– Пап?

– Идем, пап!

Но наш отец сел, обхватив руками голову, и, конечно, здесь что-то мог только Клэй.

Он вернулся на нашу лужайку на Арчер-стрит, подступил к тени отца. Постоял рядом, потом медленно склонился и присел – и едва я успел подумать, что Клэй останется с ним, он вновь поднялся и оказался у отца за спиной. Он просунул руки туда, чем обладает каждый человек на Земле.

Экосистемами в каждой подмышке.

Он потянул отца вверх.

Они поднялись, пошатнулись и устояли.

* * *

Мы шли, перемещаясь со скоростью Пенелопы, такой эфемерной в каждом движении. Через несколько поворотов вышли на Глоуминг-роуд, где стоял паб, спокойный и сияющий. В бежевой и бордовой плитке.

Внутри, пока мы искали, где сесть, отец подошел к стойке. Он сказал:

– Два пива и пять имбирных, пожалуйста.

Но за его спиной возникла Пенни: сплошь пот и проступившие кости.

Положив руки на бирмат на стойке.

Глубоко вдохнув опустыненными легкими.

Казалось, она нашаривает в них что-то знакомое и любимое.

– А может, – она вытягивала вопрос по частям, – просто семь пива?

Юный бармен уже было потянулся к безалкогольным кранам. Табличка на груди гласила «Скотт». Звали его Скотти Билс.

– Простите?

– Я говорю, – сказала она, и посмотрела ему прямо в лицо. Волосы у него стремительно исчезали, зато нос имелся в избытке, – семь пинт пива.

Тут подошел Йен Билс, пульс бара «Голые руки».

– Все нормально, Скотти?

– Эта леди, – сказал Скотти Билс, – заказала семь пинт пива.

Запустил в челку пятерню, как поисковую группу.

– А вот там мальчишки…

И Йен Билс – он и смотреть не стал.

Он не отрывал глаз от женщины, на глазах испарявшейся и хватавшейся за его барную стойку.

– «Туиз лайт» подойдет?

Пенни Данбар поймала на лету.

– Отлично.

Бывалый трактирщик торжественно кивнул.

На нем была бейсболка с бегущим мустангом.

– За счет заведения.



Победа победе рознь, я полагаю, и эта все-таки недешево далась. Мы думали, что она, наверное, сдалась, вернувшись тем вечером домой.

На следующий день мы все остались дома с ней.

Наблюдали, проверяли дыхание.

Ее голые руки и «Голые руки».

От нее разило пивом и болезнью.



Вечером я писал объяснительные записки.

Старался, как мог, изобразить неуклюжий почерк отца:

Как вы знаете, моя жена тяжело больна…


Но я знаю, написать надо было так:

Уважаемая мисс Купер,
Сообщаю, что Томми вчера не был в школе по уважительной причине. Он думал, что его мама умрет, но она не умерла, и, честно говоря, у него было легкое похмелье…


Что формально не было правдой.

Я, как самый старший, одолел свою пинту, и это, скажу вам, было нелегко. Рори и Генри выпили по половинке. Клэй и Томми справились только с пеной – но все это было вообще не важно, потому что мы смотрели, как Пенни Данбар улыбается сама себе; белое девчачье платье и кости. Она думала, что делает из нас мужчин, но это она старалась быть настоящей женщиной.

Девочка-сбивашка на сей раз не сбилась.

Она не встала с места, пока не допила за всеми.

Пеший тур по Фезертону

Когда они заговорили о Пон-дю-Гаре в следующий раз, то этим возвестили начало конца.

Они пошли к реке и снова принялись за работу.

Они трудились, и Клэй не мог остановиться.



Вообще-то, Майкл Данбар подсчитал, что Клэй работал на мосту сто двадцать дней подряд, почти не спал, почти не ел – обычный пацан, который крутил лебедку и поднимал камни, какие не имел права перетаскивать.

– Сюда, – кричал он отцу. – Нет, не сюда, вон.

Он делал перерывы только чтобы минуту-другую постоять с мулом: Клэй и верный Ахиллес.

Нередко он и спал прямо там, в пыли.

Укрытый одеялом и опалубкой.

Волосы у него свалялись колтуном.

Он попросил Майкла постричь его.

Волосы падали к его ногам, будто комья.

Отец стриг его на улице, у моста, в нависших тенях арок.

Клэй поблагодарил и вернулся к работе.

Уезжая на шахту, Майкл взял с Клэя обещание, что тот будет есть.

Он даже позвонил нам в город, попросить, чтобы мы звонили Клэю и справлялись, как он, и эту обязанность я исполнял ревностно: звонил трижды в неделю и ждал по двадцать четыре гудка, пока он возьмет: длина пробежки от моста до дома.

Говорил он только про мост и про строительство.

Не приезжайте, говорил он нам, пока я не закончу.

Мост – и как сделать его безупречным.



Пожалуй, один из лучших поступков Майкла за всю жизнь – что он заставил Клэя сделать перерыв.

Выходные.

Целые выходные.

Клэй, конечно, не хотел. Сказал, что лучше отправится в сарай: ему постоянно нужна была его изнуряющая лопата.

– Нет.

Убийца, наш отец, стоял намертво.

– Но почему?

– Поедешь со мной.

Неудивительно, что в машине Клэй проспал всю дорогу, пока Майкл вез его в Фезертон; он разбудил его, припарковавшись на Миллер-стрит.

Клэй потер глаза и встрепенулся.

– Это здесь, – спросил он, – ты их зарыл?

Майкл кивнул и протянул стаканчик с кофе.

Округа принялась вращаться.



В тесноте машины, пока Клэй пил, отец неторопливо объяснял. Он не знал, живут ли они там до сих пор, но тогда дом купила пара по фамилии Мерчисон, хотя теперь казалось, что в доме нет никого – ну кроме тех троих на заднем дворе.

Они долго боролись с искушением – пересечь эту румяную лужайку, – но потом покатили дальше и припарковались возле банка. Отправились гулять по старому городу, по улицам.

Майкл сказал:

– А вот это тот самый паб, где я швырял наверх кирпичи… Я бросал другому парню, а тот – еще выше…

Клэй сказал:

– Эбби пришла сюда.

«Эй, Данбар, хер безрукий! Где мои, кирпичи, ты, сука?!»

Майкл Данбар просто добавил:

– Стихи.

* * *

А потом они бродили, пока не свечерело, и вышли прямо на шоссе; там Клэй увидел начало всего: Эбби с фруктовым льдом, своего отца и собаку по имени Мун.

В городе они навестили хирургический кабинет: знаменитую разрубочную доктора Вайнрауха и женщину, боксера из приемной, которая молотила по клавишам пишущей машинки.

– Не совсем так, как мне казалось, – сказал Клэй. – Но, наверное, никогда не совпадает.

– Никогда не представляешь себе предметы как есть, – заметил Майкл. – Всегда чуть левее или правее… Даже я, а я ведь тут жил.



Вечером, ближе к концу, они засомневались.

Пора было решать.

– Ты хотел зайти и забрать? – спросил Майкл. – Выроем машинку? Я уверен, те люди не будут против.

Но теперь решал Клэй. Теперь Клэй был тверд и непреклонен. Именно тогда, я думаю, он понял.

Во-первых, история еще не закончилась. И, мало того, это будет не он. Его историю напишет другой. Ему и без того тяжко ее проживать, быть ее частью.

Барышники и аферисты

Семь пинт тоже были началом – хроники смерти и сопутствующих событий.

Теперь я понимаю, какими мы тогда были наглецами, и даже Пенни – сама дерзость.

Мы, пацаны, дрались и ссорились.

Слишком больно терпеть столько умирания.

Но бывало, мы старались одолеть его или смеяться и на него плевать – но при этом держась подальше.

В лучшем случае мы его задерживали.

Смерть пришла за ней, но мы хотя бы могли заставить ее попотеть.



В том году зимой я работал на каникулах в местной фирме по укладке полов и ковровых покрытий. Они предложили мне постоянную работу.

В школе, в шестнадцать, я по многим предметам успевал хорошо, а по многим плохо, а любимым у меня был английский: мне нравилось писать, я любил книги. Однажды на уроке учительница упомянула Гомера, и все стали зубоскалить и смеяться. Они цитировали популярного персонажа из популярного американского мультика; я же не сказал ни слова. Они шутили над фамилией учительницы, а я после урока признался ей:

– Моим любимым героем всегда был Одиссей.

Мисс Симпсон несколько озадачилась.

Мне нравились ее озорные кудряшки и тонкие, испачканные чернилами руки.

– Ты знаешь Одиссея и не сказал об этом?

Мне стало стыдно, но остановиться я не мог. Я продолжал:

– Одиссей многомудрый, Агамемнон, царь мужей, и… – я поспешно подобрался, – Ахиллес быстроногий.

Я видел, что она думает: черт возьми!



Бросая школу, я не спрашивал у них разрешения.

Я сообщил об этом матери на ее одре болезни, я сказал Майклу Данбару на нашей кухне. Они оба заявили, что я не должен бросать школу, но я уже все решил. Это было моей многомудростью: счета нас просто затапливали, тягаться со смертью – занятие не дешевое, но я решил даже не поэтому. Нет, это просто казалось правильным, и добавить мне к этому нечего. И даже когда Пенни, посмотрев на меня, сказала, чтобы я сел рядом, я чувствовал только свою правоту и уверенность в себе.

Она с трудом подняла руку.

Протянула ее к моему лицу.

Я почувствовал раскаленное железо крыши, когда она встрепенулась на постели; это опять был один из тех оксюморонов – он поджаривал ее изнутри.

Она сказала:

– Обещай, что не бросишь читать.

Проглотила слюну: будто работала тяжелая машина.

– Обещай, дай мне слово, ладно, малыш?

Я ответил:

– Конечно.

И в этот миг ее надо было видеть.

Она вспыхнула рядом со мной на кровати.

Ее пергаментное лицо зажглось.



Что касается Майкла Данбара на кухне, то наш отец выкинул странную штуку.

Он посмотрел в счета, потом на меня.

Потом вышел во двор с чашкой кофе в руке и швырнул ее в забор – только не рассчитал угол, и чашка врезалась в землю, не долетев.

Прошла минута, он подобрал чашку; та было целехонька.



С того дня дверь стояла нараспашку, и смерть входила со всех сторон; она утаскивала все, что принадлежало Пенни.

Но наша мать ничего не отдавала добром.

Один из лучших вечеров был в конце февраля (почти полных двадцать четыре месяца), когда на кухне раздался голос. Было жарко и слишком сыро. Даже тарелки в сушилке потели, и это означало идеальный вечер для «Монополии». Родители были в гостиной, смотрели телевизор.

Я был цилиндр, Генри – машинка, Томми – собака, Клэй – наперсток. Рори, как всегда, был утюгом (никак иначе он утюг в жизни не использовал), он выигрывал и всячески перед нами выдрючивался.

Рори знал, что больше всего я терпеть не могу, когда хлюздят и злорадствуют, – а он делал и то и другое, вырвавшись далеко вперед, трепал каждого из нас по макушке всякий раз, как нам приходилось ему платить… пока, наконец, через несколько часов не началось:

– Эй.

Это был я.

– Чего?

Это Рори.

– У тебя выпало девять, а ты пошел на десять.

Генри потер руки; намечалась потеха.

– На десять? Ты чего это несешь?

– Смотри. Ты был здесь, правильно? Лестер-сквер. Так что отведи свою утюжную задницу на ход назад, на мою железную дорогу, и выкладывай двадцать пять.

Рори – в несознанку.

– Да десять было, я десять выбросил!

– Если не отступишь, я забираю утюг и выкидываю тебя из игры.

– Выкидываешь меня?

Мы потели, как барышники и аферисты, и Рори на сей раз решил потрепать себя – сунул руку в проволочную мочалку своей шевелюры. Руки у него тогда уже были весьма жесткими. А глаза тут же стали еще жестче.

Он улыбнулся, будто с угрозой, прямо мне в глаза.

– Шутишь, – сказал он. – Прикалываешься.

Но я собирался довести дело до конца.

– Что ли, похоже, что я, блин, прикалываюсь?

– Да ты гонишь.

– Ладно, идет.

И я потянулся к утюгу, но Рори в ту же секунду схватил его своими грязными потными пальцами, и мы рвали его друг у друга – нет, выщипывали друг у друга, пока из гостиной не раздался кашель.

Мы замерли.

Рори отпустил фишку.

Генри метнулся узнать, в чем дело, и, вернувшись с успокоительным кивком, спросил:

– Так, на чем мы остановились?

Томми:

– Утюг.

Генри:

– Ах да, отлично. А где он?

Я – ноль эмоций.

– Нету.

Рори в ярости оглядывал доску.

– Где?

Теперь еще более отстраненно:

– Я его проглотил.

– Быть не может.

Не поверил. И заорал:

– Да ты достал!

Рори рванулся было с места, но Клэй из угла угомонил его.

– Правда, – сказал он. – Я видел.

Генри, в изумлении:

– Что? Серьезно?

Клэй кивнул.

– Как анальгин.

– Как? Залпом?

Он взорвался хохотом – белокурый на бело-блондинистой кухне, – и Рори моментально обернулся к нему.

– На твоем месте, Генри, я бы засохнул!

Секунду подумав, он вышел за дверь и вернулся с ржавым гвоздем. Припечатал его к правильной клетке, заплатил, что следовало, и злобно уставился на меня.

– Смотри, сволочуга. Попробуй проглоти.

Но, конечно, мне не пришлось – едва игра двинулась дальше и Томми бросил кубики, мы услышали голос из соседней комнаты. Это была Пенни, наполовину исчезнувшая, наполовину живая.

– Эй, Рори?

Тишина.

Мы все притихли.

– Да?

Теперь, оглядываясь, я с любовью вспоминаю, как он отозвался – и как встал, и был готов идти к ней, нести ее или, если нужно, умереть за нее: как ахейцы, когда их призывали на войну.

Остальные сидели как истуканы. Мы замерли, но замерли в тревоге.

Господи, и кухня с ее духотой, и посуда – все казалось на нервах; а голос, спотыкаясь, плыл к нам. Он устроился между нами на доске:

– Посмотри у него в рубашке…

Мы чувствовали, как она улыбается.

– В левом кармане.

И мне пришлось ему позволить. Я дал ему залезть мне в карман.

– Надо тебе, поганцу, заодно сиську прищемить.

Но тут же его нащупал.

Зацепил, вынул на свет, тряхнул головой и поцеловал; грубые губы на серебристой фишке.

Потом, забрав утюг, встал в дверях – и это был Рори, в минуту юный и не суровый, его металл размяк в одно мгновение. Он улыбнулся и завопил о своей невиновности, его голос взлетел к потолку:

– Мэтью опять, сука, хлюздит, мам!

И весь дом вокруг нас трясся, и с ним трясся Рори – но вскоре вернулся за стол и поставил утюг на мою железнодорожную станцию, а потом бросил на меня такой взгляд, который хлестнул сначала меня, потом Томми, Генри и Клэя.

Он был пацан с глазами как свалка металлолома.

Ему вообще все на свете было абсолютно по барабану.

Но этот взгляд, такой испуганный, такой безнадежный, и слова, будто он рассыпался на осколки:

– Что мы будем делать без нее, Мэтью? Как нам, на хер, быть без нее?

Футбол на дне реки

В начале декабря мы все-таки решили.

Все забрались в мою машину.

Клэй может говорить, что надо ждать, пока он закончит, сколько хочет. Мы все сыты по горло, и я вынул из машины инструменты и рабочую одежду; все расселись и настроили сиденья. Рози тоже поехала с нами. Томми пытался взять еще и Гектора, но мы сказали ему, чтобы видел берега – и, боже мой, как мы ехали и думали о нем.

Эти бескрайние пустынные места.

В машине мы почти не разговаривали.



Тем временем собирались тучи, что означало один из двух сценариев.

Гроза пролетит, не пролившись дождем, и им придется еще годы ждать проверки. Или вода придет к ним раньше времени, пока они отчаянно спешат закончить работу.

Наверное, самый волнующий момент пришел, когда они сняли опалубку – деревянные подпорки – и остались только своды моста. В этот момент Клэй с Майклом были людьми другой реальности – соединения берегов, противоположных умиранию, и потому говорили о крепости антревольтов и о надеждах, которые возлагали на каждый из замковых камней.

Но потом, на дне реки, простой взгляд возобладал в них, по крайней мере, в Майкле:

– Будем надеяться, удержат, сволочи.

Это было похоже на плавники в океане – ты уверен, что там дельфины, но, строго говоря, как ты можешь знать? Никак, пока не увидишь вблизи.

Про себя они твердо знали, что сделали все.

Все, что могли, чтобы мост вышел безупречным.

Песчаник блестел на утреннем солнце.

– Готов? – спросил Майкл.

Клэй кивнул.

И пошел под мост для самого честного испытания.

Майкл сказал:

– Клэй, останься тут, стой на свету, – и посшибал последние подпорки, и своды держали, не шелохнулись; и тогда – улыбка, за ней – смех.

– Иди сюда, – позвал он. – Сюда, Клэй, заходи!

Они обнялись под сводом моста, как пацаны.



Я запомнил сцену, случившуюся, когда мы приехали.

Мост казался полностью готовым, а его каменное полотно – гладко уложенным.

– Господи, – воскликнул Рори. – Вы гляньте!

– Эй, – завопил Генри. – Вон он!

И выпрыгнул из машины еще на ходу.

Споткнулся, засмеялся, добежал, схватил, оторвал от земли, повалил.

Вот еще одна история.

Как любят пацаны и братья.



Вечером мы играли на дне реки в футбол.

Без чего-то такого просто нельзя было обойтись.

Комары едва могли за нами угнаться.

Земля была каменно-твердая, поэтому, заваливая друг друга, мы не давали друг другу упасть. А еще были моменты, кода мы просто бросали игру и смотрели, дивясь, на мост – на его величественное полотно, на арки, близнецами глядевшие на нас. Он высился будто какой-то храм, как собор сына и отца.

И я знал, что этот мост сделан из него: из камня, но еще из Клэя.

Что еще я мог себе приказать?

Тогда я еще не знал многих вещей, а если бы знал, то еще скорее бы крикнул – туда, где между Рози и Ахиллесом стоял он.

– Эй!

И вновь:



– Эй! – крикнул я, и чуть не добавил «Пап», но заменил на «Майкл», и он посмотрел на меня, стоявшего на дне реки. – Иди, а то нам одного не хватает.

И, странное дело, посмотрел на Клэя.

Это была Клэева река, и его мост, и, значит, футбольное поле тоже его, – и Клэй кивнул, и Майкл поспешил к нам.

Случился ли у нас тогда содержательный разговор о том, что мы сплачиваемся еще крепче, особенно в такие моменты?

Конечно, нет, мы же пацаны Данбары.

А следующий с ним заговорил Генри.

Объяснил ему правила:

– Занос через арку, понял? А пинать через верх. Все ясно?

– Ясно. – И Убийца улыбнулся своей давней улыбкой, пусть это и длилось долю секунды.