Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

– А нет какого-нибудь заговора, чтобы полегче? Чтобы не очень сильная беда случилась? – спросила я Юлю, вернувшись из туалета.

– Нет. Это же проклятие. Можно не на болезнь, а сразу на смерть, – ответила она, продолжая рисовать своих одинаковых принцесс. – Хочешь узнать слова, чтобы заговорить на смерть?

– Нет, не хочу, – ответила я и ушла, хотя, если честно, очень хотела. Так, на всякий случай. Вдруг пригодится?

Тогда я так и не смогла проклясть тетю Катю. Я не очень верила в слова Юли, что часто судьба решает за людей, как и когда все случится, но не переставала об этом думать. Возможно, в случае с Люськой меня действительно судьба привела в тот день на кухню, но Митя точно не должен был пострадать. Судьба тут ни при чем. Или она тоже ошибается, выбирая для наказания не того человека. Может, и у высших сил случаются промахи? Даже в моем случае все было не так очевидно. На кухне я появлялась почти каждый день. И Люська всегда меня чем-нибудь шлепала, пусть не половником, но полотенцем по попе мне доставалось регулярно. Она могла шлепнуть по руке, дать ложкой по лбу. Так что, если подумать, половником по голове я могла получить намного раньше.

Юлю забрали в больницу. От нее остались только рисунки – целая стопка на столе. На всех листочках – принцессы. Но недоделанные. У одной не было волос, у другой платья. Принцессы без глаз или шеи. Будто Юля специально так рисовала, оставляя заметный дефект. Я собрала все Юлины рисунки и сложила в коробку из-под конструктора, где до этого прятала конфеты. Я надеялась, она вернется и обрадуется, что ее рисунки не выбросили. Я всегда обижалась, когда воспитательницы выбрасывали мои рисунки и поделки. Однажды я попыталась достать свой рисунок из мусорной корзины, но Елена Ивановна отобрала у меня лист и разорвала на мелкие кусочки.

Юлины рисунки я имела возможность сохранить. Я тогда не думала о данном ей обещании. Просто хотела, чтобы она вернулась и дорисовала принцесс.



В тот же день, когда Юлю положили в больницу, в аквариуме сдохли все рыбки. Они плавали брюшками вверх, и все боялись сказать об этом тете Кате. Рыбки умерли, потому что не было Мити, который их кормил. Стасик и Светка, взявшие на себя заботу о них, не смогли заменить Митю. Но Стасик сказал, что причина смерти рыбок не в Мите. Виноватой оказалась тетя Катя. Нянечка получила очередной выговор от заведующей за грязь и беспорядок в группе и наконец вернулась к своим прямым обязанностям. Тетя Катя перемыла с хлоркой не только полы и подоконники, столы и стулья, но и аквариум. Поэтому рыбки дружно сдохли. Светка горько плакала. Про хлорку догадаться было несложно – в группе стоял такой запах, что мы дышать не могли. У меня даже глаза начали слезиться. Ленка без конца кашляла. Вечером пришла Светкина бабушка и тут же побежала к заведующей. Светка продолжала оплакивать рыбок, а у нас от запаха хлорки уже глаза на лоб лезли. Заведующая пришла в группу, оценила обстановку и вышла. Светкина бабушка побежала следом. Я, если честно, надеялась, что тетя Катя исчезнет из нашей жизни без всякого заклинания с помощью Светкиной бабушки. Но тетя Катя вернулась.

Светка переключилась на заботу о черепахе. Но она так усердно натирала панцирь последнего выжившего питомца тряпкой, что я переживала, как бы Светка не затерла животное до смерти. Черепаха, надо признать, выглядела плохо. И стоило Светке приблизиться, как она тут же пряталась в панцирь. А мертвые рыбки так и плавали в соседнем аквариуме. Про них все взрослые забыли. Ну а мы молчали, не зная, как тетя Катя отреагирует на сообщение о том, что аквариум превратился в рыбное кладбище. Светка заболела и в садик не ходила, и ее бабушка, естественно, тоже. Так что оказалось некому избавить нас от ежедневного наблюдения за трупами гуппи, скалярий и меченосцев.

Глядя на аквариум, который источал запах похуже хлорки, я вспоминала Митю. Как он стучал пальцем по стеклу и рыбки подплывали к нему. Я пробовала так же стучать, но на меня рыбы не реагировали. Странно, но дохлые рыбы, как и болотная вонь, совершенно не беспокоили тетю Катю. Она ничего не замечала. Кажется, еще неделю мы изучали все стадии разложения милых аквариумных рыбок. И не могли впихнуть в себя жареную треску, которую будто специально чуть ли не каждый вечер давали на ужин. Ленку даже вырвало. И сколько бы это продолжалось – неизвестно. Если бы не новая Люська.

Я не знала, как зовут девушку, которую взяли на смену Люське. И боялась заходить на кухню, пока не вернулась из больницы тетя Света. Еду нам привозила нянечка из другой группы или сама тетя Катя. Сто раз я пожалела, что не подружилась с новой помощницей поварихи. Она оказалась смелой и доброй. Чем-то похожей на тетю Свету и полной противоположностью Люськи.

Помощница, привезя обед, не стала раскладывать еду по тарелкам, а бесцеремонно растолкала спящую тетю Катю и заявила строго:

– У вас в группе воняет! Вы что, совсем уже? Не чувствуете?

Тетя Катя, положив под язык таблетку, смотрела на девушку, которая над ней склонилась и кричала ей чуть ли не в ухо. Наверное, нянечка не помнила, что Люськи уже нет, а есть новая девушка.

– Ты кто такая? – строго спросила тетя Катя.

– Кто надо! – не растерялась девушка. – У вас что, насморк? Вонь стоит! Дети же этим дышат!

– Твое какое дело? – рявкнула тетя Катя.

Но новая Люська подошла к аквариуму и уставилась в ужасе на наше кладбище.

– Ну вы даете! – сказала она. – Совсем уже! А вы что? Сказать не могли? – обратилась девушка к нам, детям.

Мы, естественно, молчали.

Новая Люська взяла аквариум и потащила его в ванную. Тетя Катя пошла за ней.

– Не, ну вы нормальная вообще? – орала девушка. – Сколько у вас это тухнет?

– Я думала, из туалета воняет. Что трубы опять засорились, – сказала в свое оправдание тетя Катя.

– Ага, трубы, конечно! Давайте мойте! И туалет! Вон, даже раковина у вас грязная! Развели тут срач. Я пойду детей кормить, – велела новая помощница поварихи.

Как ни странно, тетя Катя подчинилась без возражений.

– А тут кто жил? – Новая Люська рассматривала аквариум, в котором жила черепаха. – Дети, кто жил в этом аквариуме?

– Черепаха, – ответил Стасик.

– Черепаха тоже умерла, и вы боялись сказать? – рассердилась новая Люська. – Ну как же так можно?

Она взяла и этот аквариум и потащила в ванную. Мы все слышали, как помощница орала на тетю Катю, которая «засрала» группу.

Я была равнодушна к черепахам, поэтому не сразу заметила, что и второй аквариум пустует.

– А где черепаха? – спросила я у Стасика.

– Светка ее домой хотела забрать, – ответил он.

Я подошла к Светкиному шкафчику и открыла. На верхней полке лежала черепаха. Я потрогала панцирь, но черепаха не вылезла. Я еще раз ткнула панцирь в той стороне, где вроде бы должна находиться голова, но черепаха не отреагировала. Видимо, сдохла, как и рыбки.

– У Светки в шкафчике черепаха. Дохлая, – сообщила я Стасику. – Наверное, она хотела домой ее унести, но не успела, потому что заболела. И что теперь делать? Если черепаху найдут, Светку накажут за то, что она ее в шкафчик положила. Может, забрать и выбросить на помойку?

– Лучше похоронить. Она же была живая, а живых хоронят, а не выбрасывают, как мусор, – сказал Стасик.

Мы со Стасиком похоронили черепаху за верандой. Сверху я положила несколько камней и веток, чтобы не забыть точное место. Так за детской верандой у нас образовалось свое собственное кладбище.

Оба аквариума перенесли в кладовку. Я подходила к пустующей тумбочке и думала о том, что Мити нет. Он никогда не узнает, что его рыбки и черепаха сдохли. Но и плохо, что его нет, тогда бы никто не умер. Я не жалела ни рыбок, ни черепаху. Я скучала по Мите. Да, у меня был друг – Стасик, но он никогда не смеялся просто так, без видимой причины, не умел придумывать истории и никогда не смог бы сделать так, как однажды сделал Митя.

Это произошло еще до того, как меня стали подкармливать тетя Света и тетя Роза. Мне было плохо, в животе урчало так, что я только эти звуки и слышала. Из-за голода у меня болела голова, и я чувствовала слабость, будто из меня выкачали все силы. Я еле ходила и с трудом сдерживала слезы. Плакать хотелось по любому поводу. Мама тогда часто задерживалась допоздна на работе, и об ужине я могла только мечтать. Мама приходила, когда я уже лежала в кровати и должна была спать. Но я не могла из-за саднящего чувства голода. Я все время хотела есть. Думала только о еде. Мама видела, что в холодильнике пусто, но у нее были проблемы на работе, и она даже в магазин не успевала зайти. Я долго держалась, честно. Сколько могла. Но голод оказался сильнее моей силы воли, и я начала воровать хлеб во время завтраков, обедов и ужинов в садике. Елена Ивановна выдавала нам по куску, но хлеб ели не все и на общей тарелке всегда что-то оставалось. Эти кусочки я и стала забирать. Прятала в карман куртки, чтобы пожевать на улице. Или оставляла в шкафчике, а потом забирала домой. Я тайком грызла корочку на прогулке, когда ко мне подошел Митя и спокойно забрал у меня хлеб. Я остолбенела – не ожидала, что кто-то заберет мою горбушку. Тем более Митя. Он вообще никогда не ел хлеба, я видела. Митя улыбнулся, взял меня за руку, поднял ее параллельно земле и раскрошил на рукав хлеб.

– Держи ровно, – велел он.

Я хотела спросить, не сошел ли он с ума, но стояла, вытянув руку, и ждала, что произойдет дальше. Тут же не пойми откуда появились птицы, сели мне на руку и начали клевать хлеб.

– Подними вторую руку, – велел Митя, и я послушалась.

Он докрошил остатки хлеба, стоял за моей спиной и держал мои руки, чтобы я не дергалась и птицам было удобнее клевать. Я чувствовала себя похожей на огородное пугало, которое не отпугивает, а привлекает птиц. И была совершенно счастлива. Такого острого счастья я еще не испытывала и в тот момент поняла, почему можно улыбаться просто так. Глядя на клюющих хлеб птиц. Этот момент удивительного спокойствия я запомнила. Остро, на всю жизнь. Как самое счастливое мгновение. Когда мне становилось страшно, больно или обидно, я закрывала глаза и вспоминала, как птицы садились мне на руки и клевали крошки. Потом, уже после ухода Мити из садика, я пыталась повторить этот трюк, но у меня не получилось. Птицы не прилетели. Наверное, Митя знал птичий язык или какой-то секрет. С Митей ушло мое счастье. Я не знала, смогу ли я еще когда-нибудь ощутить нечто подобное.



Несмотря на трупы рыбок в аквариуме, исчезнувшую черепаху, происшествие с Митей, скандал, который устроила заведующей Светкина бабушка, крики новой Люськи, тетя Катя как сидела на своем стуле, так и продолжала сидеть. Каждое утро, заходя в группу, я мечтала не увидеть ее на привычном месте, но дни шли, а нянечка все еще оставалась в роли нашей воспитательницы. Наверное, мы и вправду были какой-то проклятой группой, в которую никто не хотел идти работать. Мы стали детьми, которые никому не нужны – ни родителям, ни воспитателям. На нас махнули рукой. Никто не готовил нас к школе, все занятия были заброшены. Только Флора Лориковна не оставляла попыток хоть как-то нас образовывать. Мы не готовились к выпускному утреннику, не учили слова и не репетировали, как все остальные группы. Флора Лориковна рассказывала нам про композиторов, заставляла учить ноты, рисовать скрипичный и басовый ключи и ставила пластинки с записями музыкальных произведений. Флора Лориковна рассказывала нам про музыкальные жанры и даже разрешала подойти к инструменту и нажать на клавишу. Мы любили эти уроки, бежали в музыкальный класс раньше положенного времени и задерживались там при малейшей возможности. Больше никому до нас не было никакого дела. На прогулках мы тоже оставались предоставлены сами себе, без всякого пригляда. Удивительно, но никто не сломал себе руку или ногу, мы старались быть предельно аккуратными. Из страха. Если бы кто-то упал, тетя Катя этого даже не заметила бы. Но нет, оказалось, что не все равно не только Флоре Лориковне. Новая Люська стала опекать нашу группу. Привозя завтрак, она первым делом открывала окна и проветривала помещение. Она же отправляла нас мыть руки перед едой.

А потом случилось происшествие с Надей Кузнецовой, обычной девочкой, ничем не примечательной. Серой мышкой. Даже Стасик не всегда мог сказать, пришла она сегодня в сад или нет: он всегда всех пересчитывал. Вообще любил все считать – сколько столов в группе, сколько стульев. Стасик подсчитывал, сколько машин увидел по дороге, и запоминал номера. Он знал, сколько карандашей стоит в подставке на столе воспитательницы, сколько листов цветного картона у него осталось и сколько раз нужно провернуть карандаш в точилке, чтобы заточить его идеально. Так вот Стасик, который всегда мог сказать, сколько детей находилось в группе в прошлый четверг, иногда запинался – он не помнил, была в тот день Надя или нет.

Самым страшным проступком в садике считалось описаться. Елена Ивановна очень злилась и называла нас… Как она только нас не называла. Зассыха, ссыкуха, засранка. Для мальчиков у нее имелась другая угроза: «В следующий раз писюн оторву». Конечно, мы не всегда могли дотерпеть. И бегали за веранду, к забору, чтобы быстро справить нужду. Если Елена Ивановна это замечала, она обещала в следующий раз натянуть трусы на голову. Во время тихого часа многие не засыпали, чтобы случайно не описаться. Зинаида Петровна тоже злилась, если мы просились в туалет не тогда, когда положено. На меня она особенно злилась. Я так и не научилась ходить в туалет при всех, ведь там стояли унитазы без всяких загородок. Я стеснялась. У меня даже живот начинал болеть, когда я долго терпела, чтобы попасть в туалет позднее, когда в туалете никого не будет. Или бегала за веранду, где меня никто не видел. Но это хорошо, когда тепло, а зимой особо не набегаешься. Один раз я описалась во время прогулки, но не стала признаваться. Оставила мокрые вещи в шкафчике. Мама вечером меня отругала, но хотя бы Зинаида Петровна не заметила. Когда я стала помогать на кухне тете Свете, мне стало легче – я могла сходить во взрослый туалет. Тетя Света, заметив, что я первым делом несусь в туалет, рассмеялась: «Ты чего, компоту перепила?» Я старалась вообще не пить в садике, даже любимое какао.

Часть вторая

Но хуже, чем описаться, считалось сходить в садике «по-большому». Елена Ивановна кричала, что это нужно делать дома, а здесь она не обязана мыть за нами. Зинаида Петровна выговаривала: «Ты здесь не одна, надо о других думать. Опять придется проветривать после тебя». Так что естественные потребности мы старались справлять где угодно, только не в детском саду. Я уж точно. Но даже если случалось «происшествие» – кто-то обмочился в кровати, белье перестилали и клали под простыню пеленку. Да, могли наорать, но все знали, что все закончится публичной выдачей пеленки. Чтобы описавшемуся стало стыдно.

ПУТЬ НАВЕРХ

Надя никогда не писалась. Ни разу. Она, кажется, даже не кашляла и не сморкалась. А тут вдруг описалась. Никто бы и не заметил, если бы она не расплакалась и сама не призналась в случившемся. Можно было бы застелить кровать и сделать вид, что ничего не произошло. А потом еще пару дней поспать на влажной простыне. Обычно на третий день простыня просыхала, и о проступке напоминало только желтое пятно. Мы сами перестилали себе постель – снимали и несли в кладовку. Елена Ивановна завела это правило, хотя на пятидневке бельем занималась нянечка и в других группах дети не мучились, засовывая одеяло в пододеяльник. Но Елена Ивановна считала, что умение перестилать постель – наиважнейший жизненный навык, и требовала, чтобы мы справлялись с наволочками и простыней быстро, аккуратно, чтобы концы не торчали и покрывало лежало ровно. Стасику никак не удавалось засунуть подушку в наволочку, и Елена Ивановна его отчитывала: «Как же ты в армию пойдешь?» или «Вот окажешься в тюрьме, сразу меня вспомнишь!». Естественно, не только Стасик, но никто из мальчиков не хотел оказаться ни в армии, ни в тюрьме, чтобы и там вспоминать Елену Ивановну. Мы, девочки, обычно справлялись лучше, но Елена Ивановна все равно придиралась: «Кто ж тебя такую замуж возьмет?», «Вот свекровь увидит, как ты постель застилаешь, и жизни тебе не даст! Поздно будет учиться. Прогонит тебя свекровка ссаными тряпками». Так что и девочки не горели желанием идти замуж и встречаться со свекровью, которая лично мне казалась кем-то вроде Бабы-яги. Точного значения слова я не знала.

НЕМЕЦКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1918 ГОДА



Когда за нами присматривала тетя Катя, она вообще забыла про то, что белье нужно менять. Но мы настолько привыкли к режиму, что без напоминаний сами снимали грязное, шли в кладовку, складывали в аккуратные стопки и брали чистые комплекты. Поэтому я вообще не понимала, почему Надя расстроилась и пошла к тете Кате признаваться. Никто бы и не заметил, что она описалась. Всего-то делов – сложить простыню и засунуть в середину общей кучи. Да так все делали! Хотя бы по одному разу точно! На Надю вообще никто бы не подумал. Но она описалась, расплакалась и, видимо, от страха призналась в содеянном нянечке. Тетя Катя не стала ее ругать и обзывать. Она молча перестелила постель. Мы стояли, замерев. Такого еще никогда не случалось. Надю даже не отругали. Остаток дня тоже прошел спокойно – тетя Катя, кажется, не вспомнила о том, что Надя описалась. И пеленку ей не выдала. Я даже подумала, что нянечка все-таки может быть хорошей. Но на следующий день, когда мы ложились на тихий час, тетя Катя подошла к Наде и велела ей лечь не в кровать, а на пол. Кровати у нас стояли так близко друг к другу, что едва хватало места встать между ними. Надя не поняла, как можно лечь на пол. Да и мы не поняли. Замерли, не зная, чего ожидать. Тетя Катя спокойно повторила: «Будешь спать на полу».

Поражение в войне оказалось совершеннейшей неожиданностью для немцев. Странным образом до самых последних месяцев население Германии пребывало в уверенности, что войска кайзера побеждают.

Надя послушно легла на пол. И получилось, что она лежит под двумя кроватями.

Объявляя мобилизацию, Германия боялась вести войну на два фронта. Поэтому начальник германского Генерального штаба в 1891-1905 годах граф Альфред фон Шлиффен разработал план, который, казалось, гарантировал страну от необходимости сражаться со всеми врагами одновременно.

– А можно ей подушку и одеяло? – спросила я, не выдержав.

– Нельзя, – ответила тетя Катя. – А будешь ее защищать, тоже ляжешь на пол.

Сначала — быстрая победа на Западе. Граф Шлиффен исходил из того, что огромные просторы России, помноженные на неразвитость сети железных дорог, затянут процесс мобилизации русской армии на шесть недель. Поэтому в начале войны на Востоке достаточно держать небольшие силы прикрытия, сосредоточившись на сокрушении Франции. Чтобы обойти мощные приграничные укрепления, Шлиффен предложил нанести удар через нейтральную Бельгию, отрезать французской армии путь к отступлению и взять Париж. По расчетам немецких генштабистов, на полный разгром Франции должно было уйти сорок три дня. После этого Германия может заняться Россией.

Но, как все замечательные планы, и этот не выдержал столкновения с реальностью. Германии пришлось вести войну на два фронта. Тем не менее кайзеровская армия выигрывала едва ли не все битвы на протяжении почти четырех лет войны. Союзники стали одерживать победу только со второй половины июля 1918 года. А осенью 1918 года внезапно выяснилось, что германская армия устала и деморализована, а французы и англичане получили подкрепление — свежие канадские и австралийские части, артиллерию и танки. Вступление Соединенных Штатов в войну на стороне Антанты было для Германии последним ударом.

Конечно, никто не спал. Надя тихонько плакала, лежа под кроватями, и мы все слышали ее плач. Спала только тетя Катя. Даже храпела. На следующий день все повторилось, хотя мы надеялись, что Надя уже наказана и может спать в кровати. Но тетя Катя велела Наде опять ложиться на пол. Это казалось уже слишком. Даже Елена Ивановна не издевалась так, как нянечка. И Зинаида Петровна не смогла бы додуматься до такой изощренной пытки. Я не понимала, как нянечка, которая выглядела как добрая бабушка и должна была нас всех любить и защищать, может так наказывать. А еще я думала, что после истории с Митей ей хотя бы чуточку будет стыдно и она не станет издеваться над другими детьми. Но тетя Катя, видимо, забыла про Митю. Еще я вспоминала, какой тетя Катя была раньше, и не переставала удивляться переменам в ее поведении. Когда она работала нянечкой, я ее, если честно, не замечала. Тетя Катя тихо ходила, терла полы грязной тряпкой, но с нами, с детьми, никогда не общалась. Не здоровалась, не делала замечаний. Почему она так изменилась?

«Я помню первый немецкий отряд, который вошел в Минск в конце февраля 1918 года, — рассказывал Вацлав Сольский, член городского Совета рабочих и солдатских депутатов. — Шли солдаты в возрасте сорока — сорока пяти лет, усталые и плохо одетые. Они еле волочили ноги. В этот последний год войны немцев кормили настолько плохо, что они форменным образом голодали.

Когда тетя Катя уснула, я отдала Наде свою подушку, а Стасик – одеяло. На следующий день мы украли из кладовки два одеяла и сложили так, чтобы получился матрас. Надя все равно плакала. Мы уже не знали, чем ее порадовать. Еще через два дня мы все дружно просили тетю Катю разрешить Наде спать в кровати. Ведь она больше не писалась. Ни разу. И больше не будет. Но тетя Катя не разрешила. Мне кажется, она даже не поняла, о чем мы просим. Может, она и вовсе забыла о том, что придумала такое наказание для Нади? Оказалось, не забыла.

Я видел, что несколько солдат, сидевших на скамейке, не встали, когда к ним подошел офицер: явление в немецкой армии совершенно невозможное. Мне потом объяснили, что был особый приказ, разрешавший солдатам не вставать при разговоре с офицерами ввиду истощения».

Уже на следующий день тетя Катя вдруг проснулась во время тихого часа и зачем-то пошла нас проверять, хотя раньше так не делала. И, естественно, увидела, что Надя спит не на голом полу, а на одеяле, укрытая, да еще и на подушке. Поскольку без подушки была только я, а без одеяла лежал только Стасик, тетя Катя решила наказать нас троих. Она выставила нас в ванную комнату и открыла настежь окна. Мы были в одних трусах и майках. С каждой минутой становилось все холоднее. У меня уже зубы стучали. А Надя стала настолько бледной, что мне стало страшно. И если бы не Стасик, который велел нам прыгать на месте, двигать руками, ногами, приседать, то вообще бы умерли от холода. Надя хотела сесть, но Стасик ей не давал, заставляя двигаться. Я еще держалась, а Надя уже не могла. Тогда Стасик опять меня потряс. Все-таки он был удивительным мальчиком. Он подошел и велел нам встать «паровозиком». Я обняла сзади Надю, а Стасик обнял меня. И нам действительно стало теплее. Я сжимала Надю как можно крепче, а Стасик держал меня. Так мы и простояли, пока нас не вызволила новая Люська. Она принесла полдник и спросила, откуда так дует. Тетя Катя удивилась, неужели где-то окно открыто? Хорошо, что новая Люська догадалась заглянуть в ванную и обнаружить нас там. Надя уже еле на ногах стояла.

Но немецкие сообщения с фронта до октября утаивали правду и держали собственное население в неведении. После этого конец наступил так быстро, что лишь немногие немцы смогли свыкнуться с мыслью о поражении Германии.

– Вы что, совсем, что ли? Устроили тут гестапо! Я к заведующей пойду! И родителям этих детей сообщу, как вы над ними измываетесь! Сволочь! – орала новая Люська, добавляя много матерных слов. Но ее матерные слова казались мне тогда самыми красивыми на свете. Помощница тети Светы вытащила нас из ванной, сбегала в спальню, сдернула одеяла и замотала нас в них. Потом снова убежала и вернулась с бутылкой. Она стала растирать нас водкой. Терла, пока мы не покраснели. После чего потащила к заведующей, где предъявила в качестве доказательства и рассказала, где и в каком виде нас нашла. Мы, конечно, представляли страшное зрелище – осоловевшие от растирания, не ворочающие языком. Если бы мы не поддерживали Надю, она бы точно упала в обморок. Даже заведующая, кажется, испугалась и обещала разобраться. Новая Люська потащила нас на кухню, налила горячего чаю и заставила пить. Мне стало стыдно, что я так и не узнала ее имени и про себя продолжала называть ее новой Люськой.

– Как вас зовут? – спросила я.

Германия терпела поражение, и, как в России, здесь вспыхнула революция. Движущей силой были разочарованные люди в военной форме. Первыми восстали моряки на базе в Киле. Кайзер Вильгельм II, как и российский император Николай II годом раньше, находился в штабе армии. Вечером 8 ноября 1918 года в штаб поступила телеграмма от имперского канцлера принца Макса Баденского, который сообщал, что не сможет сдержать восстание, если кайзер не отречется. Но кайзер уже лег спать, и никто не посмел его разбудить.

– Что? А. Нина. Нина Ивановна.

– Спасибо, – промямлила я.

Утром кайзер вызвал к себе начальника Генерального штаба генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга и нового первого генерал-квартирмейстера (начальника оперативного управления) генерал-лейтенанта Вильгельма Грёнера. Кайзер ждал поддержки. Но генералы в один голос доложили кайзеру, что армия не способна сражаться и жаждет мира.

– А тебя как зовут? – спросила Нина.

За неделю до этого генерал Грёнер дал императорским приближенным совет, продиктованный отчаянием: пусть император отправится на фронт и в окопах сражается плечом к плечу со своими солдатами и, если такова будет воля Провидения, погибнет. Жертва императора, может быть, единственное, что спасет монархию.

– Рита.

Вильгельм II не внял совету своего генерала. Он отказался отречься и на личном поезде уехал в Голландию. На границе он покорно сдал свою саблю голландскому таможенному чиновнику.

– Так ты та самая Рита? – воскликнула радостно Нина. – А я голову сломала, про какую такую Риту мне тетя Света рассказывала! Я же должна была за тобой присмотреть! А ты даже не кухне не появилась ни разу! Тетя Света говорила, ты точно придешь!

– Я стеснялась. Думала, вы меня прогоните, – призналась я.

В Мюнхене баварский король обнаружил, что войска либо дезертировали, либо перешли на сторону восставших. Король Людвиг III, которому было семьдесят три года, бросив все, кроме коробки сигар, отправился в королевский гараж. Выяснилось, что его водитель исчез, прихватив весь запас бензина. В частном гараже короля снабдили машиной, но по пути она сошла с дороги и скатилась на картофельное поле. Царствование династии Виттельсбахов в Баварии закончилось. В течение нескольких дней все остальные немецкие короли и герцоги исчезли. Повсеместно власть переходила к Советам рабочих и солдатских депутатов.

– Вот еще глупости! Завтра же чтобы пришла. Я одна не справляюсь совсем. А тетя Света говорила, что ты хорошая помощница. И Филя по тебе скучает. Я ему еду приношу, так он не сразу к миске подходит. Боится. Ты ведь его кормила?

Надо сказать, что еще в 1917 году кайзер в немалой степени утратил контроль над страной, который перешел к военному командованию. В последние два года войны первый генерал-квартирмейстер генерал пехоты Эрих фон Людендорф, вместе с генерал-фельдмаршалом Паулем фон Гинденбургом руководивший военными действиями, превратился фактически в диктатора Германии. Власть кайзера была чисто символической, а генерал-фельдмаршал Гинденбург полностью доверял Людендорфу.

– Я.

В сентябре 1918 года министр иностранных дел Пауль фон Хинтце озабоченно сказал Людендорфу, что разумно было бы предпринять шаги в сторону демократизации страны. Это поможет договариваться с Антантой, которая побеждает. Entente cordiale — «Сердечное согласие», так называлось соглашение, заключенное в 1904 году между Францией и Англией. Через три года к ним присоединилась Россия. Генералу Людендорфу идея министра иностранных дел понравилась: он увидел в этом возможность свалить вину за поражение в войне на политиков.

– Вот и корми. Я больше кошек люблю.

– А тетя Света когда вернется? – спросила я.

Новое правительство сформировали 3 октября 1917 года из социал-демократов и либералов. Канцлером стал принц Макс Баденский, либерально настроенный аристократ. В первый же день он вынужден был заняться заключением мира: через германского посланника в Швейцарии отправил президенту Соединенных Штатов Вудро Вильсону телеграмму о готовности начать мирные переговоры на американских условиях. При этом немцам никто не сказал, что война проиграна. Когда выяснилось, что кайзеровская армия потерпела поражение, многие немцы пришли к выводу, что это предательство, что внутренние враги нанесли им удар в спину. Германия так и не поверила, что Антанта действительно добилась победы на поле боя, и презирала политиков, заключивших 11 ноября перемирие.

– Скоро. Обещала на следующей неделе.

Так родилась легенда о непобежденной, но преданной либеральными политиками немецкой армии. Никакая правда не может конкурировать с вымыслом, который всех устраивает. Особенно старались проигравшие войну генералы, это их больше всех устраивала версия о предательстве.

Я пила чай, испытывая чувство, которое трудно описать. Тетя Света, лежа в больнице, попросила новую Люську, то есть Нину Ивановну, присмотреть за мной. Значит, ей было не все равно. Она болела, не переставала думать обо мне и хотела меня защитить. Раньше никогда никто обо мне не думал. Даже мама. Она никогда никого не просила за мной приглядеть. Я плакала, но не чувствовала слез. Они просто лились по щекам, и я не пыталась их вытереть. Надя тоже плакала. Стасик молча пил чай.

После войны Эрих фон Людендорф беседовал с английским генералом Малькольмом и в самых резких выражениях обвинял правительство и немецкий народ, которые оставили его, Людендорфа, без поддержки:

– А вы тетю Свету откуда знаете? – спросила я, хлюпая.

— Немцы оказались недостойными заветов своих воинственных предков.

– Так она мой учитель, вторая мать, считай, – радостно объявила Нина Ивановна, вытирая слезы мне и Наде. – Тетя Света – наша соседка по лестничной площадке, всегда за мной приглядывала и в техникум отправила учиться. Сейчас вот сюда, к вам взяла. Без опыта работы. Поручилась за меня. Она мне больше чем мать. Моей-то на меня всегда наплевать было. Так я у тети Светы чуть ли не с рождения в квартире и паслась. После школы тоже к ней – она мне ключи оставляла. А если не у нее, то на улице бы валандалась. Не знаю, что бы из меня вышло без тети Светы. Не волнуйся, я к ней через день приезжаю в больницу. Все хорошо. Операция прошла нормально. Поправляется она быстро. Стоять ей подолгу будет нельзя, так на это я есть. И ты. Чтобы завтра пришла и помогла мне. Поняла?

Генерал Малькольм уточнил:

– Поняла. – Я наконец смогла улыбнуться. – А что с тетей Катей будет?

— Вы хотите сказать, генерал, что вам нанесли удар ножом в спину?

– Не волнуйся, я этого так не оставлю, – пообещала Нина. – Ей в психушке место, а она с детьми работает.

Людендорф был в восторге.

– На нее уже жаловались, не помогло, – сказала я.

— Совершенно верно! — воскликнул он. — Нам нанесли удар в спину, удар ножом в спину.

Вот тогда, чувствуя, как мне хорошо и спокойно, когда я поняла, что выживу, раз есть тетя Света, Нина, тетя Роза, я и произнесла заклятие на тетю Катю. Тихо сказала три раза так, как научила Юля. И мне даже не стало страшно. А еще лучше. Будто я наконец выдохнула.

Надя после стояния в ледяной ванной заболела и в садик не ходила. Мы со Стасиком, естественно, опять были здоровее всех здоровых. Я не знаю, рассказала ли Надя родителям, из-за чего все случилось. Но тетю Катю я с тех пор боялась, как боятся привидений, преступников и «черной руки», которая может задушить до смерти. От нянечки я шарахалась, даже если она просто ко мне подходила. Нет, она так и не ушла, хотя я продолжала на это надеяться.

Одновременно разрушилась и другая империя. 11 октября 1918 года император Австро-Венгрии Карл Габсбург объявил, что отказывается от участия в государственных делах Австрии и Венгрии. 17 октября Венгрия провозгласила независимость от Австрии. 3 ноября Австрия подписала соглашение о перемирии с Антантой. После падения Габсбургов в Вене сформировалось демократическое правительство. Министром иностранных дел стал Виктор Адлер, один из основателей и лидеров австрийской социал-демократической партии, основоположник «австромарксизма». Его сын Фридрих Адлер, физик по образованию, студенческий приятель великого физика Альберта Эйнштейна, осенью 1916 года застрелил премьер-министра Австро-Венгрии графа Карла Штюргка. Фридриха Адлера приговорили к смерти. В мае 1917 года в Москве солдаты и рабочие устроили демонстрацию протеста против приговора.

Я никогда не боялась смерти, высоты, глубины. После того случая в ванной ко мне вернулся страх темноты, хотя в ванной не было темно, наоборот, солнце нещадно светило в окна. Но страх темноты для меня оказался самым сильным и ужасным. Когда на пятидневке я стала верить в волшебный ночник, страх исчез, я не вспоминала о нем. Но теперь, после истории с ванной, мне опять до тошноты становилось страшно, едва наступал вечер. Я покрывалась липким потом и не могла двинуться с места. Как я доходила домой из садика, не помнила. Мама, которой я призналась, что боюсь темноты, сочла это «дуростью». Но страх усиливался. Я боялась заходить в темную комнату даже дома. Как-то мама случайно выключила свет, когда я была в ванной, и я чуть не умерла от ужаса. Нащупала ручку, открыла и, не выдержав, расплакалась. Мама сказала, что я слишком впечатлительная, и дала мне валерьянки. Но валерьянка не помогала. Я засыпала с включенным светом, а когда мама заходила и выключала лампу, тут же просыпалась. И еще долго не могла уснуть. Кажется, я тогда вообще перестала спать. Целыми днями ходила сонная. Даже Стасик заметил, что я стала ненормальная. Я ему призналась, что боюсь темноты и – особенно – засыпать в темноте. Раньше тоже такое бывало, но сейчас сильнее. Сам Стасик после того случая в ванной долго молчал. Ни с кем не разговаривал. Но поскольку я боролась с собственными проблемами, то не спросила, как Стасик пережил тот день. Кроме того, что он молчал почти все время, ничего не изменилось. Заговорить его заставило мое странное поведение.

«Флаги, плакаты, митинги, музыка, пение и остановка на целый день трамваев, а следовательно, и затяжка войны на столько же, — вспоминал очевидец. — Может быть, в момент этой демонстрации австрийские социалисты, находящиеся на фронте против нас, убили или искалечили несколько сотен или тысяч наших солдат… А ведь Адлера-то едва ли и казнят».

– Возьми в кровать фонарик, – посоветовал он.

Хороший совет, но откуда мне взять фонарик? Я попросила у мамы подарить мне фонарик, пусть самый маленький, на день рождения, про который, я, если честно, забыла.

Как в воду смотрел: свержение монархии освободило Фридриха Адлера.

– Зачем? – удивилась мама. – Я уже купила тебе сапоги.

А в Германии началась настоящая революция. Русская армия была в основном крестьянской, и солдаты рвались назад, к земле, которую надо было обрабатывать. Немецкая армия была в большей степени городской. Вернувшись домой, вчерашние солдаты не нашли работы из-за того, что война погубила экономику, и еще больше ожесточились.

Мама всегда была такой. Она покупала только нужные и полезные вещи, и я всегда заранее знала, что она мне подарит, потому что примеряла обновку. В Деда Мороза я никогда не верила, потому что Дед Мороз дарил мне колготки, варежки и шерстяные носки, а не заводную куклу и медведя, о которых я его просила. Свой день рождения я не любила.

4 ноября 1918 года портовый город Киль оказался во власти Совета рабочих и матросов. Повсюду появились красные флаги. У офицеров срывали погоны и отбирали оружие. Руководителем города стал социал-демократ Густав Носке. Его первый приказ — закрыть офицерское казино, офицеров кормить так же, как и рядовых солдат и матросов.

Все родители именинников приносили в сад угощение на всю группу – конфеты, иногда целый торт. Но моя мама всегда забывала купить хотя бы пакет обычных барбарисок, поэтому я никогда не принимала поздравления в группе. Поздравляли ведь только тех, кто приносил угощение. Мама не приходила ко мне рано утром, когда я проснусь, и не поздравляла с тем, что я родилась в этот прекрасный день. Подарок, заранее мне известный, она вручала вечером. Мы никогда не отмечали мой день рождения. Мама, впрочем, не отмечала и свой. Она считала, что это странный праздник.

5 ноября революция победила в Любеке, 6 ноября в Гамбурге, затем в Бремене, Ганновере, Лейпциге, Штутгарте и Мюнхене. В столице Баварии власть оказалась в руках Курта Эйснера, лидера независимых социал-демократов. Это был интеллигент маленького роста, в очках в металлической оправе и с бородой, по профессии музыкальный критик. Он жил и работал в Берлине, пока не оставил жену с пятью детьми и не переехал в Мюнхен к молодой журналистке.

Но именно в тот год я поняла, что такое настоящий день рождения. Стасик подошел ко мне утром и протянул что-то, завернутое в бумагу, в которой выдавали белье в химчистке.

– Что это? – спросила я.

До середины октября 1918 года Курт Эйснер сидел в тюрьме по обвинению в антивоенной агитации. Он вышел на свободу и сразу же оказался во главе демонстрации.

– Подарок.

В день, когда Австрия подписала соглашение о перемирии, Эйснер обратился к толпе с речью. Он требовал, чтобы и Бавария вышла из войны. Толпе так понравилась его речь, что через четыре дня Эйснер и его единомышленники подчинили себе весь Мюнхен. Бавария провозгласила себя республикой. Власть перешла к Совету рабочих и солдатских депутатов, который 11 ноября подписал соглашение о перемирии. Эйснер извлек из архива баварского министерства иностранных дел и предал гласности документы, свидетельствующие о виновности Германии в развязывании мировой войны.

Я развернула обертку и увидела фонарик.

9 ноября революция достигла Берлина, где началась всеобщая стачка.

– Он недостаточно мощный, но тебе хватит, – сказал мой друг.

– А ты? – Я чуть не плакала от счастья.

«День, которого Маркс и его друг Энгельс страстно ждали всю свою жизнь, — писал современник, — наступил. В столицу империи боевым строем вступает революция. Твердой, ритмической поступью рабочие батальоны из Шпандау и пролетарских окраин на севере и востоке Берлина движутся к центру города, твердыне императорской власти. За ними десятки тысяч. Они идут и идут».

– Я не боюсь темноты, мне страшно, когда высоко, – ответил Стасик.

Никто не сопротивлялся. Офицеры не протестовали. Они ощущали, что происходят перемены, которые им непонятны. Революция победила в Берлине без единого выстрела. Рабочие пришли к рейхстагу с требованием немедленного мира. С балкона к ним обратились лидеры социал-демократов Филипп Шейдеман и Фридрих Эберт, которые обещали немедленно выйти из войны и провозгласили Германскую республику.

Я целый день думала о том, как пронести фонарик домой. Для сохранности положила его в карман куртки, но боялась, что кто-нибудь увидит. Я бегала к своему шкафчику, проверяла, там ли фонарик, и перекладывала – то в сапог, то заматывала в шарфик.

Макс Баденский с облегчением передал пост канцлера Фридриху Эберту. Тот предложил принцу Максу принять на себя обязанности регента. Принц отказался — он уже был сыт политикой по горло. Эберт призвал созвать конституционную ассамблею, которая создаст основы демократической республики.

А в обед в группе неожиданно появились Нина и тетя Света. Нина везла на тележке здоровенный торт. Таких тортов я в жизни не видела. Тетя Света обняла меня и поцеловала. Все начали меня поздравлять. Нина разрезала торт, и каждому достался здоровенный кусок. Потом мы водили хоровод и пели «как на Ритины именины испекли мы каравай». Я впервые в жизни стояла в центре круга. Впервые в жизни у меня был настоящий праздник, с тортом и подарками. Тетя Света подарила мне новый фартук, такой красивый, что я не решалась его примерить. Нина подарила ленты для косичек, лучше которых я тоже не видела. А еще пришли с пятидневки воспитательницы Валентина Павловна и Наталья Сергеевна – они подарили настоящую куклу из кукольного театра и куклу для театра теней. Все это было так необычно, что я не знала, как реагировать.

Перед Берлинским дворцом выступал лидер левых социал-демократов Карл Либкнехт:

– Ты что, не рада? – спросила тетя Света.

— День революции наступил! Мы добились мира. Мы должны напрячь все силы, чтобы образовать правительство рабочих и солдат и создать новый государственный строй пролетариата, строй мира, счастья и свободы.

Я обрадовалась, как никогда, но ничего не могла объяснить. Я испытывала настолько сильные чувства, что просто не умела их выразить. Представьте себе человека, который ничего не ждет, и вдруг ему на голову обрушиваются давно загаданные желания, причем все сразу. Да, я была счастлива, но мне хотелось плакать. Ведь праздник устроили для меня не родные, а посторонние люди. Не мама. Получалось, что они любят меня больше, чем мама. А еще я была очень рада видеть тетю Свету. Радовалась больше, чем торту и хороводу. Мне очень сильно хотелось ее обнять, но я продолжала получать поздравления.

«Карл Либкнехт был самым популярным из молодых немецких социалистов, — вспоминала Анжелика Балабанова, видный деятель Коминтерна, — и вождем левого крыла партии. Карл не только выполнял любую работу и брал на себя любые обязанности, какие от него требовались, но он постоянно искал себе новой работы и деятельности. Он отличался страстным, беспокойным и бурным характером. Мне всегда казалось, что этому человеку не суждено умереть в своей постели».

Пришла тетя Роза и тоже с подарком – настоящими золотыми сережками.

Социал-демократы отменили цензуру, разрешили свободу собраний и союзов, объявили амнистию по политическим делам, пообещали восьмичасовой рабочий день, избирательное право для женщин, отделение церкви от государства. Но ноябрьская революция в Германии не была социалистической, это была буржуазная революция, и радикализм Либкнехта, возглавившего компартию, не соответствовал представлениям и желаниям большинства немцев.

– Это от нас с Филей, – сказала она.

Карл Либкнехт напрасно призывал берлинцев:

— Встань смелее на другую точку зрения и взгляни на мир иными глазами! Пока что ты смотришь на него как на неправильно повешенную картину.

– У меня уши не проколоты. – Я смотрела на эти замечательные, удивительные сережки и плакала. Наконец я смогла заплакать.

Новое немецкое правительство больше всего боялось левых радикалов, которые поднимали восстания от Силезии до Рурской области. Фридрих Эберт искал помощи у армии, хотел, чтобы солдаты подавили восстание. Но возвращающиеся с фронта войска не желали исполнять приказы. Выход нашел молодой майор Генерального штаба Курт фон Шляйхер. Он предложил поискать среди демобилизованных солдат и офицеров добровольцев, согласных наводить порядок и стрелять в толпу. Из них формировали «Фрайкорс», добровольческие корпуса.

– Ну, не беда. Проколешь, – улыбнулась тетя Роза.

Вербовали солдат, которые не хотели возвращаться к мирной жизни и не спешили разоружаться, оставшихся без дела и озлобленных офицеров и вчерашних студентов крайне правых убеждений. Со временем «добровольцы» начнут вступать в штурмовые отряды Гитлера. Они принесут с собой боевой опыт подавления революции, разгона демонстраций, пыток арестованных и расстрелов без суда и следствия.

– Я проколю! – тут же пообещала Нина.



– А вам они не нужны? – спросила я.

– Это я из своего колечка тебе сделала. У меня же нет внучки и уже не будет. Не судьба. А тебе память обо мне останется. Ну не лягу же я с кольцом в гроб! А ты будешь носить мой подарок и меня с Филей вспоминать.

СМЕРТЬ РОЗЫ И КАРЛА

– Мама не разрешит. Она спросит, откуда у меня сережки. – Я опять не смогла сдержать слез.

– Ну пусть ко мне зайдет в сторожку, я с ней сама поговорю, – ласково сказала тетя Роза.



В тот день я плакала, смеялась, снова плакала и снова смеялась. Я ела торт и радовалась, что все остальные дети в группе тоже едят мой торт. Мой, специальный. И лучше этого торта не было ни у Ленки, ни у Светки! Я бегала проверять, на месте ли фонарик, а потом трогала ленты, подаренные Ниной. Сережки я спрятала в колготках и большим пальцем чувствовала, что подарок при мне. Я не собиралась говорить маме про сережки, хотела их спрятать подальше, а потом, уже в школе, проколоть уши и носить. Я помнила кольцо тети Розы, которое она всегда носила на среднем пальце и не снимала. Очень красивое. У нее остался след от этого кольца. Я не думала, что кто-то сделает для меня то, что сделала тетя Роза, – откажется от любимого украшения. Как не предполагала, что тетя Света специально выйдет из больницы пораньше, чтобы испечь для меня настоящий торт. Я не знала, какой из подарков меня потряс больше. Подарок Стасика я считала лучшим. Ведь он отдал мне свой любимый фонарик. Я опять начинала плакать, потому что не знала, чем смогу всех отблагодарить, и переживала, что не заслуживаю такого внимания и любви.



Советы рабочих и солдатских депутатов не могли противостоять этим частным армиям.

Именно потому, что я весь день проходила в полуобморочном состоянии от восторга, я точно не знала, что случилось в тот день. Заведующая пришла уже вечером и спрашивала всех детей. Но я, наверное, впервые в жизни, отвечала честно – не знаю, не видела.

– Как же ты не видела? Где ты была? – спросила строго заведующая.

Мне опять пришлось соврать.

Когда правительство 4 января 1919 года сместило берлинского полицай-президента Эмиля Эйхгорна, это стало поводом для восстания. Эйхгорна, деятеля независимой социал-демократической партии, начальником столичной полиции назначил Берлинский Совет рабочих и солдатских депутатов. Он был своего рода символом ноябрьской революции. По призыву коммунистической партии, образованной из «Союза Спартака», сотни тысяч берлинских рабочих в знак протеста 5 января 1919 года вышли на улицы. Вечером они объявили правительство низложенным. Красную армию должен был возглавить Карл Либкнехт.

– Искала сапог. Потеряла в раздевалке. Мама бы меня убила за сапоги. Они новые, а других нет. Мама мне на день рождения их подарила, а я один потеряла. В первый же день. – Я говорила так уверенно, что сама удивилась.

Правительство приняло решение подавить восстание. Но кто возьмет на себя эту миссию? Вызвался депутат рейхстага и редактор партийной газеты Густав Носке, которого срочно вызвали в Берлин из портового Киля. Носке в юности осваивал ремесло корзинщика, в шестнадцать лет присоединился к социал-демократам.

Заведующая поверила. Она видела остатки торта на столе и наверняка ей сообщили, что сегодня у меня день рождения. Но она не знала, что новые сапоги меня вообще не волновали. Они, как всегда, оказались велики. Мама купила на вырост. Я еле доковыляла до садика. Прошлые сапоги мне давно жали, но я приспособилась – поджимала пальцы. А в новых пятка выскальзывала, и я не знала, как с этим справиться. Я бегала не искать якобы потерянный сапог, а проверять фонарик, ленточки. Еще я бегала к тете Розе, чтобы отнести ей и Филе торта. Но я честно не знала, что произошло в тот день, самый лучший день в моей жизни. В день моего рождения, который стал для меня очень счастливым. Настоящим детским праздником. Я готова была рассказать заведующей про то, каким вкусным был торт, как мы водили хороводы и как меня поздравляли всей группой. Я хотела рассказать ей про ленточки. Таких я не видела ни у одной из девочек, где только Нина их нашла? Нет, я не готова была рассказывать про сережки – подарок тети Розы. Но я при всем желании не могла рассказать ей про то, что случилось в тот день. И мне, если честно, было все равно. Тот день стал только моим. И ничто не могло сравниться с этим.

— Кто-то из нас должен же, наконец, взять на себя роль кровавого усмирителя, — холодно сказал Носке. — Я не боюсь ответственности.

Все рассказал Стасик. Пока я бегала между раздевалкой, сторожкой и группой, нянечка тетя Катя, которая в тот день вообще не подавала признаков жизни, умерла. Но никто не знал, когда именно старушка умерла, потому что она, как всегда, сидела на своем любимом стульчике и дремала. А мы ели торт, водили хороводы и веселились. Никто даже не обратил внимания на тетю Катю. Даже Нина, которая замечала все. Когда все обнаружилось? У Ленки Синицыной расплелась косичка, и она подошла к тете Кате, чтобы она ее переплела. Но тетя Катя не реагировала. Ленка обиделась и ушла. Потом к ней подходил Стасик, чтобы попросить точилку для карандашей. Но тетя Катя опять не ответила. На полдник накрывали я и Нина. Нина позвала тетю Катю, но та молчала. Нина фыркнула и ушла.

Войска под командованием военного министра 12 января пустили в ход артиллерию и овладели Берлином. Искали популярных лидеров левых социал-демократов Розу Люксембург и Карла Либкнехта. Вечером 15 января их выследили и доставили в штаб гвардейской стрелковой дивизии. После короткого допроса им сказали, что отправят в тюрьму Моабит.

А после ужина к тете Кате подошла тетя Света. Она сначала ее позвала, чтобы помогла с тарелками, но нянечка даже головы не повернула.

Когда Либкнехт вышел на улицу, солдат Отто Рунге дважды сильно ударил его по голове прикладом винтовки, затем его добили и сдали тело как неопознанный труп на станцию скорой помощи. Через несколько минут вывели Розу Люксембург. Рунге и ее ударил прикладом. Потерявшую сознание женщину втащили в автомобиль и выстрелом в голову покончили с ней. Тело сбросили в канал.

– Сама-то есть будешь? – спросила тетя Света, но нянечка ей не ответила.

В официальном сообщении говорилось, что обоих пришлось застрелить «при попытке к бегству». Со временем это станет популярной формулой.

Тетя Света подошла и тронула старуху за плечо. Та рухнула на пол мешком. Повариха выругалась, с трудом опустилась на колени и положила руку на шею нянечки. Потом опять выругалась.

В награду за усмирение Берлина Густав Носке был назначен военным министром.

– Дети, быстро зовите заведующую! – крикнула тетя Света. Но никто и с места не двинулся – добровольцев бежать к заведующей, которую все боялись, не нашлось.

«Когда я утром явился в министерство, — вспоминал Носке, — то нашел своих подчиненных совершенно подавленными этим происшествием. Я смотрел на это гораздо спокойнее… Кто-то должен был сделать безвредными этих нарушителей всеобщего покоя».

– Так, ты, бегом я сказала! – Тетя Света ткнула пальцем в Ленку.

Военный министр вошел в историю как «кровавая собака Носке».

– Всех детей из группы увести, – велела заведующая, когда увидела тетю Свету, склонившуюся над нянечкой.

Когда весть об убийстве Карла Либкнехта и Розы Люксембург пришла в Россию, на заседании Петроградского Совета прощальное слово произнес Лев Троцкий:

Но легко сказать – увести. Родители должны были прийти только через полчаса. Воспитательница другой группы чуть ли не пинками вывела нас на улицу, не дав доесть ужин. Мы слонялись на веранде – играть никто не хотел. Потом другая воспитательница отвела нас назад в помещение, и заведующая стала спрашивать, что случилось и когда тете Кате стало плохо. Любимый стул старухи пустовал.

«Мы получили официальное германское сообщение, которое изображает убийство Либкнехта и Люксембург как случайность, как уличное «недоразумение», объясненное недостаточной бдительностью караула перед лицом разъяренной толпы. Какой удар! Какое предательство!

Да, наша группа всегда считалась сложной и воспитатели у нас не задерживались, но в этот раз мы ничего не делали. Наоборот, вели себя идеально. Еще бы. После случаев с Митей и Надей.

Кровь Карла Либкнехта и Розы Люксембург вопиет. Эта кровь заставит заговорить мостовые Берлина, камни той самой Потсдамской площади, на которой Либкнехт первым поднял знамя восстания против войны и капитала. Днем раньше или позже на улицах Берлина будут из этих камней воздвигнуты баррикады. Восстание германского пролетариата еще впереди. Это была могучая рекогносцировка, глубокая разведка в лагерь противника. Несчастье в том, что в разведке пали два лучших военачальника. Это жестокий урон, но это не поражение. Битва еще впереди!»

Заведующая все время спрашивала: «Как вы могли не заметить, как такое возможно?» Но она спрашивала не у нас, а просто так. Обращая свои вопросы к потолку. Вряд ли она могла себе представить, что тетя Катя мертвая не очень отличалась от тети Кати живой. Если бы нянечка не упала со стула, никто бы не понял, что она уже умерла. Когда стали приходить родители, заведующая отводила их в сторону и что-то шептала. Родители кивали и охали. Я ушла домой сама, потому что мама за мной так и не пришла. Хотя я надеялась, что в мой день рождения она меня заберет. Я никогда не знала, когда мама придет за мной, а когда нет. И, сидя на качелях, загадывала – если не придет до того, как я досчитаю до двадцати, пойду домой сама. Если не придет до того, как качнусь десять раз, пойду сама. Я придумывала себе много причин дождаться маму. Но в большинстве случаев возвращалась домой одна. В тот день у меня был с собой фонарик, поэтому я чувствовала себя спокойно. Смерть тети Кати меня вообще не волновала. Я не испытала ни счастья, ни горя. Торт вызвал куда больше эмоций, чем нянечка, лежавшая мертвой, пока мы отмечали мой день рождения. Я дошла до дома, позвонила в дверь. Мама в халате смотрела телевизор и даже не собиралась за мной идти. Я пошла в свою комнату, залезла в кровать, накрылась одеялом и включила фонарик. Я уснула почти сразу же, но в последний момент успела выключить фонарик и спрятать его под матрас. Про тетю Катю я маме не рассказала. Как и про сапоги, которые были мне велики на два размера минимум. Как и про торт и сережки.

В реальности смерть двух пламенных политиков была тяжелым ударом для только что созданной компартии Германии и концом восстания.

Не знаю точно, когда я поняла, что тетя Катя умерла из-за меня. Совесть меня не мучила. Я вообще сначала не связала смерть тети Кати с произнесенным проклятием. Тем более что нас объединили с другой группой и времени подумать о произошедшем у меня не хватало. Но однажды меня как подбросило: это же я виновата в смерти тети Кати! Это же после моего заклятия она не проснулась.

Кто сегодня вспоминает Карла Либкнехта или Розу Люксембург? Кто ныне замолвит доброе слово за женщину, убитую 15 января 1919 года?

– Почему тетя Катя умерла? Как ты думаешь? – спросила я у Стасика.

Тот, кто и через семь десятилетий после смерти способен поднять людей на демонстрацию, этого заслуживает. Открытые выступления против коммунистического режима в Восточной Германии начались в 1988 году с уличного шествия под лозунгами из Розы Люксембург: «Свобода — это прежде всего свобода инакомыслия».

– Она была старой. Старики умирают, – ответил он.

Она предвидела, что произойдет в Советской России, когда утверждала: «Свобода лишь для сторонников правительства, лишь для членов одной партии — сколь бы многочисленными они ни были — это не свобода. Свобода всегда есть свобода для инакомыслящих. Не из-за фанатизма «справедливости», а потому, что от этой сути зависит все оживляющее, исцеляющее и очищающее действие политической свободы; оно прекращается, если «свобода» становится привилегией».

– Нина Ивановна, а почему тетя Катя умерла? – спросила я у помощницы тети Светы.

– Потому что была злобной и мерзкой. Умерла бы раньше, никто бы не заплакал. Издевалась над вами. Как вы только терпели, бедные? – хмыкнула Нина.

Но ГДР больше нет, нет и немецкого коммунистического движения, одним из лидеров которого в краткий миг после Первой мировой войны была Роза Люксембург. Ее исторический спор с Лениным о праве человека на свободу и при социализме, в котором они оба проиграли, закончен.

– А тетя Катя могла умереть от проклятия? – спросила я у тети Розы.

«Роза Люксембург, — писала одна из деятельниц Коминтерна Анжелика Балабанова, — принадлежала к тому поколению известных женщин, которым приходилось бороться с почти непреодолимыми препятствиями, чтобы добиться возможностей, которые мужчины того времени получали как нечто само собой разумеющееся. В то время, чтобы добиться интеллектуального признания, женщине требовались жажда знаний, много упорства и железная воля. Роза Люксембург обладала этими качествами в полной мере».

– Нет, ну ты точно дурочка с переулочка. Нашла кого жалеть. Да я бы ей сама глотку вот этим самым ножом перерезала, если бы в больнице не лежала. Мне уж рассказали, как она над вами измывалась. Да ее прирезать мало, надо было ее сварить! Проклятие! Тоже придумала сказку. Да скажи мне такое проклятие, я бы его каждый день по сто раз произносила! Вот ведь ребенок. Ее чуть до смерти не замучили, а она жалеет, переживает.

Во врагах у нее недостатка не было. Кто-то из них заплатил Отто Рунге шесть тысяч рейхсмарок, чтобы он раскроил неистовой революционерке череп. Товарищи по партии неустанно сокрушали ее в идеологических дискуссиях — до и после смерти. Если бы советская власть еще существовала, то по случаю ее юбилея на научной конференции в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС ангажированный на сей случай оратор перечислил бы множество ее ошибок и заблуждений. Российские коммунисты давно убедились в ее неправоте, прочитав знаменитый памфлет Розы о русской революции.

Ну и что мне оставалось? Только молчать, убеждая себя в том, что тетя Катя умерла по справедливости. Так ей и надо. Она это заслужила. Но покой я все же не обрела. Наконец, не выдержав груза и чувства вины, я спросила у мамы:

– Мам, а почему тетя Катя умерла?

Может быть, ее поминают в Польше, где она родилась?

– Кто такая тетя Катя? – удивилась мама.

Она принадлежала к основателям небольшой Социал-демократической партии Польши и Литвы, боровшейся с партией Юзефа Пилсудского. Большинство поляков жаждали национального самоопределения, то есть отделения от России. Роза Люксембург, напротив, желала единства польских и русских рабочих.

– Наша нянечка, которая замещала Зинаиду Петровну.

«Со всех сторон нации и малые этнические группы заявляют о своих правах на образование государств. Истлевшие трупы, исполненные стремления к возрождению, встают из столетних могил, и народы, не имевшие своей истории, не знавшие собственной государственности, исполнены стремления создать свое государство. На националистической горе Вальпургиева ночь», — некоторые ее фразы словно написаны сегодня.

– А кто такая Зинаида Петровна?

Роза Люксембург была невысокого мнения о праве народов на самоопределение: это «метафизическая формула, которая оставляет на усмотрение каждой нации решение этой проблемы». Роза стремилась прежде всего выяснить: полезна ли национальная независимость для самого народа, для его соседей и для социального прогресса? Есть ли экономические условия для возникновения нового государства?

Да, мама не знала, как зовут моих воспитателей. Наверное, она думала, что у нас до сих пор работает Елена Ивановна.

– Так кто умер? – переспросила мама.

На свете существуют тысячи языков, но меньше двухсот государств. Она опасалась средневековой анархии, к которой может вернуться Европа, если каждая этническая группа потребует создания собственного государства. Через семьдесят лет после смерти Люксембург, когда началась резня в югославских республиках, оказалось, что она была права.

– Тетя Катя. Она была старенькой, – ответила я.

Но кому ныне нужен интернационализм Розы Люксембург? Кто прислушается к коммунистической революционерке, к польской еврейке, безродной космополитке, считавшей, что каждый волен выбирать себе гражданство?

Мама не стала ничего спрашивать. Ей было неинтересно.

Я не знала, кто станет нашим следующим воспитателем, и не верила в то, что найдется хорошая добрая женщина на нашу проклятую группу. Но когда я пришла на следующий день в садик, чуть не упала прямо в раздевалке – нас встречала Зинаида Петровна. Подлизы Ленка Синицына и Светка Иванова кинулись к ней обниматься и стали кричать, как они соскучились и как хорошо, что она вернулась. И как без нее было плохо. А я разглядывала воспитательницу. Никаких особых изменений, если честно, не заметила. Зинаида Петровна как Зинаида Петровна. Она даже улыбалась и смеялась. Так что я решила, что про ребеночка, которого она потеряла, – вранье. Взрослые, кстати, врут чаще детей. Но им нельзя сказать, что они врут, это невежливо и неприлично, как говорила мне мама, а ребенку можно. Откуда я это знаю? Как-то я спросила маму, почему у меня нет папы. У всех есть, а у меня нет. Почему?

Последнее парадоксальное напоминание о Розе — строчки из дневника Йозефа Геббельса, изданного на русском языке. Геббельса издают, Люксембург — нет. Соратник Гитлера, будущий секретарь столичного горкома партии и министр народного просвещения и пропаганды национально-социалистической Германии, летом 1924 года прочитав «Письма Розы Люксембург из тюрьмы Карлу Либкнехту», записал в своем дневнике: «Похоже, идеалистка. Порой поразительна ее искренность, теплый, ласковый, дружеский тон… Во всяком случае, Роза страдала за свою идею, годами сидела за нее в тюрьме — наконец, умерла за нее. При наших размышлениях об этом забывать нельзя…»

– Считай, что он умер, – ответила мама.

– Ты врешь, – сказала я.

Можно подумать, что молодой Геббельс ей сочувствует. Но несложно представить, что бы он с нею сделал, если бы Роза Люксембург была жива, когда национальные социалисты пришли к власти…

А в Мюнхене сходная же судьба постигла Курта Эйснера. Его партия 12 января 1919 года проиграла выборы в Национальное собрание Баварии. Эйснер вовсе не был большевиком, каким его изображали. Потерепев поражение на выборах, он решил подать в отставку с поста министрапрезидента. 21 февраля 1919 года, когда он направлялся в ландтаг, чтобы объявить об этом, его прямо на улице выстрелом в голову убил молодой офицер рейхсвера граф Арко цу Валлей.

И мама меня наказала. Я сидела в своей комнате и не имела права из нее выходить. Но я же точно знала, что мама врет. Если она начинала ругаться и наказывать меня, значит, чувствовала себя виноватой, но ни за что бы в этом не призналась. А про отца точно наврала. Когда я спросила, почему у меня нет бабушки или дедушки, мама заплакала и весь вечер рассказывала мне про бабушку, которую я не помнила. Мамину маму. Она и вправду умерла, когда мама ходила беременной мной. Бабушка знала, что у нее должна родиться внучка, но не дожила до моего рождения. Мама говорила, что ее мама была доброй, самой лучшей, и ей ее очень не хватает. А дедушка, мамин папа, умер еще раньше. Мама даже их фотографии мне показывала. Где она маленькая, с мамой и папой. А фотографию моего папы никогда не показывала. И ничего про него никогда не рассказывала. Так что я сразу поняла – мама меня обманывает и злится, что я задаю такие вопросы. Я часто доставала альбом и рассматривала фотографии бабушки и дедушки – мама разрешала. Я думала, что почувствую хотя бы что-нибудь, но ничего не возникало. Эти люди, не очень красивые, даже страшные, казались мне совсем чужими. Я пыталась найти какое-то сходство – нос, или рот, или уши, но ничего не обнаруживала, хотя мама твердила, что у меня глаза моей бабушки. Значит, у меня такие же некрасивые и маленькие глазки, как у женщины с фотографии. Мама твердила, что подбородок у меня дедушкин, то есть ее отца, и, глядя на фото, я понимала, что и подбородок у меня некрасивый. Слишком выдающийся для девочки, а вовсе не волевой, как говорила мама. Мне достались маленькие глазки, широкий лоб и здоровенный подбородок. Интересно, что мне досталось от отца в таком случае? Возможно, характер. Мы с мамой были слишком разными. Я бы даже сказала, чужими.

Возможно, офицер сделал это потому, что его отказались принять в тайное националистическое общество «Туле» из-за матери-еврейки. И граф Арко хотел доказать, что он «храбрее их всех».

Фотографии моих предков меня только расстраивали. Я мечтала о том, чтобы мои бабушка и дедушка оказались другими. Красивыми, в нарядных, необычных одеждах. Чтобы бабушка позировала в шляпке с вуалью или смотрела в объектив так томно, что могла показаться роковой красавицей. А с фотографии на меня смотрела сидевшая на траве уставшая, мрачная женщина в халате. А рядом с ней сидел совершенно некрасивый мужчина в дурацкой майке. Мама же, когда смотрела на эти же фотографии, говорила, что ее родители были очень красивой парой. Кстати, свою маму я не считала привлекательной, хотя всем девочкам положено было говорить, что их мамы самые красивые. Мы и на открытках к Восьмому марта писали поздравление – «Самой красивой и самой любимой мамочке». Мою маму назвать красивой я не могла, как ни пыталась себя заставить. Даже когда она красила ресницы, губы и надевала парадное платье. Я уже научилась сравнивать ее с другими мамами. И каждый раз сравнение оказывалось не в пользу моей. Да та же Ленка, что уж говорить, была очень красивой девочкой. Очень похожей на маму. И в Светке проглядывалось обаяние и что-то особенное. Пухлые губы, голубые глаза. Ямочки на щеках. Тоже от мамы. А я была никакой.

Ответом на убийство Эйснера стал приход к власти в Мюнхене крайне левых, коммунистов и анархистов. Совет рабочих и солдатских депутатов 7 апреля провозгласил Баварию советской республикой. Под председательством бывшего эсера Евгения Левинэ, родившегося в России (он перебрался в Германию в 1908 году), коммунисты образовали из пятнадцати человек Комитет действия. Правительство бежало. Баварскую Красную армию возглавил Рудольф Эгльхофер. Вот комитет Левинэ действовал по-большевистски, расстреливал «врагов революции» и сильно напугал баварцев.

В Баварии Советы продержались дольше, чем в Берлине. Но в апреле 1919 года двадцать тысяч человек — федеральные силы, войска из Вюртемберга, Баварский добровольческий корпус полковника Франца Риттера фон Эппа и добровольческий корпус «Оберланд» — начали наступление и 1 мая взяли Мюнхен под полный контроль. Особой жестокостью отличалась так называемая бригада Эрхарда, одна из частных антикоммунистических армий. После окончания Первой мировой капитан-лейтенант Герман Эрхард собрал оставшихся без дела и озлобленных морских офицеров для уничтожения коммунистов.

Разглядывая семейный альбом, я не могла не заметить еще одной особенности. Мама, ее мама и папа, мои бабушка с дедушкой, на всех фотографиях выглядели худыми, поджарыми и достаточно высокими. Моя мама считалась выше среднего роста и поэтому всегда носила обувь без каблуков. А я пошла в другую породу, приземистую, с крупными ногами, внушительными икрами и запястьями. Когда я благодаря усилиям тети Светы и тети Розы начала хорошо питаться – прибавила в росте. Но у меня оставались крепкие ноги, внушительные плечи, выраженная попа, что маме во мне не нравилось. Может, поэтому она и не готовила ужины, рассчитывая на то, что я похудею и хотя бы немного стану походить на нее. Да, я не была похожа на свою маму. Ни капельки. Значит, все увесистое и крупное в моем теле мне досталось от отца. Которого я никогда не видела.

В марте 1919 года прусский министр народного просвещения обратился к учащейся молодежи с открытым письмом: «Добровольцы, вперед! Поток большевизма грозит прорвать на востоке наш защитный пограничный вал. Гидра анархии и гражданской войны поднимает голову внутри страны. Спаси свое отечество, немецкая молодежь! Вы должны помочь правительству поддержать порядок. Вступайте в добровольческие отряды! Защищайте культурное наследие своих предков, спасайте свое будущее! Помоги, немецкая молодежь!»

Зинаиду Петровну я совсем не ожидала увидеть. Когда она снова появилась в группе, я не успела подумать, почему именно так случилось. Все стало так, как раньше, – Зинаида Петрова драла нам головы расческой и мы снова стали лепить из пластилина и вырезать из цветной бумаги цветы. Я очень хотела с кем-нибудь поговорить про Зинаиду Петровну и во время прогулки подошла к Стасику. Он сидел и ничего не делал. Воспитательница не любила, когда мы просто так сидели и смотрели в одну точку.

Евгения Левинэ «добровольцы» расстреляли без суда. Он умер со словами:

– Ты станешь дебилом, – говорила она.

— Да здравствует мировая революция! Мы, коммунисты, сильнее смерти!

Я не хотела, чтобы воспитательница считала Стасика дебилом, хотя она и так была в этом уверена, поэтому подошла сделать вид, что мы играем.

Красные флаги исчезли. Бавария вошла в состав Веймарской республики, образованной Национальным собранием в Веймаре в феврале 1919 года.

– Почему она вернулась, не знаешь? – спросила я, вручая своему другу лопатку. Он взял лопатку и начал ковырять грязный песок. Я обрадовалась – это могло сойти за игру.

«Германская революция восемнадцатого года не была тщательно подготовленной и спланированной акцией, — считал Себастиан Хафнер, посвятивший революции книгу. — Она была всего лишь побочным продуктом военного поражения. Народ убедился в полной бездарности своих военных и политических вождей и изгнал их. И все они, начиная с кайзера, предпочитали исчезнуть тихо и незаметно. Власть буквально валялась на улице. Среди тех, кто ее подобрал, настоящих революционеров было немного, да и они не имели ясного представления о том, что и как они собираются делать. То, что практически всех перестреляли самое позднее через полгода после революции, свидетельствует не столько даже об их невезучести, сколько именно о бездарности».

– Я скоро уйду, – сказал Стасик.

В те ноябрьские дни 1918 года ефрейтор Гитлер, которому доктор Фостер вернул зрение, пытался устроиться в жизни. 10 ноября он узнал, что в Германии революция — кайзер Вильгельм II бежал. Повсеместно власть переходила к Советам рабочих и солдатских депутатов. Первая мировая война закончилась.

– Тебя раньше заберут? До тихого часа? Везет же.

«Я не выдержал, — писал Гитлер в «Майн кампф». — У меня все поплыло перед глазами. Я ощупью добрался до палаты, бросился на койку и зарылся горящей головой в одеяло и подушку. Со дня смерти матери до сих пор ни разу я не плакал… Когда газом выело мои глаза и можно было подумать, что я ослеп навеки, я на мгновение пал духом. Тогда я подчинился неизбежному и с тупой покорностью нес свою судьбу. Но теперь я не мог больше. Я заплакал. Личное горе отступило на задний план перед великим горем нашего отечества…»

– Нет, я совсем уйду. В другой сад. Насовсем.

19 ноября 1918 года Гитлера признали негодным к военной службе и выписали из лазарета. В Мюнхене он явился в казармы 7-й роты 1-го запасного батальона 2-го Баварского пехотного полка. Здесь власть принадлежала солдатскому совету, солдаты ходили с красными бантами. Бавария провозгласила себя республикой, у власти были социалисты.

Я сразу же забыла про Зинаиду Петровну, потому что не понимала, как Стасик может уйти. А как же я без него? С кем я останусь?

Гитлер и его товарищ Эрнст Шмидт вызвались нести караульную службу в лагере для военнопленных рядом с австрийской границей. Служба была несложной, потому что война закончилась и лагерь стремительно пустел — всех русских солдат отпускали на родину. Большую часть дня Гитлер и Шмидт сортировали старые противогазы.

– Почему? Что ты сделал?

– Меня забирает папа, – сказал Стасик.

– Как это забирает? – Поскольку у меня не было отца, я не понимала, как можно забрать ребенка.

Когда Гитлер вернулся в Мюнхен, власть перешла к ультралевым и анархистам. Полк, в котором служил Гитлер, поддержал революционеров. Гитлер ночевал в казарме, потому что у него не было денег на еду, а там его бесплатно кормили, как кавалера Железного креста первого класса. Он искал работу с помощью компании, которая трудоустраивала демобилизованных солдат. Гитлер хотел наняться почтальоном, но его не взяли на почту.

– Я буду жить с ним. В другом районе. И ходить в другой садик, – объяснил Стасик.

К тому же после расправы с левыми в Мюнхене и ефрейтор Адольф Гитлер едва не пострадал. Его часть принадлежала к баварской Красной армии, и его самого тоже задержали, но быстро освободили. Гитлеру предложили работу в комиссии по расследованию революционной деятельности в его собственном 2-м пехотном полку. Гитлер с удовольствием принял предложение.

– Ты хочешь отсюда уйти? Из-за Зинаиды Петровны? – все еще не понимала я.

Он работал на капитана Карла Майра, начальника отдела печати и информации 4-го военного округа. Гитлер доносил капитану Майру о ненадежных людях в военной форме и получал ежемесячную плату — сорок марок. Капитан Майр вспоминал впоследствии, что Гитлер напоминал «побитую собаку, которая нуждается в хозяине». Майр отправил его на курсы пропагандистов, чтобы он получил кое-какие политические знания и научился выступать.

– Мама хочет, чтобы я ушел. Из-за моего брата и отчима. Ей со мной тяжело.

Поражение Германии в Первой мировой войне разрушило привычную жизнь ефрейтора Адольфа Гитлера. Исчез дом, а домом для него была казарма, семьей — группа сослуживцев. Но одновременно революция, распад империи и хаос открыли перед ним путь наверх.

– А ты хочешь к папе?



– Не знаю. Я никогда с ним не жил. Я даже его не помню. То есть помню, конечно, но не очень. Это странно. Не знаю, как объяснить. Я вроде бы помнил, как он выглядит, как пахнет его одеколон, его рубашку помню. А вчера он приехал вечером, и я его не узнал. Совсем. Если бы мама не сказала, что папа приехал, я бы решил, что на кухне сидит посторонний мужчина. Разве так бывает?

ВЕРСАЛЬСКИЙ МИР



– У меня так же. Мама показывала мне фотографии бабушки и дедушки. Она говорит, что я на них очень похожа, а я совсем не похожа. Ничего не чувствую.

– А если бы мамы не было дома, а папа пришел? Тогда бы что было? Я бы его не узнал. Понимаешь? Я же помню все, практически все. Я запоминаю цифры. Как я мог забыть папу? Мой брат никого не запоминает. Если не видит бабушку пару дней, то уже ее не узнает. Но он маленький, а я нет. Почему я перестал запоминать? – Стасик был напуган. У него дрожал голос.

На Парижскую мирную конференцию побежденных не пригласили. Немецкая делегация у порога ожидала вердикта. Демократические перемены в Германии не смягчили сердца победителей. В декабре 1918 года британский премьер-министр Ллойд Джордж обещал «выжать из германского лимона все». Французы ненавидели немцев еще больше и желали получить компенсацию за военную разруху.

– Ты не перестал. Вот сколько человек сегодня было в группе?

– Двадцать два, – тут же ответил мой друг.

Когда 7 мая 1919 года державы-победительницы объявили окончательные условия мирного договора, немцы были потрясены. С условиями мира не согласилась и другая крупнейшая держава на континенте — Советская Россия. Это предопределило создание политического альянса Советский Союз — Германия.

– А сколько карандашей у тебя на столе?

Версальским договор стал называться потому, что был подписан в зеркальном зале Версальского дворца. Германия лишалась всех колоний и восьмой части собственной территории. Шесть миллионов немцев оказались за пределами Германии (из них три миллиона — в составе только что созданной Чехословакии).

– Восемь, два надо поточить, – ответил он.

– Видишь? Ты все помнишь. Просто иногда память не запоминает то, что нам хочется. Вот я клялась себе, что навсегда запомню, как выглядел мой торт на день рождения. Который тетя Света для меня испекла. А уже сегодня не помню. Помню, что он был вкусным и розочек из крема на нем очень много. Но больше ничего.

Франции достались Эльзас и Лотарингия, Бельгии — округа Мальмеди и Эйпен, Польше — Познань, часть Поморья и некоторые другие районы Восточной Пруссии. Город Данциг (Гданьск) объявили вольным городом под протекторатом Лиги Наций. Город Мемель (Клайпеда) решением победивших стран в 1923 году передали Литве. Северная часть Шлезвига стала частью Дании. Немалая часть Верхней Силезии в 1923 году отошла к Польше. В результате Восточная Пруссия оказалась отрезанной от остальной части Германии.

– Сорок три, – сказал Стасик.

Саарская область (часть Рейнской провинции) с населением семьсот пятьдесят тысяч человек на пятнадцать лет отдавалась под управление Лиги Наций; дальнейшая судьба Саара должна была решаться плебисцитом. Левый берег Рейна и полоса правого берега шириной пятьдесят километров объявлялись демилитаризованной зоной.

– Чего сорок три? – не поняла я.

Германия должна была признать свою вину за развязывание мировой войны и возместить ущерб, нанесенный другим странам. У нее забрали всю наличную валюту, конфисковали флот и даже отобрали германские патенты. Поэтому знаменитый аспирин Байера стал американским. Германии предстояло годами не только выплачивать репарации, но и за свой счет содержать оккупационные войска в Рейнской области.

– Розочек на твоем торте было сорок три штуки.