – зима, и в номере было холодно. Нет, отопление имелось – низкая и узкая полоска еле теплой батареи стыдливо пряталась за занавеской.

«В душ, – подумала Ника, – замерзла. Не дай бог, разболеюсь. Вот это уж точно будет катастрофа!» И она пошла в ванную, на всю мощь врубила горячую воду и долго, с полчаса, не вылезала, точнее, не решалась вылезти. В большой ванной с окном тоже было прохладно.

Минут через десять все-таки собралась с духом и заставила себя вылезти из-под горячей струи, быстро обтерлась огромным тяжелым полотенцем и встала у длинного и узкого, висящего не над раковиной, как везде было принято, а сбоку, у окна, старого, мутного от пара зеркала. Протерев его ладонью, внимательно посмотрела на себя. Разглядывала себя долго, поворачивалась и так, и эдак. Вытягивала трубочкой губы, делала страшный оскал и смешные гримасы. Потом вздохнула: «Ну что я пытаюсь тут разглядеть, что увидеть? Что появились новые морщины? Но это нормально. В конце концов, тридцать семь, так что все логично».

Ника высушила роскошные и густые волосы, ее гордость и предмет зависти подруг. Правда, как всегда, не до конца, на это ей не хватало терпения. Там, в глубине, в «зарослях», они оставались чуть влажными. Намазала лицо кремом, брызнула совсем чуть-чуть духами, надела гостиничный белый махровый халат и вышла.

Илья спал на спине, широко раскинув руки – красивые, сильные, мускулистые, смуглые, с тонкими, но сильными пальцами. Его руки всегда Нику завораживали. Как, впрочем, и все остальное. «Любовь в глазах смотрящего, – вздыхала мама, – но слишком уж ты в восторге. Пора чуть-чуть приоткрыть глаза». Восторг на восьмой год знакомства маме казался слегка неуместным, и ее можно было понять – долголетняя и, скорее всего, безнадежная связь с глубоко женатым человеком. Чему уж тут радоваться?

Да, маму можно понять. Но и Нику тоже. Все это называлось любовью. Простое объяснение, куда уж проще. Но этим, как ей казалось, все и оправдано.

Ника смотрела на любимого и размышляла – лечь рядом? Или не тревожить? Илья всегда вставал тяжело, с долгим кряхтением, с недовольным лицом и в отвратительном настроении. Сова, что поделать. И только в отпуске позволял себе дрыхнуть как сурок.

Ника как раз была жаворонком, вставала легко, без сожаления выныривала из снов, приятных и не очень, и тут же приходила в себя. Даже в отпуске в постели не застревала – какое? Когда ждут море и солнце, незнакомая страна и неизвестный пока город? Как можно терять драгоценное время? Она сразу же выходила на балкон, вставала на цыпочки и сладко потягивалась – красота! И тут же начинала любить весь мир. Илья говорил, что она счастливая. Ника, кстати, не возражала.

В отпуск они всегда ездили вместе. Ну или почти всегда, бывало по-всякому.

После душа Ника согрелась, надела тапки и снова подошла к окну – дождь прекратился, но по-прежнему было серо и пасмурно. А в квартире напротив, в которую ей так хотелось подглядеть, уже открыли ставни. «Эх, пропустила, – вздохнула Ника, – опять пропустила! Два дня караулю – и на тебе, снова». Да и разглядеть что-либо в темной квартире было невозможно. Ника снова вздохнула и услышала голос Ильи:

– Ну что, бессонная моя? Давно бодрствуешь?

Она обернулась с улыбкой:

– Давно. С час определенно.

Илья широко, смачно, со вздохом зевнул и приподнялся на подушке. Пошарил рукой на тумбочке в поисках очков и, нацепив их, стал внимательно разглядывать ее, словно впервые видел.

– Иди сюда, малыш! – Он похлопал по кровати.

С минуту Ника раздумывала, потом вздохнула и жалостливо пропела:

– Ну-у… А завтрак? Мы его почти пропустили. Еще полчаса – и все!

Илья усмехнулся:

– Боишься остаться голодной? Ну ты обжора известная! – Он глянул на часы. – Да и смысла уже нет. Завтраки здесь паршивые, и все наверняка уже подмели. Иди сюда, а потом, – он снова широко зевнул, – пойдем завтракать в нормальное место. Ну или уже обедать, как получится, – рассмеялся Илья. – Иди, ну! Иди!

И Ника послушно легла рядом с ним.

Однажды Илья ей сказал:

– Знаешь, что в тебе замечательно? Ну, кроме всего остального? Твои кротость, уступчивость. Умная такая покорность. Ты не споришь по пустякам, не лезешь в бутылку. Ты… – Он задумался. – Ты человек неконфликтный. А это, знаешь ли, приятно любому мужчине.

«Понятно, – подумала Ника, – значит, его жена скандальная тетка. Спорит по любому поводу. Ну и прекрасно. Вот здесь у нас точно будет по-другому». Она и вправду была неконфликтным человеком. Но здесь решила оглядываться. Тогда еще были большие надежды на то, что он разведется и уйдет из семьи. Но не случилось. Со временем острое чувство обиды и несправедливости отступило, и Ника почти смирилась. Конечно, была долгая и трудная работа над собой. Убеждала себя, что официальный брак и совместное проживание, так же, как и общее хозяйство, вещи не главные, главное – любовь. В это она верила свято. Любовь, взаимопонимание и ощущение своего человека. А это у них точно было.

Ника осторожно прилегла рядом. Илья обнял ее. И в эти минуты все разумные доводы катились в тартарары. Да и какие доводы, господи! Разумных доводов давно не было – оставались одни неразумные.

После, когда Илья откинулся на подушке, положив руки за голову, а Ника пристроилась у него на плече, он спросил:

– Ну что? От голода еще не помираешь?

Непейвода Софья Николаевна

– Помираю. Вопрос риторический или ты готов к подвигам?

Наследники предтеч.

Он притворно вздохнул:

Часть 1.

– Готов. А куда мне деваться?

Выживание

Пока Ника приводила в порядок волосы, которыми Илья всегда любовался, пока красила глаза и губы – чуть-чуть, слегка, соизмеримо утренней обстановке, Илья все еще лежал в постели, и было понятно, что вставать ему по-прежнему не хочется.

Ника обернулась:

Пролог

– Ну и что дальше? Будем лежать?

Илья нехотя потянулся и сел на кровати.

Перед рождением. Воспоминания.

– Эх, с каким удовольствием я бы сейчас поспал!

Мы — керели. Наш вид вымирает. Мы слишком поздно обратили на это внимание, поэтому не успеваем разобраться в причинах и перебороть судьбу. Но уходить, оставив свои земли, богатство и влияние конкурентам — это не для нас. В поисках решения мы вспомнили об одной из недавно открытых планет ближе к окраине галактики. Там живут существа, чем-то похожие на нас самих в древности. Мы приняли решение о переселении избранной части населения далекой планеты. Вашей планеты, Земли.

И тут Ника разозлилась: господи, да сколько же можно! За окном Венеция, лучший город на свете. Город ее мечты и сладких снов. А Илья? Нет, Ника все понимала – он был здесь не раз. Кажется, два или три. Но какая разница? Тогда он был не с ней. С кем – уточнять не стоит, скорее всего, с женой. Но сейчас они вместе! Он и она! Как можно сравнивать?

Ника резко встала с пуфика, обтянутого когда-то синим, а теперь белесым бархатом, и пошла одеваться.

Вы должны стать нашими наследниками. Но резко обращать вашу расу в нашу культуру, быстро передавать свои знания и могущество — значит лишить вас внутреннего стержня, той основы, которая делает каждый вид уникальным. Поэтому мы решили, что молодая раса должна пройти все стадии развития, которые прошли мы сами. Могущество нашей расы позволило нам на много тысячелетий защитить свои звезды от проникновения извне искателей богатства и приключений, что и мы и проделали. Чтобы оставить вам, наследникам, свои достижения и, одновременно, минимизировать влияние на вашу культуру, мы уничтожили большую часть следов своей цивилизации. И практически все следы пребывания на обитаемых планетах.

Илья громко вздохнул и стал неспешно натягивать джинсы. По природе своей он был довольно медлительным, неспешным – даже странно, как ему удавалось существовать в большом бизнесе, в вечной спешке, переговорах, командировках и бесконечных деловых ужинах. По природе Илья был сибаритом, любителем тишины. А вот Ника – ловкой, стремительной. Всегда торопилась и всегда боялась опоздать. Лежать на диване, когда можно куда-то мчаться: в театр, на выставку, в гости, в кафе? Ей все хотелось успеть. А вот успешной она не стала – так, середнячок, рядовой сотрудник, хороший исполнитель.

Вам, существам с далекой планеты в наследство останется только несколько баз на необитаемых планетах и множество космических станций и межзвездных кораблей. К тому времени, когда ваша молодая цивилизация достаточно разовьется, чтобы выйти в космос и разобраться в наших технологиях, она уже приобретет собственное устойчивое мировоззрение.

– Жду тебя, – коротко бросила Ника и, пытаясь скрыть раздражение, вышла в коридор.

Теперь вы все снова молоды и здоровы. Каждый из вас, родоначальников, получит кольцо с серым камнем. Этот прибор позволит вам отличить безопасные продукты от ядовитых. Каждому поселенцу мы дарим в вечное пользование несколько вещей по вашему выбору. Также мы позволяем задавать вопросы, не ограничивая в их количестве, но ограничив во времени. На любой вопрос мы будем давать всего три варианта ответа: «да», «нет», или «вопрос поставлен некорректно».

Надо остыть, чтобы не испортить поездку. «В конце концов, – принялась уговаривать себя она, – у нас еще целых пять дней, все наладится. Все наладится, да. И эту поездку Илюша устроил ради меня. Ему сюда не хотелось. Зима, сырость, дождь». Илья действительно уговаривал Нику поехать в теплую страну, в Израиль или на Кипр, или вообще махнуть куда-нибудь в Азию или в Африку, в Марокко, например, или в Тай. Там если не море и не океан, то уж точно солнце и теплый бассейн. Но Ника стояла насмерть – только Венеция. «И вообще, ты обещал!» И он согласился.

1 сутки.

Ника всегда умела себя успокаивать и уговаривать, и Илье, кстати, это тоже нравилось.

Лесное болото.

– Характер у тебя золотой, – говорил он, – нет, правда, не баба, а золото! Как же мне повезло!



– Тебе определенно, – усмехалась Ника. – А вот мне… Не уверена.

Пустыня. Огромное полуденное солнце неспешно сжигает незащищенную одеждой кожу, а тени нет и не предвидится. Я бреду вдоль магистральной линии электропередач в надежде выйти к людям. От гула проводов звенит в ушах и кружится голова. Хочется пить. Очень. Во рту сухо, движения огрубевшего как терка языка вызывают боль и царапают десна до крови, которая даже не течет, а выделяется вязкими каплями, создавая привкус солоноватого металла. Глаза слепит яркий свет, отраженный от светло-серого песка. Слез уже не осталось, и роговица постепенно высыхает, противно стягиваясь, в результате зрение падает, и вместо цельной картины я вижу только расплывчатые белые и серые пятна. Нарастает чувство приближающейся опасности. Гул. Слепота. Жажда. Страх. Металл…

– Тебе точно нет! – смеясь, подхватывал он. – Поверь, я-то знаю!

Наконец Илья вышел за дверь – красивый, высокий, ладный. Ее мужчина. Ее любимый мужчина. И это самое главное.

Я проснулась потная от ужаса и, вскочив, по пояс провалилась в воду. Пить. Нет, не тут. От резких движений поднялся серый ил, превратив воду в жидкую грязь. Гул. Сухость во рту. Жжение в глазах. Страх. Сон кончился, но ощущения остались. Надо уходить. Прямо сейчас. Как можно дальше. Как можно быстрее. Я побежала. Ноги вязли в илистом дне, я падала, вставала, на ходу откашливаясь от попавшей в легкие воды. Вокруг мелькали черно-белые расплывчатые пятна… Иногда по лицу и телу хлестали ветки, кто-то дергал за волосы, я обдиралась о колючки и просто стволы деревьев. Ужас вытеснил все мысли, я понимала лишь, что надо спасаться. Бежать! И я бежала, не в силах перебороть страх, даже не в состоянии понять, от чего или кого я бегу. Главное — уйти от опасности. Но чем быстрее я двигалась, тем сильнее становился страх, и от этого я опять ускоряла бег…

Держась за руки, они стали спускаться по старой мраморной лестнице с кое-где отколовшимися ступеньками, устланной синей ковровой дорожкой. Отполированные тысячами рук мраморные перила, картины с видами города и канала с гондолами – все как положено, старина и ее имитация. За дубовой резной темной стойкой лобби стоял молодой чернокожий мужчина с золотой серьгой в ухе. Вид у него был высокомерный и неприступный. Перебирая какие-то документы, на них он и не взглянул.

– Вот так, – усмехнулся Илья. – Вот такой сервис! Ну где ты видела такое пренебрежение?

Внезапно окружающий мир, переливающийся ранее всеми оттенками серого цвета, резко окрасился, как будто с глаз упала туманная пелена. Гул тоже потихоньку начал стихать. Но даже когда большинство негативных ощущений пропало, я все еще продолжала бежать, настолько сильным оказался пережитый ужас. Зрение еще не восстановилось полностью, и вместо светло и темно серых, я теперь ориентировалась по зеленым и красно бурым пятнам. Наконец паника отступила. Отдышавшись, я огляделась. Болото. Или, точнее, что-то вроде мангровых зарослей. Внезапно вспомнила о своем имуществе. Так, кулон на шее, перстень на пальце, нож на поясе. Все при мне. Облегченно вздохнув, задумалась. А что если не только я поддалась панике, ведь по имеющимся у меня сведениям, группа, с которой меня поместили, превышает четыре сотни человек. И что, если у них с самого начала не четыре, как у меня, а все тридцать три или хотя бы двадцать две вещи, которые давали керели. Да не по одной, а по десятку и больше? А ведь эта ситуация несправедлива по отношению к людям. Как, впрочем и наличие счастливчиков, которым вместо двадцати двух, выдавалось по тридцать три типа вещей и взять они их могли больше в десять раз… Нет, я, конечно, и не подумала отказываться от выпавшей мне удачи, но разумом-то понимаю, что такое деление нечестно. Разве что керели хотели, чтобы общество расслоилось буквально в первые же дни. Впрочем, с них станется. Разделили же они людей на три вида, один из которых в процессе своего развития должен уничтожить остальные. Только один из трех видов останется в живых! Причем не мой. Вот и доверяй после этого их первоначальным словам, что мы де их наследники. Если бы мне совершенно случайно не пришла в голову идея спросить, а все ли люди наследники, а бы так и не узнала, что обречена на вымирание. Обидно. Хотя этим знанием, наверное, можно объяснить мой первый страх.

Ника промолчала – вот сервис уж точно ее волновал в последнюю очередь.

– Вот именно, нигде! – продолжал Илья. – Ни в Европе, ни уж тем более в Америке! Не говоря уже про Россию. А здесь, – он кивнул на чернокожего за стойкой, – запросто! И знаешь почему? Да потому что им всем давно осточертели туристы! Такой наплыв, такой нескончаемый ежедневный поток. Какой-то всемирный туристический потоп, круговорот – белые, черные, желтые, со всего света. Пятнадцать миллионов туристов за год, как тебе? Ну и зачем, скажи на милость, им запоминать лица временных постояльцев? Зачем быть внимательными и любезными? Зачем улыбаться? Они не боятся потерять работу – гостиницы тут на каждом шагу. Попросят из этой, пойдут в другую. Ты заметила, какое пренебрежение написано на его скорбном лице?

– Нет. А надо было?

Взвыв дурным голосом, я дернулась, свалившись в воду с воздушных корней дерева оттого, что крупная блестящая красная муха впилась в нежную кожу у уха. Отдышавшись и успокоившись, я почувствовала, что местная живность не теряла времени даром, и все мое тело покрылось отекшими болезненными дулями, как от ужалений пчел. А насекомые и не думали успокаиваться: надо мной гудел целый рой разнообразных мух, мошек и прочих кусачих тварей. Нет, из воды к ним не вылезу. Но мое решение тут же поколебал болезненный укол под коленку. Взобравшись обратно на корни, я поморщилась, увидев, как крупный серый жук с громким чпоком и тихим плеском свалился с моей кожи вниз, и остервенело почесала кровоточащую ранку. Надо как-то выбираться отсюда. Иначе меня заживо съедят. Но в какую сторону не глянь, везде тот же затопленный лес. Яростно отмахиваясь от насекомых, я полезла на дерево, надеясь хоть с него увидеть что-то новое. Мухи, покрывшие тело и разъедающие и без того саднящие болячки, здорово стимулировали, ведь не забравшись и не устроившись надежно, я даже не могла от них защищаться без риска сорваться. Мне казалось, что прошла вечность, прежде чем я добралась до вершины. Устроившись покрепче и всласть навоевавшись с насекомыми, я задумчиво почесала под коленкой. На месте укуса уже появлялась дуля. Н-да, а ситуация-то не из приятных… Очень скоро я обнаружила, что, во-первых, здесь вверху мух гораздо меньше, а, во-вторых, — дерево оказалось гораздо выше, чем я предполагала, глядя снизу. Снизу обзор здорово затрудняла густая листва, создавая даже легкий полумрак. А теперь в одиночных просветах вода поблескивала… как с высоты девятиэтажного дома, не ниже. Я покрепче ухватилась за ветки. Н-да и вершиной-то это назвать сложно, скорее ближе к центру кроны. Куда не глянь — зелень, сверху проглядывает небо, а снизу мрачно поблескивает черными бликами вода. Как я отсюда спускаться буду? Профессиональным древолазаньем никогда не занималась, а падать с такой высоты… брр!..

Илья махнул рукой и не ответил. Вышли на улицу под моросящий дождь. Илья поежился, поднял воротник куртки, посмотрел на серое, без малейшего просвета и надежды небо.

– Ну, рванули?

Кое-как справившись с зонтиком, Ника поспешила за ним, догнала:

Так, спокойно, у меня в вещах есть антиграв, только я не знаю, как им пользоваться. Информация по всем вещам должна храниться в кулоне, который на самом деле является ничем иным как компьютером. Но его тоже надо еще как-то включить. Повертев амулет в поисках выключателя и, разумеется, его не обнаружив, я принялась экспериментировать. Наконец попытки увенчались успехом, и перед моим взором появился слегка прозрачный голографический экран, а чуть ниже — такая же клавиатура, висящая в воздухе. Пока я соображала, что делать дальше, на экране включилась обучающая программа для начинающих пользователей, то есть меня. Уже через пару часов я знала где, что и как искать, вот только к виртуальной клавиатуре привыкнуть оказалось весьма сложно – я все время пыталась положить на нее кисти рук, к тому же пальцы, не ощущая сопротивления, постоянно проходили сквозь кнопки. Первым делом я настроила нож, чтобы он принимал удобную для меня форму при доставании из ножен и не резал свою хозяйку. Потом проверила кольцо-анализатор ядовитости и, только убедившись, что оно настроено на меня (интересно, зачем еще и индивидуальная настройка, ведь я и так заказала с переключением на все три вида?) перешла к инструкциям по антиграву. Оказалось, что управлять им можно как через компьютер, так и непосредственно. Второе для меня предпочтительней. Внимательно перечитав все материалы по кокону-флиграву (так правильно назывался антиграв) я отключила компьютер и покрепче ухватилась за ветки. Не хотелось бы случайно улететь в небеса, а, судя по описанию, такое вполне может случиться. После целой серии попыток, в результате которых я сильно прокачала мышцы груди и пресса и к тому же чуть не сломала ветку, на которой сидела, мне удалось облегчить свой вес в два раза. С облегчением потянувшись, я вновь почувствовала жажду. Оглядевшись и сорвав с дерева сочный крупный, размером с лопух, лист с толстым черешком прикоснулась к нему кольцом-анализатором. Камень окрасился в приятный желтый цвет, сигнализируя о безвредности растения. На вкус лист оказался слишком горьким и с плотной кожурой, зато очищенный черешок, хотя тоже немного горчил, но великолепно утолял жажду. Я долго сидела и с наслаждением обрывала листья, высасывая из черешков сок и сплевывая вниз жесткие не пережевывающиеся волокна. Наконец напившись, а заодно и несколько притупив голод, задумалась. Все-таки до уровня обезьяны я пока не доросла, чтобы по кронам деревьев скакать. А долго одними листьями не пропитаешься. Значит, надо спускаться и выбираться из этих зарослей пешком. Конечно, можно еще попробовать вылететь, но пока я не умею хорошо пользоваться флигравом, летать меня почему-то тянет только на маленькой высоте и над чем-то мягким. Поэтому снова придется терпеть укусы. Почесавшись, я прихлопнула очередную красную муху и автоматически слизнула ее с руки, пытаясь разглядеть в просветах листвы землю. Только бы чего покрупнее и поагрессивнее мух не попалось. Например, крокодилов. Или местных пираний. Прихлопнула следующее насекомое…

– Иди сюда, под зонт!

Он раздраженно отмахнулся, и Ника почувствовала себя виноватой.

На улице было пустынно. Редкие туристы, в основном японцы, в одинаковых желтых прорезиненных плащах и таких же смешных шляпках-панамках, нацепив на камеры и телефоны целлофановые пакеты или чехлы, с серьезными лицами продолжали снимать достопримечательности.

Заставив руку остановиться на полпути ко рту, я внимательно изучила как ее, так и маленький красный трупик. А ведь раньше я не наблюдала за собой привычки тянуть в рот убитых насекомых. Вряд ли она появилась ни с того ни с сего. Значит, ей должно найтись разумное объяснение. Внезапно все части головоломки встали на свои места, и я раздраженно хлопнула себя по лбу, убив сразу трех крупных мух. Ну конечно! Людей ведь три разных вида. С чего я вообще взяла, что я тот самый Homo sapiens, которым себя помню? Как раз логичней предположить иное. Да и вообще, если как следует подумать, становится ясно, что как раз представителей Homo sapiens здесь нет. В этом случае пришлось бы переделывать природу целой планеты, ведь наши тела ей знакомы, иначе откуда бы взялись болезни и паразиты человека, о которых я узнала от керел. Гораздо проще и удобнее изменить небольшую группу людей, приспособив ее под местную природу. Или… не изменять, а пересадить человеческий разум в другое тело, как иногда делают в фантастике. Я внимательно осмотрела себя. Странно. Сейчас, обратив на это внимание, я поняла, что моя стопа, выглядит слишком длинной и пальцы на ней тоже слишком длинные, как на руках и хорошо развитые, к тому же соединены тонкой кожистой перепонкой. Да и на руках пальцы где-то на треть длиннее, чем раньше. Однако хотя разумом я осознавала, что форма тела изменилась, для меня нынешней именно это его строение казалось естественным, а прошлое – измененным. Значит, керели не просто пересадили разум в другое тело, имеющее другие инстинкты, а еще и деформировали сам разум. Я принялась вспоминать свою прошлую жизнь и с ужасом поняла, что да, я помню факты, но эмоциональной окраски они не несут, как будто то, что произошло раньше — скучная книга или полузабытый сон. Но ведь я знаю, что эмоции должны присутствовать, я помню, что я что-то испытывала, и когда происходили события из воспоминаний, и когда они всплывали в памяти. Но что? Я заплакала от обиды, что керели забрали такую важную для меня эмоциональную часть жизни. Ненавижу керел!

Каналы были пусты – по-видимому, у гондольеров из-за паршивой погоды был выходной.

Город чудный, чресполосный —Суша, море по клочкам, —Безлошадный, бесколесныйГород – рознь всем городам!Пешеходу для прогулкиСотню мостиков сочтешь;Переулки, закоулки, —В их мытарствах пропадешь![2] —

Успокоившись и еще раз осмотрев свое тело, я занялась длинными — метра два и основательно запутанными волосами. Первые попытки обрезать большую часть из них потерпели неудачу, но, быстро вспомнив, что сама задала ножу такие настройки, я легко справилась с непокорными лохмами, оставшись с короткой кудрявой стрижкой. Не парикмахерская, конечно, прическа получилась (разве что там новая мода «тут отрезал, там отсек»), зато гораздо удобнее. Изучила отрезанный пук, похожий скорее на скопище грязных колтунов с застрявшими в них палочками и листьями. Сначала хотела его просто выбросить, но потом передумала. Из волос можно сделать леску, шнур, веревку, что-нибудь сплести… Если б еще была в этом специалистом. Но сейчас я и так в костюме Евы, неразумно выбрасывать то, что можно использовать. Поэтому я с тяжелым вздохом устроилась поудобнее, приготовившись распутывать срезанные волосы, с целью потом заплести их в пару тугих косичек, чтобы не запутались обратно. Это оказался адский труд. Я успела и листьев, точнее, черешков от листьев наестся раза четыре, не говоря уж о мухах (ладно уж, раз организм требует — только сначала убедилась, что они не ядовиты), и даже подремать в неудобном положении. К счастью, наступившая ночь была теплой. Наконец, в сотый раз пожалев, что я их не бросила, завязала получившие косы в кольцо, после чего перекинула через плечо. Пора.

вспомнила Ника и улыбнулась.



Да и магазины тоже были закрыты – светились лишь некоторые, в витринах которых переливались под яркой электрической подсветкой изделия из муранского стекла, главного бренда Венеции.

2 сутки.

Лесное болото — джунгли.

Илья шел размашисто и быстро, втянув голову в плечи. Шел отстраненно, словно Ники и не было рядом.

Последний раз перекусив, я полезла вниз. Благодаря тому, что еще вчера активировала флиграв, сильно уменьшив вес тела, спуск прошел очень легко. Уже не так легко, поскольку непривычно, а потому с многочисленными ошибками и падениями я начала перепрыгивать с воздушных корней одного дерева — на корни другого. Поскольку ближайшую к краю болота сторону я так и не смогла определить, то и отправилась на север (точнее туда, куда указывала стрелка виртуального компаса).

Заглянули в небольшой ресторанчик. Обрадованный хозяин бросился им навстречу. Еще бы – в зале они были одни. Было тепло, свет не включали. На темных панелях висели картинки с видами города – бесконечные гондолы, гондольеры с шестами в нарядных костюмах, Гранд-канал, мост Вздохов, площадь Сан-Марко, Дворец дожей, мост Риальто, церковь Санта-Мария-делла-Салюте – все то, что Ника тысячу раз видела на фотографиях и картинках, в журналах и на репродукциях. В музеях и в снах.

Они сели за столик.

Над водой кружились тучи мух, но мной они почему-то интересовались гораздо меньше, чем вчера. С одной стороны это очень радует, а с другой – с чего бы им так себя вести? Может погода собирается меняться? Я с опаской покосилась на темные кроны деревьев. Вчера стояла ясная жаркая погода, так что меняться она может только в одну сторону — ухудшаться. Либо станет еще жарче, либо резко похолодает, либо собирается дождь. Странно, на Земле мухи как раз становились злее перед дождем. Хотя еще можно предположить, что у этих насекомых четкая смена фаз развития и поведения и сейчас, например, время размножения. Приму пока эту версию и поспешу — вдруг через несколько часов они опять решат, что неплохо бы перекусить. Кстати мне и самой есть очень хочется. Но это подождет.

«Все хорошо, – подумала Ника. – Я здесь. Вернее, мы здесь! Вдвоем. И впереди целых пять дней. Просто куксимся из-за погоды. Приехали из слякотной противной московской зимы в зиму другую – сырую, дождливую, влажную. Но я тут, в этом волшебном, удивительном, необыкновенном городе. Сбылась мечта! Только почему так грустно и тоскливо? Наверное, я редкостная зануда и неблагодарная свинья».

К моему удивлению, на твердую почву я вышла достаточно быстро — уже через несколько часов и сразу же дезактивировала флиграв, чтобы мышцы не ослабли без тренировки. За это время насекомые не просто не возобновили охоту, а вообще потеряли ко мне интерес. А еще у меня свело живот от голода! Есть хочу! Поняв, что если буду затягивать с завтраком дольше, то просто не выдержу, я приступила к поискам пищи. Причем решила не ограничиваться растительными продуктами. Вспомнив об одном из способов питания в тропиках, я осторожно расковыряла отслаивающуюся кору первого же попавшегося поваленного дерева. Поиски были вознаграждены крупными, с палец и жирными беловатыми неядовитыми личинками. И как ни странно, собственный организм мне не пришлось перебарывать, видимо он посчитал живых шевелящихся личинок естественной пищей, поскольку никакого отторжения не вызвал ни их внешний вид, ни запах, ни даже шевеление на языке – только здоровый аппетит. Личинок оказалось великое множество – я не просто утолила голод, а хорошо наелась, а они все еще оставались. Значит с голоду, скорее всего, не пропаду.

Ника попыталась смахнуть тоску, но получилось плохо – печаль не отпускала, и она еле-еле, с большим трудом, сдерживала слезы.

После завтрака мне стало грустно. Как-то не так я представляла себе дикую жизнь в мечтах. Реальность давила своей реалистичностью. Например, в мечтах мой рацион состоял вовсе не из листьев и насекомых! С запозданием пришел страх. Незнакомый, дикий тропический лес чужого мира. Сколько хищников может поджидать за ближайшим деревом или на нем, или вон в той куче опавших листьев. А еще змеи и ядовитые насекомые! И болезни всякие. И люди, которые уничтожат мой вид… Так, не стоит зацикливаться на себе. Есть еще один вид, который керели запланировали для уничтожения. Значит надо найти и объединится с его представителями, ведь вместе легче бороться. Да и вообще найти людей не помешает. Я скептически посмотрела в сторону болота. Нет, туда меня не тянет. Поэтому остается надеяться, что люди есть и в других местах. Да и такое ли это счастье — люди?

Илья лениво, словно нехотя, изучал меню.

Через некоторое время я наткнулась на бурые с черными пятнышками фрукты размером с небольшой кабачок, рассыпанные по нескольким соткам лесной подстилки. Насыщенно сладкий с явным оттенком спирта и легким – ванили запах витал в воздухе. Камень анализатора окрасился в желтый цвет, позволяя попробовать новый потенциальный продукт питания. Я села на корточки и подняла один из фруктов с наименьшим количеством трещин, из которых выделялись блестящие капли розоватого сока. Корка оказалась настолько мягкой, что разъехалась в стороны под пальцами, являя на обозрение слизистую шоколадно-коричневую мякоть, пестрящую многочисленными беловатыми косточками. Пока я с сомнением осматривала содержимое, большая часть плода отвалилась под собственной тяжестью и с тихим шлепком упала обратно на землю. В результате удара мякоть окончательно вылезла, приобретя непрезентабельную форму коровьей лепешки. Подковырнув небольшой кусочек получившейся массы, я решилась продегустировать. На вкус что-то среднее между фиником, фигой и сильно перезревшим бананом. Немного забродивший, но этого и следовало ожидать. Наверное, там, откуда упали эти фрукты, есть более плотные и свежие. Разглядывая густые кроны деревьев и пытаясь понять, на каком из них растут такие плоды, я увлеклась, поэтому, услышав за спиной недовольное фырканье, резко подскочила от испуга и обернулась.

Хозяин стоял у стойки и нервно поглядывал на гостей.

Наконец Илья выбрал стейк по-флорентийски с печеным картофелем, сто пятьдесят коньяка и большую чашку эспрессо. А Нике почему-то есть расхотелось. Но, чтобы не раздражать Илью, заказала омлет, салат с помидорами и, конечно же, кофе. Хозяин обрадованно закивал и, приняв заказ, шустро побежал на кухню.

На меня с расстояния всего в несколько метров смотрел огромный рыжий кабан в холке достигающий, если не превышающий, мой рост. Вот и мясо пожаловало. У кабана, похоже, возникла аналогичная идея на мой счет. В устремившуюся ко мне тушу полетел перезрелый фрукт, а я рванула из положения сидя со спринтерской скоростью. За пару мгновений добежав до ближайшего дерева, полезла вверх по голому стволу, цепляясь за малейшие трещины в коре. Несколько раз едва не сорвавшись, успокоилась только достигнув первых ветвей. Отдышавшись и только сейчас уменьшив свой вес, посмотрела вниз. Нет, прошлый рекорд все-таки не побит, сегодня я забралась на высоту шестиэтажного дома. Устроившись на ветке поудобнее, принялась за изучение несостоявшегося шашлыка. Кабаны, а их оказалось шестеро, да еще и с целым выводком поросят, удовлетворились моим бегством и, совсем не обращая внимания на занятое мною дерево, с чавканьем и фырчаньем поедали фрукты. Включив компьютер, я принялась копаться в находящихся на диске файлах, экспериментировала с программами, посматривая то на кабанов, то на высокие кроны и с нетерпением ожидая, когда же эти животные уйдут. Они не спешили. Сначала доели фрукты. Потом покопались в лесной подстилке и почве, с аппетитом чем-то похрустывая. Сытно перекусив, взрослые улеглись отдыхать, а поросята с визгом затеяли игру в догонялки вокруг старших сородичей. Наконец, выспавшись, самый большой из кабанов лениво поднялся на ноги, шумно вздохнул и, потоптавшись на месте, неспешно отправился в путь. За ним подтянулись и остальные.

Они молчали. Опустив глаза, Илья нервно постукивал костяшками по столешнице. Это – Ника знала – означало крайнюю степень раздражения.

«Господи! Да я-то при чем? Нет, правда? Разве я виновата, что такая мерзкая погода? Что холодно и неуютно в номере? Что сотрудник за стойкой проявил к нам неуважение? Что Илье хочется только валяться в постели?» По щеке потекла слеза, и Ника, резко встав, отправилась в туалет. Увидит – будет еще хуже, непременно разразится скандал. Да и вообще она не права – да, виновата! А ведь он говорил, что зима в Венеции – полная гадость! Сыро и ветрено, дождливо и тоскливо. Одним словом – не сезон.

Подождав, пока они скроются из вида, я приступила к опасному процессу спуска. За это время я успела прийти к выводу, что на деревьях гораздо безопасней, чем внизу, но хотелось посмотреть, что выкапывали кабаны. Спустившись, отключила флиграв и приступила к изучению следов. Через некоторое время поиски увенчались успехом. У высоких, по грудь и выше, папоротников, в избытке растущих под покровом леса, на корнях имелись морщинистые клубневидные образования величиной с мой кулак. Я проанализировала выкопанный клубень на ядовитость. Съедобен. Под жесткой плохо отслаивающейся коркой оказалось сочная желтоватая мякоть со вкусом сырой, сильно перемороженной картошки. Я поморщилась. Возможно, если их сварить или испечь, вкус улучшится. Надо когда-нибудь поэкспериментировать. Хотя почему когда-нибудь? Но не успела я собрать более-менее сухого хвороста, как хлынул ливень. Или, скорее, он начался раньше, но только сейчас пробрался сквозь густую листву. Наверное, поэтому мухи и не кусались. Я спряталась в развилке корней одного из множества гигантских деревьев, но уже через полчаса оказалась вынуждена сменить укрытие, поскольку дождь оказался огромной силы, и вода быстро прибывала. Забравшись на те же корни, что раньше служили мне крышей, я прижалась к стволу, пытаясь поменьше попадать под холодные струи.

А Ника, кажется, впервые была так настойчива и спорила, не соглашалась: «Венеция – всегда Венеция, в любую погоду! Это моя мечта. Мечта всей, можно сказать, моей жизни. И мне наплевать на погоду! К тому же летом, – выдохнула она, – ты, как всегда, не сможешь. У тебя, как ты обычно говоришь, другие планы».

Крыть ему было нечем – все это была чистая правда. Лето Илья проводил с семьей. Ей доставались октябрь, ноябрь, март или апрель. Что ж, тоже неплохо.

Через некоторое время дождь несколько стих, а может быть, и вовсе прекратился, хотя с крон все еще капало. Несмотря на то, что воздух оставался теплым, столь долгий душ заморозил меня настолько, что я стучала зубами от холода. Поняв, что не только костер развести, а и просто найти сухое место на земле не представляется возможным, полезла на дерево, надеясь согреться движением, а заодно, если повезет, найти укрытие где-нибудь под толстой веткой. Замерзнув, я не только забыла активировать флиграв, но и потеряла бдительность, за что вскоре поплатилась, заметив довольно большую змею только, когда она раздраженно зашипела в ответ на мою попытку использовать ее в качестве опоры. Я замерла. Вскоре змея успокоилась и замолчала, вместо этого сначала обвившись вокруг моей руки, а потом даже частично свесившись на спину. Я висела неподвижно, надеясь, что рептилия просто проползет мимо. Но видимо замерзла не я одна и теперь змея, найдя теплую грелку в моем лице, уходить не собиралась. Шло время. От неподвижности и холода руки и ноги, а потом и шею стали сводить болезненные судороги. Но поскольку на малейшие движения рептилия отзывалась недовольным шипением, я не рискнула выбираться из-под нее, радуясь только тому, что, хотя то тут, то там тело сводит судорогами, пальцы, отчаянно вцепившиеся в кору дерева, самостоятельно разжиматься не собираются. Я уже успела припомнить всех змеиных родственников, мысленно приготовить добрую сотню блюд из непрошенной наездницы и так же мысленно (к счастью) много раз свалиться с дерева с разнообразными результатами, когда змея, наконец, соизволила сползти на одну из расположенных рядом ветвей, а потом отправилась по ней в дальнее путешествие.

Ника всхлипнула, посмотрела на себя в зеркало, умылась холодной водой и, надев на лицо улыбку, одернула свитер и пошла в зал.

Илья пил коньяк.

Облегченно вздохнув, я осторожно отцепила намертво приклеенные к дереву пальцы… и конечно же сорвалась. Затормозить удалось только через несколько метров, ободрав кожу на руках и сильно стукнувшись коленом. Кое-как добравшись до ближайшей ветки, изучила полученные травмы. Содранная кожа в принципе ерунда, особенно учитывая, что мухи до сих пор не проявляют ко мне интереса, а вот колено… Попробовав распрямить ногу, я поморщилась от боли. Приехали, как говорится. К счастью ветка, на которой я расположилась, оказалась достаточно толстой, чтобы удобно сидеть или даже лежать, свесив по бокам руки и ноги, что я и сделала. Ну что, налазилась, теперь довольна? Остается надеяться, что с ногой все не так серьезно. После нескольких попыток мне удалось активировать флиграв до такой степени, что вес снизился, наверное, раз в десять, и я закрыла глаза, решив отдохнуть. Сначала мне казалось, что поспать совсем не удастся, настолько сильно билось сердце, и каждый из многочисленных лесных шорохов заставлял напряженно прислушиваться. Но усталость сделала свое дело, и я быстро провалилась в глубокий сон.

– Вкусно? – миролюбиво улыбнулась Ника.



Илья кивнул. Еду принесли быстро, и по зальчику поплыл вкусный аромат свежежареного мяса.

Положив в рот первый кусок, Илья застонал от удовольствия.

3 сутки.

– Бо-же-ствен-но! – пропел он. – Это просто божественно! Тает во рту, легче мороженого!

Джунгли.

– Ну и отлично! – с облегчением выдохнула Ника и подумала: «Да он был просто голодный! А голодный мужик, знаете ли, совсем не подарок».

Пробуждение оказалось не из приятных. Тело затекло, живот сводило от голода, а когда я пошевелилась, обнаружила, что рядом пригрелись две небольшие змеи, которые с тихим шипением поспешили покинуть беспокойное лежбище. Растерев конечности, с удивлением отметила, что глубокие ссадины на руках практически полностью зажили. А вот колено продолжало болеть, хотя и потише. Интересно, сколько я проспала? Но голод заставил прервать размышления и заняться поисками пищи. Поскольку выбор у меня не велик, я решительно спустилась на землю, благо в облегченном состоянии эти оказалось не слишком сложно даже с плохо действующей ногой. Но вот ходить с малым весом совсем неудобно, что бы там не говорили по этому поводу. Поэтому, вырезав из подходящей хворостины что-то вроде костыля, я попробовала ослабить действие флиграва, чтобы вес составлял хотя бы половину нормального. Но вместо этого флиграв просто-напросто выключился. На попытку его включить обратно мышцы груди отзывались болезненными спазмами, а результат был нулевой. В конце концов я решила, что смогу передвигаться и так, а непокорной техникой займусь позже. Ну что стоило керелям сделать управление флигравом поудобнее?

Насытившись и выпив, Илья пришел в благостное настроение:

– Ну, малыш, теперь баиньки?

Завтрак составляли уже знакомые корнеплоды, крупные бурые с розовыми прожилками личинки, найденные в лесной подстилке и какие-то насекомые. Последние представляли собой нечто среднее между тараканами и саранчой коричневато-бежевого цвета, а в длину достигали половины кисти. Утолив голод, я побрела по лесу в поисках источника воды, чтобы попить, а заодно умыться и руки помыть. Колено ныло и стоило неосторожно поставить ногу, как ее простреливало сильной болью.

Ника покачала головой:

Наконец, добралась до ручья в неглубоком овраге, где и задержалась, тем более что по его берегам росли высокие кусты с крупными листьями по форме и цвету напоминающие листья кувшинки, но с темно красными прожилками, а по вкусу — огрубевшую капусту. Совсем молодые, небольшие и более светлые листья оказалась нежнее и мягче старых. Заодно я смыла с себя толстый слой грязи, облепивший тело в процессе добычи пищи, а также отцепила полтора десятка насосавшихся, но почему-то мертвых клещей. Отдохнув, побрела вдоль ручья вверх по течению в надежде найти родник.

– Я – нет. А ты как хочешь.

И снова почувствовала его раздражение.

Вскоре показались первые признаки цивилизации в виде небольшой запруды и вырытых в склоне ступенек, а также настила из веток для более удобного доступа к воде. Сердце сжалось от радости, что я все-таки нашла людей… и страха, что они где-то рядом. Ощущения чужого присутствия не замедлили оправдаться, материализовавшись в виде бородатого блондина с двумя ведрами, который ростом превышал меня на целую голову. Увидев меня, он махнул рукой куда-то в сторону зарослей кустов и почти сразу к нему присоединился рыжий мужчина с вилами. Тоже, кстати почти на голову выше меня.

Илья развел руками: дескать, хозяин барин. Но на его лице была гримаса недовольства. Молча вышли на улицу. Ника раскрыла зонт и замерла в растерянности. Погода и вправду была отвратительной, хуже и не придумаешь. Илья с ехидцей поинтересовался:

– Ну что? Не передумала?

— Привет, а где вещички? — почему-то меня насторожил как тон, так и сам смысл вопроса. В голову незамедлительно пришла идея, как скрыть правду, которой я незамедлительно воспользовалась.

Честно говоря, ей тут же захотелось в номер, под одеяло, покрепче прижаться к нему, блаженно закрыть глаза и слушать, как мелко барабанит дождь по стеклу, и, постепенно согреваясь, провалиться наконец в сладкий глубокий сон.

— В болоте утонули, — тяжело вздохнув, ответила я. Люди переглянулись, и блондин разочарованно сплюнул в сторону.

– Нет, не передумала, – твердо ответила она. – Валяться в номере, когда за окном Венеция? – И с плохо скрываемой обидой уточнила: – Ну что? До встречи?

— В общем так, сука. Сейчас ты или сдаешь свои жалкие шмотки в общак и идешь вкалывать или проваливаешь отсюда и дохнешь в лесу под кустом как шавка.

Он молча кивнул с равнодушным видом и огляделся.

Ничего себе нашла людей. Лучше бы не находила. Сердце забилось как бешеное, а колени непроизвольно слегка согнулись, приготовившись к быстрому старту в случае необходимости. Даже боль в поврежденной ноге немного отступила.

– Господи, ну что тебе так нравится? Посмотри вокруг: эта твоя дорогая Венеция – просто старая и облезлая кокотка, изо всех сил прикрывающая морщины и дряхлость. Что тебя так восхищает, убей, не пойму! Здесь все пахнет затхлостью и плесенью. Нет, если еще все это подсветить, может, и ничего. А так – извини. Шляться по городу под дождем и умиляться и восторгаться? – Не прощаясь, он развернулся и быстро пошел к гостинице.

— Я уже ухожу, — тихо, чуть не плача сказала я. Мужчины опять переглянулись, после чего рыжий махнул рукой.

Глядя ему вслед, Ника было заплакала, но взяла себя в руки и, отогнав обиду и грустные мысли, стряхнула зонт, огляделась и бодро направилась вперед.

— Да пусть проваливает, вещей все равно ни шиша нету, — потом добавил, обращаясь ко мне. — А ты мотай давай отсюда по быстрому, поняла? По быстрому, я сказал! — повысив голос он направился в мою сторону и я припустила во весь опор, до крови закусив губу от боли в поврежденной ноге. Отбежав на приличное расстояние, села, а точнее почти упала в заросли кустов и прислушалась. Погони не слышно. Видимо, они посчитали, что добыча слишком мала, чтобы ради нее тратить силы. А если бы они знали, что мои четыре (ну три, поскольку кокон-флиграв внутри меня) стоят тридцати трех счастливых, а еще и как будто по максимальному количеству набранных… Меня затрясло. От полученной нагрузки колено опухло и нога почти не подчинялась, превратившись в мертвый болезненный груз. Надо решать, что делать. Хотя чего решать? Найти укромное место и переждать, пока ко мне не вернется подвижность. Если вернется. С трудом встав, я медленно похромала дальше вверх по течению, тем более что убегала как раз в эту сторону. Хотелось уйти как можно дальше от той группы людей. Пару раз я делала привалы, чтобы отдохнуть и подкрепиться: один раз у поросшего мхом поваленного дерева с отслаивающейся корой и трухлявой древесиной, другой – у зарослей папоротника. Укрытия, которое я бы посчитала надежным, все не попадалось. Уже подумывая сильно снизить свои требования и прикорнуть у ближайшего дерева, я не заметила, что за мной следят и, шарахнувшись от прозвучавшего голоса, рухнула на землю, но тут же вскочила обратно (точнее с трудом поднялась, опираясь на костыль и сильно подволакивая правую ногу).

Она вышла с узкой, казалось бы, совсем незначительной улочки – хотя уже поняла: здесь они все узенькие и очень значительные – и вдруг, как по мановению волшебной палочки, оказалась на площади Святого Марка. Это было как в сказке, когда открывается потертая крышка старой шкатулки и ты, немножко робея, вместе с чудом все же ждешь подвоха. Робеешь и предвкушаешь. И еще – очень надеешься. И перед тобой открывается нечто такое, что на пару минут ты просто перестаешь дышать. Да что там – ты в оторопи, ты в недоумении: так бывает? Нет, ты сто раз все это видела на картинах, но сейчас… Сейчас ты стоишь здесь, на этих светлых камнях, выложенных аккуратной елочкой, и пытаешься осознать, что все это, между прочим, XIII век. Ты стоишь под этими арками-сводами, а перед тобой – чудо. Обыкновенное чудо. Ника не чувствовала, как по щекам катятся слезы, смешанные с дождем. Сколько времени она так простояла? Какая разница? Вернул ее к действительности чей-то крик, и, вздрогнув от неожиданности, она немного пришла в себя.

— Привет, — мужчина шагнул ко мне, но я снова шарахнулась, и он отступил, успокаивающе показывая пустые руки. — Ты ранена? Давай помогу добраться до лагеря, а то в лесу и пропасть недолго, — он вновь шагнул ко мне. Я не стала отступать, с тоской подумав, что в нынешнем состоянии убежать не получится, а демонстрировать возможности флиграва не хочется, тем более, что я у меня нет уверенности, что получится именно так, как я хочу. И что вообще что-нибудь получится.

— Спасибо, — кивнула я мужчине. Тоже мне доброхот нашелся. Да без него я бы чувствовала себя в гораздо большей безопасности.

Площадь была почти пустой – голубей, неотъемлемой части пейзажа, не было вовсе: не только люди, но и птицы попрятались от дождя. «Увидеть Венецию и умереть!» – перефразировала она слова классика. И правда, красивее этого города Ника ничего не видела. Высоко задирая голову, Ника шла по площади, разглядывая барельефы, фрески и мозаику, колонны святого Марка и Теодора, часовую башню, здания Старой и Новой прокурации, библиотеку, и вышла на пьяцетту – небольшую площадку у канала, предваряющую большую пьяццу. Ника постояла у воды, зеленой и мутноватой, вглядываясь в укрытую дымкой тумана базилику Санта-Мария-делла-Салюте.

— Меня зовут Дмитрием, — представился он, взяв меня под руку. — А тебя? — я неопределенно пожала плечами. Говорить свое имя не хотелось. Дальше все происходило как во сне. Как в кошмаре. Я поскользнулась на влажном склоне и покатилась в ручей, Дмитрий, пытаясь меня удержать, сам не устоял на ногах и упал сверху. В нос ударил странный легкий запах, от которого закружилась голова, и вокруг стало очень светло. Я увидела над собой расширяющиеся зрачки мужчины.

Золотая голубятня у воды,Ласковой и млеюще-зеленойЗаметает ветерок соленыйЧерных лодок узкие следы.<…>Как на древнем, выцветшем холсте,Стынет небо тускло-голубое,Но не тесно в этой теснотеИ не душно с сырости и зное[3].

Пару минут раздумывала, не окликнуть ли ей гондольера, но было так сыро и ветрено, что она не решилась.

— Что… Я… — он не успел договорить. Я с удивлением взирала на то, как непокорное тело с рычанием притягивает к себе Дмитрия. Потом сознание почти полностью покинуло меня и о том, что случилось между нами, у меня остались очень смутные, отрывчатые воспоминания. Что было дальше? Вроде бы он привел меня куда-то, и мы уединились в палатке. Пробуждение оказалось продолжением кошмара. Сладкий запах пищи вкупе в голодом во сне вылился… в кровавое пиршество наяву. Очнувшись, я обнаружила, что с урчанием жадно вгрызаюсь в руку спящего (ага и почему-то не дышащего) мужчину. С трудом взяв тело под контроль разума, в чем немало помог ужас от происходящего, я заставила себя убрать судорожно сжатые на шее Дмитрия пальцы. От запаха крови скрутило живот, что самое страшное — от голода. Слизнув густую солоноватую жидкость, я поняла, что вот-вот продолжу «кушать». Из последних сил удерживая себя под контролем, беспомощно огляделась и, увидев совсем рядом миску с уже знакомыми подбродившими фруктами, жадно набросилась на них. Утолив дикий неуправляемый голод, я, как в бреду, провалилась обратно в сон.

Холодный ветер от лагуны.Гондол безмолвные гроба.Я в эту ночь – больной и юный —Простерт у львиного столба[4].



У воды она окончательно продрогла и вернулась на площадь. Дождь усилился. Ника спряталась в галерее, под сводами у кафе «Флориан», не решаясь туда войти. Нет, испугали ее не цены, хотя были они, конечно, заоблачными. Но это нормально. Еще бы, посетители там бывали такие, что нечему удивляться: Гёте, Байрон, Казанова, Руссо, Хемингуэй, Модильяни, Стравинский и Бродский. Да и само кафе – место историческое. Его открыли в 1720 году, и оно стало первым местом, где могли собираться и женщины. Бальзак писал – она помнила почти дословно: «Флориан был и биржей, и театральным фойе, и читальным залом, и исповедальней, коммерсанты обсуждали в нем сделки, адвокаты вели дела своих клиентов, некоторые проводили в нем целый день и театралы забегали в кафе в антрактах представлений, даваемых в расположенном неподалеку театре «Ла Фениче». Она стояла, вспоминая строки Бродского: «Площадь пустынна, набережная безлюдна…»

4 сутки.

Джунгли — лесное болото — джунгли.

Все так. Сквозь пелену мелкой мороси Ника смотрела на площадь Сан-Марко, пока не почувствовала, что промокли ноги.



Конечно, промокли – а все желание пофорсить. Надо было надеть резиновые сапоги или боты, а она, дурочка, нацепила сапожки из тонкой кожи – стиляга. Ника быстро пошла к гостинице, но заплутала – бесконечные, узкие, похожие друг на друга улочки словно смеялись над ней и водили по кругу. Вымотавшись окончательно, она набрела на небольшое кафе, зашла, села у окна, заказала чай и каштановый торт – что это, интересно? Тут же под столом скинула мокрые сапожки, но все равно никак не могла согреться. «Не дай бог, заболею, – повторяла она, – вот это будет номер! Вот тогда-то и получу от Ильи по полной программе – что-что, а ерничать и подкалывать он умеет».

Я открыла глаза и долго лежала, глядя в матерчатый потолок палатки и не решаясь оглядеться. Очень хотелось, чтобы все произошедшее оказалось продуктом моей больной фантазии. Наконец решившись, я до боли закусила губу и заставила себя повернуть голову. Трупа не было. На всякий случай я посмотрела и в другую сторону и, убедившись, что мертвеца не наблюдается, бодро седа. Настроение резко исправилось: возможно, все же это только сон. По крайней мере, частично. Потянувшись и порадовавшись, что нога почти не болит, я вылезла из палатки. У горящего костра ели Дмитрий и незнакомая мне пара. Увидев меня, Дмитрий вскочил и, затянув меня обратно в палатку, достал футболку с длинными рукавами. Оглядел ее с двух сторон, приложил ко мне и, убедившись, что она доходит мне почти до колена, вручил мне. Судя по тому, что сам он был одет в такую же, мне она длинна в основном потому, что он почти на две головы выше меня. Я судорожно сжала ткань, не отрывая взгляда от багровых синяков на его шее и обширной повязки на левом плече. Все-таки не сон. К горлу поднялся противный ком, и я нервно сглотнула.

Водки в кафе не оказалось, и Ника заказала сто граммов коньяка. Залпом, как водку, выпила его, перехватив удивленный взгляд бармена, который спешно принес ей чай с куском торта. Коричневый торт был влажным, пропитанным чем-то чуть горьковатым и немного похожим на шоколадную коврижку, которую в далеком детстве часто пекла мама.

Выпив чаю, она наконец согрелась. Коньяк немного ударил в голову, и стало легко и свободно.

— Одевайся и присоединяйся к завтраку, — шепнул он, ободряюще сжав плечо здоровой рукой, после чего ушел к остальным. Что я натворила? Как так можно! Я ненавидела себя. Это неправильно! Я не могла, просто не могла так себя вести! Почему-то сразу вспомнились все странности моего поведения в этом мире. Раньше я и мух не ела. Поняв наконец, что происходит, я похолодела от ужаса. Из меня сделали монстра! Еще бы после этого мой вид не был обречен на вымирание, если в нем и остальные такие же озабоченные людоеды. Я рухнула на подушку, кусая ее, чтобы заглушить рыдания. Почему именно мне так «повезло»?! Я оплакивала судьбу и проклинала керелей, постепенно отдавая свое горе бездушному предмету. Потом долго лежала, неподвижно глядя в пустоту. Жить не хотелось. Хотя нет, очень даже хотелось. Постепенно отчаянье уходило, и его место занимала тихая ненависть. Ну что ж они хотели получить из меня монстра, они его и получат. Получат адскую тварь в лучшем виде! Вытерев слезы и быстро одевшись, я вылезла наружу.

Где-то запели колокола.

— Доброе утро, — я постаралась, чтобы кипевшая ярость не превратила улыбку в оскал.

Ника смотрела в окно и вспоминала:

— Доброе, — мне передали тарелку с кашей. Какими добрыми прикидываются. Наследнички чертовы, гуманисты проклятые.

Колоколов средневековыйПевучий зов, печаль времен,И счастье жизни, вечно новойИ о былом счастливый сон[5].

— Кстати, мы тут такой вопрос обсуждаем, — как бы ненароком сказал Дмитрий. — Где твои вещи? — я украдкой проверила и, убедившись, что все со мной, мысленно усмехнулась. Еще одни любители халявных вещичек. Обломается вам! Совесть почти перестала подавать голос.

«Все это глупость, – подумалось ей. – Моя бабская глупость. Не послушалась и поперлась в такую погоду! А Илья – разумный человек. Ну кто сегодня пойдет шляться по городу? Только умалишенные, верно. И злюсь я на себя, потому что сама виновата. И я еще обижаюсь. Все, домой, в номер. Быстро в душ, и к нему под бочок. Под самый любимый на свете бочок – и больше мне ничего не надо. Только бы не заболеть, господи! – повторяла она. – И только бы не заблудиться!»

Заблудилась, конечно. Снова ходила кругами и проклинала себя.

— В болоте утонули… почти все, — я всхлипнула, пытаясь заглушить истерический смех. — А те, что не утонули, злые дяди отобрали.

Норов, видите ли, проявила! Столько лет сидела тише мыши и не спорила. И вдруг на тебе! И кстати, почему? Не понимала сама. Уф, наконец родная гостиница! Нашла, слава богу.

— Надо попробовать вытащить те, что утонули, — я отрицательно помотала головой, протягивая тарелку за добавкой каши, и пояснила. — Слишком глубоко. Я сама чуть не утонула. Да еще и место найти трудно будет, я там так плутала, — подумав, что излишне пессимистический настрой вызовет подозрения, добавила. — Хотя можно попробовать, — и представив, как они копаются в грязи в поисках несуществующих вещей, злорадно улыбнулась.

Чернокожий красавец у стойки поднял на нее удивленные глаза: сумасшедшая русская! Прогулка в такую погоду! Смущенно, словно оправдываясь, Ника жалко улыбнулась и бросилась к лифту. Невыносимо хотелось под горячий душ и в постель.

— Не волнуйся, главное — место найти, — ободряюще кивнул Дмитрий. — Кстати, как ты себя чувствуешь? Как нога?

Илья лежал на кровати и смотрел телевизор. На экране довольно облезлый старый лев вяло терзал антилопу.

— Почти в порядке, вполне могу идти, — поняв, что мне выдается замечательная возможность проявить свою злобную натуру, заверила я.

Ника вздрогнула и поежилась: «Господи, ну как на это можно смотреть?» Нет, все-таки мужики странный народ. Странный и кровожадный».

— Тогда сразу после еды и отправимся, — с готовностью предложил старый знакомый. — Сначала вдвоем, поскольку еще надо место найти.

Илья повернул голову и, оглядев ее с головы до ног, ухмыльнулся:

— Ты уверен, что справишься? — поинтересовался другой мужчина. — Все-таки рука…

– Ну что, нагулялась? И как оно там? – кивнул на окно, по которому струились струйки дождя.

– Хорошо, – слишком бодро ответила Ника. – Все равно хорошо! Венеция, знаешь ли, прекрасна при любой погоде!

— Да все в порядке, — Дмитрий демонстративно помахал рукой, потом почти незаметно поморщился. — Я в норме.

– Ну да, – усмехнулся Илья. – Даже в раю бывают дождливые дни, как же, помню!

И я повела его искать «место», а точнее бродить по кочкам и воздушным корням деревьев, выискивая наиболее глубокие места и бормоча себе под нос «может тут», «это не то», «вроде я там ветку обломала, когда выбиралась» и тому подобное. Через некоторое время вообще замолчала, тем более что первоначальная ярость начала отступать. Создается впечатление, что весь мир, включая меня саму, настроен против меня. За что?

Она скинула мокрые сапоги, куртку, влажный свитер и брюки.

— Как тебя зовут все-таки? — спросил спутник. Увидев, что я не собираюсь отвечать, продолжил. — Ну хочешь, я сам угадаю? — я безразлично кивнула.

– Ну а как ты? Чем занимался?

Блаженно улыбаясь, Илья сладко зевнул и потянулся:

— Аня? Вера? Маша? Наташа?.. — я быстро перестала слушать его предположения. Стояла жара, а в болоте еще и туман, замечательно скрывая вновь навернувшиеся на глаза слезы. Снова проснулась совесть. А вдруг он хочет помочь мне бескорыстно, просто от доброты душевной, даже несмотря на то, что я его чуть не убила ночью? Хотя… какое там бескорыстно! Плавали, знаем. Я тяжело вздохнула. Выживать, а тем более жить одной… Не то, чтобы мне особенно нравятся человеческие группы, которые обычно представляют из себя ничто иное как глупую и жестокую толпу, но и мне хочется защиты, любви и крепкого мужского плеча, на которое всегда можно опереться. И детей тоже хочется. И семью. Хотя я и решила тщательно скрывать такие желания под маской синего чулка. Почему? Даже сейчас, лишившись чувственных воспоминаний, я понимала, что раньше, на Земле, меня слишком сильно била жизнь. Я разучилась верить людям. Разучилась их любить. А может, никогда и не умела? Не помню. Но теперь, в этом новом мире, где так мало нас, людей (а как ни грустно приходится признать, что я такой же человек) проснулись странные надежды. Да уж, плохой из меня получается монстр. Чуть что нюни распускает. Просчитались со мной керели. Эта мысль невольно вызвала злорадную улыбку.

– Я? Да у меня все отлично! Часик поспал, потом заказал кофе. Потом принял душ и вот – лежу и балдею!

Ника бросила короткий взгляд на экран: теперь антилопу терзала уже целая семья, мама-львица и пара «младенцев».

— О, ну наконец-то, хоть какое имя тебе подобрали, — неизвестно чему обрадовался Дмитрий. — А, ничего, тебе подходит, — я подозрительно на него покосилась.

– Ага, балдеешь. Понятно, есть отчего.

— Послушай, Пантера, — неуверенно сказал мой спутник через некоторое время. — Я хотел попросить прощения за то, что произошло вчера. Я сам не знаю, что на меня нашло тогда… все как в тумане было. Вообще-то, у меня нет привычки набрасываться на всех проходящих мимо симпатичных девушек. Извини, — я резко остановилась. Странно, разве не я была инициатором вчерашнего, будем уж называть вещи своими именами, грубого сексуального контакта? В душе проснулась дикая надежда. Хотя, если подумать, я тоже предпринимала активные действия. И не могу не признать, что мне понравилось. Значит то, необычное бредовое состояние завладело обоими? — Пантера, прости. Я действительно очень виноват. Воспользоваться твоей беспомощностью… Готов искупить свою вину чем угодно.

Побежала в душ, встала под горячую струю и замерла от счастья – господи, и чего выпендривалась? Здесь же так хорошо!

Вот как. Выходит, что жертвой жестоких шуток керелей оказался не только мой вид? Или? Я внимательно посмотрела на Дмитрия. Нет, у него и стопы нормальные и уши небольшие и округлые, в отличие от моих, крупных и заостренных. Не только мой. Что же я делаю? Какое право я имею мстить за свои обиды всему окружающему миру, в том числе тому, кто не причинил мне зла?

Заказала чаю с мятой, выпила и уснула. Сквозь сон слышала, что любимый по-прежнему смотрит телевизор. Правда, звук поубавил – ну и на этом спасибо.

— Все в порядке, — я тепло улыбнулась, почувствовав в нем родную душу. В конце концов, если первыми мне попались подонки, это вовсе не позволяет автоматически записывать в них всех остальных. Совесть замучила с новой силой, все-таки, сколько времени уже по болоту бродим. — Не находится. Ничего не находится, — представив, что Дмитрий может проявить упорство в поисках несуществующего «места захоронения», я чуть не завыла от чувства вины. — Мы тут в болоте утонем! И заблудимся! — признаться, что ли? Нет, я бы на его месте меня в ближайшем омуте утопила за такие дела. — Давай вернемся?

Проснулась, когда за окном было темно.

Илья уже спал.

— Ладно, идем обратно, в крайнем случае у нас вещи есть, не пропадем, — как-то подозрительно быстро, прямо-таки с готовностью согласился он, облегченно вздохнул и остервенело захлопал себя по лицу. Ну конечно! Его же тут заживо едят! Значит дело не в погоде, а во мне. Дмитрий промычал что-то неопределенное и чуть позже добавил, нервно оглянувшись. — Кстати, ты случайно не помнишь с какой стороны мы пришли? — я принялась лихорадочно вспоминать дорогу. Потом кивнула.

Ника потянулась к нему, осторожно прижалась лицом к его плечу, не решаясь прильнуть всем телом. Он чуть скривился, дернулся, как от щекотки, и перевернулся на другой бок. Ника тяжело вздохнула, легла на спину и стала смотреть в потолок.

— Кажется с этой, — я махнула рукой немного вбок. Точного пути я не знала, но сейчас главное из болота выбраться, а там разберемся.

Ну почему так грустно? Почему? Человеком Ника была ровным, без рефлексий. Переменами настроения не страдала. Ну и вообще считалось, что у нее прекрасный характер. Что это с ней? Да, погода сущее барахло. Да, она была не права. Но все равно за окном Венеция и они вместе, только вдвоем! Илюшка, родной и любимый, рядом – ну что еще надо?

Примерно через час мы вышли на твердую землю, но вот лагерь искали гораздо дольше. И, на мой взгляд, вышли к знакомым моему спутнику местам совершенно случайно. За это время у меня созрело решение. Нельзя так жить. Я буду бороться, буду воевать, но с керелями, а не с такими же их жертвами, как я. Не хочу жить во лжи, скрываясь и маскируясь. Заметив роскошные папоротниковые кусты, я остановилась и подозвала Дмитрия.

Спать, спать. А что еще делать?

— Вы знаете о местной картошке? — он недоуменно моргнул. — Вот, — я выкопала клубень и протянула ему. — Проверь, как он для тебя?

Проснулась она в следующий раз, оттого что услышала тихий, приглушенный разговор – его голос доносился из ванной. Осторожно, боясь, что заскрипит старый рассохшийся пол, подошла к двери – всего-то полтора шага. И замерла, превратившись в сплошное ухо.

— Спасибо, — улыбнулся он, проверив продукт кольцом-анализатором. — Ты что?.. — спросил с оттенком страха, когда я, стянув с себя грязную рубашку, сунула ее в руки мужчине. Я грустно улыбнулась.

— Я не пойду в лагерь.

Да, нехорошо. Да просто отвратительно, что уж тут! Ее воспитывали совсем иначе: Ника никогда не залезала к нему в телефон, не заглядывала в его ежедневник. Никогда, честное слово! Никогда не интересовалась подробностями его семейной жизни. Нет, кое-что, разумеется, знала: женат он пятнадцать лет, на одногруппнице, первая любовь. Через два года после свадьбы у них родился сын, через четыре родители построили им кооператив. Ну а дальше – гарнитур, автомобиль. Одним словом, семья. Жили по-разному, в том числе и материально, бывали и тяжелые времена.

— Но почему? Как ты одна? — я смутилась. С другой стороны нельзя начинать новую жизнь со лжи. Тем более что нога полностью прошла, так что в случае чего убегу.

Но он сумел сделать карьеру, создал на паях консалтинговую компанию, раскрутился и стал обеспеченным человеком. Все сам, все один, без чьей-либо помощи. Жить стало веселее – появились деньги.

— Я врала, — он вопросительно посмотрел мне в глаза. С трудом, но я заставила себя не отводить взгляд. — У меня никогда не было «утонувших» вещей. И никто меня не грабил. Я солгала, потому что думала, что вы хотите прибарахлиться за мой счет. Мне очень стыдно за свое поведение.

Про его жену знала только, что ее зовут Татьяной. Про сына чуть больше – мальчик Ваня, лентяй и обалдуй. Нормально, сейчас они все такие. Да, есть еще теща, Виолетта Леопольдовна. Как имечко, а? Леопольдовна занимается отпрыском, кажется, больше, чем мама. Мама типа работает – впечатление именно такое, именно типа. Три раза в неделю эта Татьяна в юридической компании товарища своего мужа консультирует граждан по вопросам разводов. И, скорее всего, особо не утруждается. Но это не наше дело, как говорится. Хотелось бы Нике одним глазком взглянуть на эту Таню, законную, так сказать? На этот вопрос ответить сложно. И да, и нет. Да, потому что любопытно. Нет, потому что страшновато. А вдруг этот юрисконсульт окажется писаной красавицей, а значит, шансов на то, что он в один прекрасный день с ней разведется, совсем нет?

Некоторое время он молчал. Потом улыбнулся и, наконец, залился веселым смехом. Я удивленно открыла рот, но, подумав, закрыла его обратно, так и не задав вопроса.

Говорил он тихо, и слышно было отвратительно. Но вдруг повысил голос:

— Так это же замечательно, — пояснил он причину своего веселья. — А то у меня, честно говоря, сложилось впечатление, что ты дурочка какая-то. А ты так здорово так всех вокруг носа обвела. У нас у самих уже трижды пытались отнять имущество, — добавил Дмитрий погрустнев. — Это страшно, когда люди так грызутся из-за материальных благ. Но это не причина уходить. У нас разумный народ, никто тебя винить не станет. Разве что за болото, — он ехидно подмигнул опухшим от укусов веком.

– Поезжай с бабушкой! Поезжай с бабушкой, я тебе сказал! Свинья ты, Иван! Мать неделю в больнице, а ты…

— Но это еще не все! — с болью воскликнула я. — Тогда, ночью… — Дмитрий от этих слов сник и с тяжелым вздохом отвел взгляд.

Ника отпрянула от двери. Выходит, его жена неделю в больнице, а он уехал с любовницей развлекаться, шляться по ресторанам, любоваться красотами, валяться в постели.

— Я понимаю.

Сердце часто забилось, и она, как учила мама, сделала три глубоких вдоха и выдоха. И немедленно юркнула в постель – спит она, спит, не просыпалась.

— Ничего ты не понимаешь! Я не о том. Во время акта я тоже ничего не соображала, поэтому не могу тебя винить! Но потом… Понимаешь, потом… я чуть тебя не съела, — я кивнула на забинтованное плечо. — Чуть не сожрала заживо.

Илья еще долго не выходил из ванной, и Ника почувствовала запах табака и очень удивилась: курить Илья бросил пару лет назад и теперь хватался за сигарету крайне редко, при очень сильном волнении.

Вышел, не глянув на нее, подошел к окну, стоял долго, минут десять, и наконец обернулся.

— О… — он тоже посмотрел на повязку. — А я думал, это случайно, в порыве страсти… или при самозащите, — как-то виновато добавил он.

Ника потянулась, делая вид, что просыпается.

— Не знаю, как так получилось, — мой голос задрожал. — Но, проснувшись от голода, я обнаружила, что ты не дышишь, а я тебя душу и грызу, — я отвернулась, понимая, что мне нет прощения. — Еле смогла остановиться и то только потому, что рядом фрукты оказались. Я думала, что убила тебя.

Открыла глаза и улыбнулась:

Он молчал. Через несколько минут я решительно вытерла слезы. Все, я призналась в своих грехах. Теперь можно уходить. Я встала.

— Подожди. Но ведь даже с этим, наверное, можно как-то бороться. Я не верю, что на Земле ты занималась людоедством.

– Привет.

— Не занималась, конечно. Но какое теперь это имеет значение, — не оборачиваясь, прошептала ближайшему дереву.

Дуться и обострять ситуацию не хотелось – ему и так сейчас невесело.

— Большое! Может тебе просто стоит брать еду в постель, чтобы всегда под рукой была. Все равно вместе легче. Вместе мы что-нибудь придумаем.

Илья молчал, внимательно разглядывая ее, напряженно о чем-то думая.

— Слишком большой риск. Я не хочу однажды обнаружить, что убила человека. Тем более друга. Поэтому пока не смогу справиться, лучше быть одной.

Или ей показалось?

Дмитрий не возразил. Я все-таки решила повернуться к нему лицом. Теперь, когда между нами не стало черных тайн, душе полегчало.

Наконец спросил:

— Теперь ты понимаешь, почему я не могу вернуться? — он грустно кивнул. — Вот такие вот дела. Я сильно тебя погрызла… тогда?

– Ну что, выспалась? Может, закажем ужин? Очень хочется есть.

Ника обрадованно закивала и стала внимательно изучать меню.

— Не очень, — он посмотрел на меня, потом шагнул и сжал здоровой рукой мне плечо. — Знаешь, ты все-таки возвращайся. Когда захочешь. Я тоже за последние дни сильно изменился и понимаю, что тебя нельзя винить в том, что от тебя не зависит. Мне иногда начинает казаться, что мы не наследники, а жертвы. Не благословленные продолжать род керел, а проклятые. Так что возвращайся. Да и еще, — он протянул мне футболку. Она тебе нужнее. Наверное, тебе все равно стоит зайти в лагерь, а то ты без вещей пропадешь. Рюкзак тебе соберем, — я осторожно отвела его руку.

Салат капрезе, прошутто, чиабатта и бутылка красного вина.

— Не надо. Ты и так сделал мне много хорошего. Это уже слишком. Если честно, я просто не хочу чувствовать себя обязанной. А так могу тешить себя мыслью, что никто ничего никому не должен. Так легче жить, без обязательств. Ведь неизвестно, встретимся ли мы еще когда-нибудь. А за меня не волнуйся. Я выживу.

Легко и изысканно.

Он подумал, а потом убрал футболку. Рассмеялся.

Перекусили, и Илья, молчаливый и раздраженный, опять включил телевизор.

— Жаль, что ты уходишь. Но ты права, лучше, когда никто никому ничего не должен. Спасибо, кстати за корнеплод, сами бы мы вряд ли его нашли. По крайней мере, не так быстро. Но ты помни, что всегда можешь вернуться. Всегда, понимаешь? Если честно, я надеюсь, что ты вернешься. Ты очень интересная девушка.

Ника уютно пристроилась у него на плече. Он чуть приобнял ее, но она видела, чувствовала, что он не здесь, далеко. Что же, все понятно, если дома такие дела. Но почему он уехал с ней в Венецию, а не остался в Москве?

Так и уснул, «безо всяких там домогательств», как грустно пошутила про себя Ника. Ей не спалось. Понятное дело – выспалась. И снова крутила все в голове – Илья не остался с больной женой. Уехал с любовницей. Сволочь? Ну, наверное, да. Впрочем, может, с женой не так все и страшно. Хотя вряд ли ложатся в больницу по пустякам.

— Ты мне тоже нравишься. Если бы не обстоятельства… Вы осторожней все-таки. Внизу по течению есть какая-то агрессивно настроенная группа. Так что вы следите за окружающей обстановкой. И знаешь, на всякий случай, опасайтесь таких, как я. Ну, прощай, — я улыбнулась Дмитрию.

Илья так любит ее? Так любит, что поехал с ней, а не остался, несмотря на проблемы, дома? Так любит и так дорожит, что боится ее огорчить, зная, как долго Ника мечтала об этой поездке? Нет, вряд ли – она хорошо его знает. Вряд ли он так боялся ее расстроить.

— Не прощай, а до свиданья, — поправил он меня. — Я надеюсь, что, все-таки, до свиданья. Ты тоже осторожней. Береги себя. И удачи.

Ведь отменялись же несколько раз поездки и рушились планы, когда были сложности на работе? Выходит, эта законная просто его мало волнует и ему на нее наплевать? Но он же живет с ней, не уходит! И все-таки она его жена, мать его сына. И человек в беде, в больнице. А он – здесь. С ней. С любовницей.

Так мы расстались, и я вновь осталась одна. Я шла, вдыхая влажный ночной воздух и чувствовала себя свободной. И спокойной. Впервые, после появления в этом мире. Раньше я все время ждала неприятных сюрпризов, теперь же, когда они выплыли наружу… Проходя мимо куста, сорвала капустный лист и помахала им лесу. Рассмеявшись, доверительно шепнула высоким кронам: «Теперь я знаю, что вы задумали. Теперь я еще поборюсь с вами, керели!» И кроны откликнулись мне счастливыми птичьими криками.

«Да какое мне до всего этого дело? – Ника попыталась уговорить себя саму. – Какое мне дело до этой Татьяны-юрисконсульта, этого мальчика Вани и этой, по всей видимости, совсем непростой Виолетты Леопольдовны? Я и они – две параллельные жизни, параллельные и не пересекающиеся! Конечно, мне его жалко. Настроение у него хуже некуда. Из-за болезни жены или из-за черствости сына? Ладно, проехали, – продолжала себя уговаривать она. – Это не мое дело. Я здесь, в Венеции! И Илья рядом со мной. Со мной, а не с ней, между прочим. И нечего думать о чужих людях».

Но почему она не ликует по этому поводу? И почему же ей стало еще тоскливее, еще муторнее? Почему на сердце так скребутся противные кошки?

Дождь моросил всю ночь без остановки. В пять утра она все же уснула. Проснулась от шума воды – Илья был в ванной.

Отойдя на приличное расстояние, я вернулась с небес на землю и приступила к поискам пищи. Почти сразу обнаружила, что вокруг ручья в изобилии встречаются бурые с зелеными пятнами хвостатые лягушки, самые крупные из которых размерами достигали моего кулака. Они оказались не просто съедобными, а очень вкусными: с нежным и слегка горьковатым мясом и двумя тонкими полосками жира по бокам брюшка. Ела я их прямо сырыми, поскольку боялась, что огонь горящего костра может привлечь людей. Да и что теперь капризничать? Уж лучше сырая лягушатина, чем сырая человечина. Как следует наевшись, а именно, когда ловить лягушек надоело, я устроилась на вечерний отдых у огромных корней дерева-гиганта и задумалась. С людьми встречаться не хочется, по крайней мере, пока не справлюсь со своими инстинктами. Как этого проще всего добиться? Можно попробовать уйти дальше в лес, но кто сказал, что там не проживают другие группы или хотя бы отдельные люди? Вообще интересно, по какому принципу керели «посеяли» нас на этой планете. Наверное, по какой-то схеме, но, поскольку я ее не знаю, не стоит и голову ломать. Лениво следя за передвижением по корню крупного длинноусого жука, я перебирала различные варианты. А ведь ситуация проще, чем мне представлялась. Вряд ли люди пойдут занимать верхний ярус леса, это не характерно для человеческой цивилизации. Значит можно одновременно быть и недалеко от них и вне пределов их достигаемости. Воодушевившись, я вскочила, но тут же вспомнила про выключенный флиграв и остановилась. Он подчиняться не желал, но я тоже проявляла упрямство, поскольку считала, что в облегченном состоянии падать не так больно, да и зацепиться легче. Положительно результата удалось добиться только через пару часов, заодно я выяснила, что антиграв может работать и наоборот, то есть увеличивать вес. Интересно… судя по инструкции его грузоподъемность составляет более полутонны… если их повернуть в другую сторону… ничего себе пресс получится. Надо обращаться с флигравом поосторожнее. Пока я боролась со сложной техникой, почти стемнело, если можно так назвать то, что лес приобрел другую, необычную расцветку. Интересно, я вижу в темноте, или ночи здесь такие светлые? Пожалев, что не расспросила Дмитрия о его впечатлениях, я приступила к сложному процессу подъема. Забравшись, выбрала ветку поудобнее и устроилась на ночлег.

Подскочила к окну: да, снова дождь. Свинцовое небо затянуто плотно, без щелочки просвета. Впрочем, по прогнозу было именно так. А Ника так надеялась, что метеорологи, как всегда, ошибутся!

Илья вышел из душа и улыбнулся. Слава богу!