— Что было дальше?

— Увидел я свет и думаю — Михаляк в магазине еще, зайду-ка куплю папирос, свои-то я у Ольшевского позабыл. Подхожу к дверям и вижу: посреди лавки ящик валяется, а вокруг деньги.

— Серебро или купюры?

— Серебро. Купюр не было. Я подумал, что кто-то ограбил магазин, как в прошлом году в Сулковских Будах. И только сделал шага два, как увидел у прилавка Михаляк. И кровь у нее на груди. Я дотронулся до нее, она еще теплая была, но уже неживая. Тогда я вскочил на телегу, огрел коня кнутом — и к старосте. Потом коня завел во двор, а сам опять сюда прибежал.

— Что вы делали в Цеханове?

— Свез туда двух боровов и на сахарном заводе взял жом. Сахарную свеклу я сдал еще на прошлой неделе.

— Что же вы весь день с утра до вечера потратили на этот жом?

— Да нет, — согласился Феликсяк.

— Когда вы приехали в Недзбож, к Ольшевскому?

— Еще засветло, часов около пяти.

— Долго же вам пришлось его уговаривать вместе пахать.

Крестьянин усмехнулся:

— Сами понимаете, сержант: я двух боровов продал, надо было это дело обмыть.

— С Ольшевским?

— Он мой родственник. Со стороны жены. Засиделся я у них, а тут и ночь на носу.

— По дороге вы кого-нибудь встречали?

— На шоссе много кого встречал. Всех и не запомнил. А вот как миновал Черухов, пожалуй, никого уж больше и не встретил.

— «Пожалуй» или никого? Ведь на этой дороге всегда большое движение.

— Ей-богу, не знаю, — искренне признался Феликсяк. — Конь мой дорогу сам найдет, а меня сморило маленько. Проснулся я, когда телега въехала на мостовую в Недзбоже.

— А от Недзбожа до Грабениц вы тоже спали?

— Не спал, но никого не встретил. Слышал только, как кто-то проехал на мотоцикле. Тихо было и слыхать далеко.

— Ас какой стороны?

— Словно бы в Лебки кто-то-ехал.

— От Грабениц?

— Пожалуй, что так, шум мотора как бы удалялся. Когда я подъехал к деревне, уже не слышно было.

Сержант Хшановский снова направился к дверям. Толпа любопытных терпеливо ждала. Никто не уходил спать.

— Кто-нибудь из жителей Грабениц ездил сегодня к вечеру на мотоцикле?

— Я ездил, — молодой человек встал в полосе света, падавшего из открытых дверей.

— Когда и к кому?

— К одной девушке из Чарноцинка.

— Когда вернулся?

— Около восьми я был дома. Отец может подтвердить.

— Конечно, могу. Он был дома, пан начальник, — отозвался кто-то в толпе.

— А вы, Феликсяк, слышали шум мотоцикла около восьми?

— Нет, часом позже. В восемь я еще был у Ольшевского. Я это хорошо помню, мы с ним как раз слушали последние известия. А уехал я после «Новостей спорта». Ну и потом я ведь слышал шум мотора со стороны Лебков. А дорога на Чарноцинек гораздо дальше, южнее. Там сразу начинается лес, и мотоцикла не было бы слышно.

Сверкнули фары. Минуту спустя перед магазином остановилась «варшава». Из нее вышел поручик Левандовский, за ним — врач из Цеханова, два милиционера из следственной группы, фотограф и дактилоскопист с аппаратами.

Поручик, войдя в магазин, осмотрелся по сторонам и выслушал рапорт сержанта. Врач склонился над погибшей.

— Две пули, — констатировал он, — одна, видимо, пробила левое предсердие. Мгновенная смерть. Остальное я смогу сказать только после вскрытия. Умерла она между восемью и девятью вечера.

— Почему вы не проследили, сержант, — негодовал поручик, — чтобы сюда никто не входил и ничего не трогал? Теперь вот ищи ветра в поле.

— О преступлении мне стало известно лишь без десяти двенадцать. Я тотчас же передал сообщение в уездное отделение милиции и поехал в Малые Грабеницы. Но преступление было совершено около девяти часов. Гражданин Феликсяк установил факт преступления именно в это время. Он дал знать старосте. Народ сбежался спасать Михаляк, и лишь позже, убедившись, что продавщица мертва, староста поехал уведомить меня о случившемся.

— Значит, мне тут делать нечего, — заметил дактилоскопист.

— В таком случае единственное, что я могу, — сделать фотографию убитой и магазина, — добавил фотограф.

— Хорошо, — согласился поручик Левандовский. — Сейчас мы лишь составим краткий протокол и опечатаем магазин. Завтра, вернее сегодня утром, приедет «неотложка» и заберет тело. Я тоже приеду и прослушаю еще раз показания старосты, его жены, гражданина Феликсяка. И может быть, еще кого-нибудь — там видно будет. Скажите, сержант, тем людям у магазина, чтоб расходились по домам. Если же кто-то что-то хочет сообщить, пусть явится к девяти часам в дом старосты. В его доме я буду проводить следствие. Вас, сержант, мне тоже хотелось бы увидеть там.

— Слушаюсь!

Сержант вышел на улицу и передал распоряжение поручика. Люди стали медленно расходиться.

— Где жила Антонина Михаляк? — спросил поручик Левандовский.

— Она жила одна, — пояснил староста, которого сержант попросил задержаться, — Когда строили магазин, то наверху оборудовали маленькую однокомнатную квартирку. Там Михаляк и жила. И для покупателей так оказалось удобнее, и для нее. Человек она была добрый, и, если кто-то опаздывал, открывала лавку и обслуживала покупателя.

— Эти бумаги валялись на полу возле убитой?

— Да, — подтвердил староста. — Мы перенесли ее на скамью, а жена собрала с полу бумаги и положила на прилавок, чтобы все было в целости.

Поручик понимал: бесполезно объяснять свидетелю, что никто не должен прикасаться к убитой и к документам и что своими действиями они очень осложнили работу следствия. Поэтому он молча просматривал бумаги. Там были кассовые чеки за проданные товары и заполненный бланк денежного счета. На нем стояла сумма: сорок семь тысяч восемьсот злотых. И ниже пометка: «Выручка магазина за период с 18 по 25 сентября».

— Такая большая выручка? — удивился офицер.

— Магазин получил недавно минеральные удобрения. А кроме того, привезли еще цемент и уголь. У людей после уборки урожая появились деньги, каждый спешил закупить все необходимое. Поэтому за последнюю неделю и набралось столько денег. Обычно выручка куда меньше.

— И где эти деньги?

— Завтра утром я собирался ехать в Цеханов. Михаляк должна была принести мне наличные, чтобы я внес их в банк. Мы всегда так делали. Думаю, убийца вошел как раз в тот момент, когда она готовила счет. В прошлый четверг она со мной вместе ездила, какие-то дела у нее в городе были, но чаще я вношу деньги сам, когда бываю в Цеханове.

— Интересно, откуда бандит мог знать, что на этой неделе у нее такая большая выручка?

Наступила пауза.

— Не знаю, — пробормотал наконец староста. — В деревне известно было, что товар прибыл. Но чтобы кто-нибудь из своих поднял руку на Михаляк, я никогда не поверю. Скорее уж кто-нибудь из Недзбожа.

— Над этим подумаем днем, — сказал поручик. — А теперь опечатаем двери магазина и квартиру продавщицы. Позже произведем тщательную ревизию. Вызовем из Цеханова экспертов, чтобы они сняли остатки. А может быть, деньги в квартире Михаляк?

— Очень сомневаюсь, — вступил в разговор капрал Кацперек. — Наверняка это убийство с целью ограбления. Какие еще могли быть мотивы?

— Я тоже так думаю, — кивнул Левандовский. — Но ведь достаточно было бы пригрозить ей пистолетом, а не убивать.Может быть, она не хотела отдавать деньги. Или знала убийцу…

Но все эти версии еще требовалось обосновать. Пока милиция лишь опечатала двери, и поручик, приказав капралу охранять магазин, вместе со следственной группой вернулся в Цеханов. Сержант Хшановский подвез старосту до его дома и свернул оттуда к Домброве Закостельной. На обратном пути он уже не думал о том, как вписать окружность в трапецию. Он напряженно размышлял: кому было известно, что в магазине в Малых Грабеницах такая крупная сумма денег?

Если б узнать это, а также выяснить, кто вечером ехал на мотоцикле, направляясь к деревне Лебки, дело бы сразу двинулось вперед. Человек на мотоцикле вполне мог быть убийцей. Однако он мог оказаться и жителем соседней деревни, решившим навестить своих знакомых или любимую девушку.

Глава 3. «Это был черт»

Еще не было и шести, а старший сержант уже мчался в сторону Малых Грабениц. Он хотел до приезда поручика Левандовского заняться таинственным мотоциклистом, который согласно показаниям Феликсяка в тот вечер якобы ехал к деревне Лебки. Жителей этой деревни, и в особенности владельцев мотоциклов, следовало опросить с утра, перед тем, как они уйдут на работу в поле. Однако Феликсяк только предполагал, что это был мотоцикл, он вполне мог слышать шум автомобиля или трактора.

Лебки — деревня поменьше Грабениц, ведь Грабеницы, хоть и именуются Малыми, на самом деле довольно большое село. В Лебках имеется семь мотоциклов и два тягача. И ни одной автомашины. Но все владельцы этих машин дружно утверждали, что никто из них никуда не выезжал накануне вечером. Более того, никто не заметил и «чужого» мотоциклиста, который проезжал бы в это время через деревню.

Зато интересную деталь сообщили сержанту сестры Ирена и Ханна Гацувны. Девушки около половины десятого вечера возвращались от подруги. Жили они на самом краю деревни и, подходя к своему дому, услышали вдруг треск мотоцикла, который ехал со стороны Малых Грабениц. Им захотелось посмотреть, кто едет, они вышли на середину дороги, однако света фар так и не увидели. Согласно версии обеих девушек мотоциклист, не доезжая до Лебков, свернул на проселочную дорогу, по которой можно было добраться до деревни Униково, а оттуда выехать на Цехановское шоссе.

Девушки утверждали, что если бы мотоцикл ехал с зажженной фарой, то они непременно должны были бы его увидеть, ведь шум мотора слышался совсем близко, а дорога в этом месте прямая и открытая. Ни деревьев, ни кустарников.

Недолго думая, старший сержант свернул на проселочную дорогу, ведущую в Униково, — она начиналась на расстоянии каких-нибудь ста метров от Лебков. Следов там было видимо-невидимо: отпечатки велосипедных шин, тракторных гусениц и мотоциклов. Дождя почти неделю не было, поэтому оказалось невозможным отличить старые следы от тех, что появились в минувшую ночь. Не принесли ничего нового и расспросы в самом Уникове. На шоссе Покрытки—Недзбож—Униково—Черухи всегда было довольно интенсивное движение. Там проходили рейсовые автобусы, грузовые машины целыми днями свозили свеклу на сахарный завод в Цеханов, проезжало множество других машин и мотоциклов. Жители Уникова могли лишь подтвердить, что за минувшую ночь мимо них проехало несколько десятков мотоциклов. Но какие? Откуда и куда? На эти вопросы никто не мог ответить.

В Грабеницах сержант Хшановский по очереди обошел всех владельцев мотоциклов. Не ограничившись вчерашней беседой с людьми, столпившимися у магазина, он решил поговорить с каждым хозяином мотоцикла с глазу на глаз. Выяснилось, однако, что никто из них не покидал дома после восьми часов вечера. То же самое подтвердили и другие жители деревни, ни один мотоцикл не появлялся вечером на единственной деревенской улице. Таким образом, вопрос о неведомом мотоциклисте так и остался невыясненным. Непонятно, почему этот человек, выезжая из самих Грабениц или из окрестностей деревни, описал дугу? Если он направлялся в Цеханов, то путь его должен был пройти через Лебки. Если же он хотел выехать на магистраль Покрытки—Черухи, то самая близкая и удобная дорога вела как раз через Грабеницы и Недзбож. Чего ради нужно было нестись ночью по проселочному тракту, к тому же (а это уж совсем непонятно) с погашенной фарой? Даже если рефлектор неисправен. Здравый смысл подсказывал, что владелец мотоцикла мог бы выбрать более удобную дорогу.

Однако, если предположить, что на мотоцикле ехал убийца, стремившийся как можно скорее покинуть место преступления, все становится на место. Тогда и выбор пути, и погашенная фара находят свое объяснение.

Около восьми часов утра в Грабеницы прибыл поручик Левандовский со своими людьми, вместе с ними — представители уездного правления кооператива. Одновременно приехала «неотложка», которая увезла тело убитой в цехановскую больницу на вскрытие.

Офицер милиции прежде всего тщательно обыскал магазин и квартиру погибшей. Помимо кучки серебра на прилавке, удалось обнаружить еще несколько монет, закатившихся под полки с товарами. Больше в магазине денег не было. В квартире же Антонины Михаляк, в сумочке убитой и в шкафу под стопкой белья нашли еще тысячу девятьсот сорок семь злотых и сберегательную книжку с вкладом на восемнадцать тысяч злотых. Последний вклад был сделан месяц назад. Однако сумму в сорок семь тысяч восемьсот злотых, указанную в банковском счете, обнаружить нигде не удалось. Что исчезло из магазина — можно было установить, лишь сняв остатки, чем и собирались заняться представители правления кооператива.

Поручик выслушал рапорт сержанта о таинственном мотоцикле и, подумав, заметил:

— Конечно, может, вы и правы. Преступник действительно мог спрятать мотоцикл где-нибудь поблизости и, совершив преступление, убраться восвояси. Самое удивительное: этот человек прекрасно знал, что в магазине — крупная сумма денег, которых завтра не будет. Явно у преступника какие-то связи с местным населением, с Малыми Грабеницами или же с Недзбожем. В конце концов после ограбления преступник мог умчаться к Лебкам, а оттуда, сделав круг, вновь вернуться в Грабеницы.

— Нет. Мне удалось установить, что вечером здесь вчера никто мотоциклом не пользовался. Отъезд или возвращение мотоциклиста не ускользнули бы от внимания соседей.

— А в Недзбоже?

— Там проверить труднее, — признался сержант. — Ведь тракт Покрытки—Черухи — магистраль оживленная. На мотоцикл или автомашину никто внимания не обратит.

— Значит, убийцу нужно искать прежде всего в Недзбоже. Выясните, сержант, не одалживал ли там кто-нибудь вчера свой мотоцикл. Практика показывает, что преступники чаще всего пользуются ворованными или одолженными средствами транспорта. Не исключено, что бандит позаимствовал машину где-нибудь в другой деревне или в самом Цеханове. Но, возможно, ехал и на своей собственной. Если он не профессионал, а любитель, вряд ли мог продумать все детали. Хотя маршрут своего бегства он разработал очень ловко. Отправляйтесь сейчас в Недзбож и проверьте по списку всех владельцев мотоциклов и автомашин, узнайте, какими именно пользовались вчера. Попробуем также получить оттиски покрышек на дороге от Лебков до Уникова. И если это окажутся покрышки каких-нибудь недзбожских мотоциклов, то это будет если не веским доказательством, то хотя бы серьезной уликой.

Сержант Хшановский собрался было выполнять приказ, но тут произошло нечто, в корне изменившее ход следствия. К офицеру милиции подошла жительница деревни гражданка Мария Гженда, она вела за руку испуганную девочку.

— Вот малышку свою привела, — сказала пани Гженда, — она с самого утра невесть что болтает. В школу ее не пустила, вдруг, думаю, вам пригодится то, что ребенок рассказывает. Ну-ка расскажи дядям о черте, которого ты вчера видела.

Но девочка молчала, словно воды в рот набрала.

Поручик Левандовский полез в карман и вытащил оттуда горсть конфет. По опыту он знал, что, отправляясь на дело, не надо пренебрегать показаниями детей, а завоевывать их доверие можно с помощью сладостей. Дети, конечно, не во всем способны разобраться, зато они наблюдательны, и их показания часто помогают следствию. И, прежде чем приступить к расспросам, он протянул девочке конфету. Однако та не двинулась с места.

— Возьми же, раз пан тебя угощает, — вмешалась мать.

Девочка взяла конфету, развернула бумажку и сунула леденец в рот.

— Вкусно? — поинтересовался поручик.

— Угу, — промурлыкала девчушка и неожиданно сказала: — А папа мне привозил такие же из Цеханова. Только у тех были зеленые фантики.

— В следующий раз постараюсь купить в зеленых фантиках, — серьезно пообещал Левандовский. И, стараясь ободрить ребенка, спросил: — А как же тебя зовут?

— Ханочка Гженда.

Девочка становилась все смелее.

— Так ты, Ханочка, вчера видела черта?

— Двух чертей, — серьезно ответила девочка.

— А откуда ты знаешь, что это были черти?

— Потому что такие же ходили с ряжеными на рождество.

— Ага, понятно, — кивнул офицер. — Наверное, это и в самом деле были черти. А где ты их видела?

— Они стояли около магазина пани Михаляк и смотрели в окно.

— А ты сама что там делала?

— Я домой шла. Я была у Паулины в Недзбоже.

— Ханка вернулась домой около девяти часов, — пояснила мать. — Я даже всыпать ей собиралась за это, да отец не дал. Еще раз такое выкинет — покажу ей, где раки зимуют.

— А мы сначала с Паулинкой играли, а потом стали уроки делать. Когда кончили уроки, уже совсем темно было. Учительница такие трудные задачи задала! Велела нарисовать в тетрадке трапецию.

— Трапецию? — подхватил старший сержант Хшановский. — Это действительно очень трудно, — убежденно сказал он. — Может, еще и равнобедренную?

— Не знаю, — искренне призналась Ханочка.

— Уж и детей мучают… — буркнул сержант. Ему явно не по душе была учебная программа недзбожской начальной школы.

— Возьми еще, — поручик протянул девочке конфету.

На этот раз Ханочка не заставила себя долго упрашивать.

— Так как же ты этих чертей увидела?

— Я возвращалась от Паулинки по дороге. Было темно, и я немножко боялась. Смотрю, в магазине окошки светятся, два черта стоят и в окошко заглядывают. Я испугалась и припустилась домой.

— Правда, — подтвердила мать. — Ханка примчалась домой запыхавшись. И за ужином не хотела есть.

— А ты рассказала маме про чертей?

— Нет, сразу не рассказала. Я боялась.

— Кого боялась? Маму?

— Мама ругалась, почему я поздно пришла домой. Но боялась я чертей — не хотела, чтоб они мне приснились.

— Ага, — с пониманием подхватил поручик. — Но они тебе не приснились?

— Нет, — ответила девочка.

— Значит, и не приснятся. Их уже нет тут. Так что ты, Ханочка, можешь смело рассказать, как они выглядели.

— Теперь могу, — согласилась девочка. — Я утром сразу же рассказала маме про чертей. Это они утащили пани Михаляк в ад.

— Езус Мария! — пани Гженда даже перекрестилась. — Чего только она не болтает! Пани Михаляк умерла, ее ангелы забрали.

— Но вчера за ней черти приходили, — упрямо твердила девочка.

Пани Гженда собиралась одернуть дочь, но поручик сделал ей знак, чтобы она не вмешивалась в его разговор с дочерью.

— Ты права, Ханочка, это были черти, — согласился Левандовский. — И их было двое. А как они выглядели?

— Один был высокий, а другой — низенький.

— Совсем маленький? Как ты?

— Такой, как мамочка. Может, немножко повыше. И весь черный.

— Весь черный?

— С черным лицом. Ни носа, ни глаз, одна чернота. Волос тоже не было, и на голове тоже что-то черное.

— Может быть, шапка?

— Черти шапок не носят.

— Ах, ну да, — вовремя спохватился поручик. Он прервал разговор с девочкой и что-то шепнул старшему сержанту. Тот вышел из комнаты.

— Ну а второй черт какой был?

— Такой высокий, со светлыми волосами.

— А его лицо помнишь?

— Я видела только глаза и волосы. Пониже — черное пятно, ни рта, ни носа не было.

— А как эти черти были одеты?

— Оба в куртках. Как у Стаха, только посветлее.

— Кто такой Стах? — на этот раз поручик обратился к матери девочки.

— Стах — мой старший сын, — объяснила пани Гженда. — Семнадцатый год мальчишке.

— А в какой куртке он ходит?

— Отец купил ему черную капроновую куртку на «молнии». Сколько раз я ему говорила, чтобы поберег ее для праздника, да разве он меня послушает? Он бы и спал в ней, если ему волю дать.

— Черти были в сапогах?

— Не знаю. Я сразу убежала. Испугалась.

— Еще бы! Я бы тоже этих чертей испугался, — признался поручик. — А в окне ты видела свет?

— Да. В магазине все лампочки горели.

— А черти заглядывали в окно? Оба?

— Только тот, большой. Черный стоял немножко подальше.

В этот момент вернулся Хшановский. Он протянул поручику черный чулок.

— Ну-ка посмотри на меня, Ханочка, — попросил офицер милиции. — Похож я на того маленького черта? — И поручик натянул на голову принесенный сержантом чулок.

Девочка в испуге отпрянула.

— Да-а, очень похожи, — пролепетала она.

Поручик сдернул чулок и вернул его Хшановскому.

— Расскажи-ка мне еще, Ханочка, про того высокого черта. Ты видела, какие у него глаза, лоб, волосы? Ну-ка вспомни.

Ханка задумалась.

— Я сразу убежала. Но волосы у него такие белые, а на лбу царапина.

— Царапина?

Девчушка приложила палец ко лбу над левым глазом.

— Вот здесь, — сказала она, — у него такая красная полоска. Как будто он сильно, до крови, об забор ударился.

— Ты его хорошо разглядела?

— Он у самого окна стоял. Я хорошо видела, — твердо сказала девочка.

Левандовский снова угостил ее конфетой и поблагодарил Марию Гженду за то, что привела дочку. Эти сведения, сказал он, могут быть очень полезны при поисках убийцы.

Когда женщина вышла, поручик обратился к сержанту:

— Мне кажется, девчушка говорила правду. Да и откуда бы ей знать о «человеке со шрамом»? Сначала мне не хотелось ей верить. Ведь до сих пор этот преступник никогда не убивал своих жертв. Но все остальное сходится: низенький, с черным чулком на голове и высокий блондин со шрамом над левым глазом.

— Может быть, Михаляк не хотела отдавать денег и поэтому они ее убили?

— Сомневаюсь. Ведь их было двое. Уж как-нибудь они и без убийства справились бы с одной женщиной. Не знаю, слышали ли вы о том, как человек со шрамом совершил налет на дом приходского священника в Вербовской Воле. Священник тоже не хотел отдавать денег. Тогда они его так отдубасили ножкой от стула, что он недели три провалялся в больнице. Перед уходом они связали ксендза и заткнули ему рот кляпом. А деньги сами отыскали в канцелярии прихода, в столе. Им стало известно, что ксендз в тот день продал свою машину за шестьдесят с лишним тысяч злотых и что он пока держит деньги дома. Но все-таки они не убили свою жертву.

— Может, потому, что это был ксендз?

— Ну да, как же! А беззащитную женщину без колебаний пристрелили? Кстати, врач подтвердил, что выстрел был сделан с расстояния трех метров и несколько сверху. Это свидетельствует о том, что Михаляк сидела на стуле и никакой борьбы не было.

«Человек со шрамом»! Старший сержант видел папку с такой надписью в уездном отделении милиции в Цеханове. Однако сам он до сих пор еще ни разу не сталкивался с этим неуловимым бандитом. Более двух лет «человек со шрамом» держал в страхе как Цехановский, так и прилегающие к нему уезды. Действовал он всегда одинаково. В день, когда в магазине или у кого-нибудь из богатых хозяев либо у приходских священников появлялась крупная сумма денег, туда неожиданно врывались два замаскированных бандита, У низенького на голове всегда был черный чулок, закрывавший лицо. Высокий ходил с непокрытой головой и в черной маске, закрывавшей глаза. Волосы у него были светлые, на лбу, над левым глазом, виднелся большой красный шрам.

Несмотря на запоминающуюся внешность, преступник каким-то чудодейственным образом ускользал от всех милицейских облав. За два года он вместе со своим помощником совершил более двадцати налетов и похитил (насколько это возможно было установить, ведь люди не всегда называют истинную сумму убытков) без малого миллион злотых.

Главарем, очевидно, был тот, высокий. Его сообщник всегда держался позади и никогда не подавал голоса. Приказы своего шефа он выполнял молча. Оба они имели при себе огнестрельное оружие. Причем «человек со шрамом» иногда стрелял. Но только для острастки, до сих пор налеты обходились без убийств. Антонина Михаляк — его первая жертва. Но бывало и так, что бандит избивал тех, кто не хотел расставаться с деньгами. Так, однажды он зверски избил богатого крестьянина, в доме которого надеялся найти пятьдесят тысяч злотых, вырученных за сахарную свеклу. Но бандита ждало разочарование: часть денег была уже положена на сберегательную книжку.

Стала известна также одна из его зловещих шуток, которая могла кончиться для невинной жертвы трагически. Некий ксендз снял со сберкнижки в Цеханове несколько десятков тысяч злотых, чтобы уплатить за ремонт костела и своего дома. В тот же вечер к нему явились бандиты. Однако ксендз, то ли предчувствуя что-то, то ли попросту задержавшись в Цеханове, заночевал у знакомых в городе. В доме находился лишь викарий, даже экономка ксендза ушла посплетничать к кумушкам.

Обозленные неудачей, бандиты избили ни в чем не повинного викария и забрали у него девятьсот злотых. Но перед уходом они показали викарию ручную гранату и велели ему стать на колени, а голову сунуть в печь. Перепуганный викарий исполнил этот приказ (следует добавить, что дело происходило летом и печь была нетоплена), и тогда высокий бандит объявил, что он положит на спину викария гранату, если она свалится на пол — произойдет взрыв. И действительно, викарий почувствовал, как они положили ему что-то на спину. Бандиты исчезли, а священнослужитель, умирая от страха и усталости, так и стоял, засунув голову в печь, пока не услышал удивленный голос экономки:

— Что это вы ищете там, в печке? И зачем положили себе на спину яйцо?

Стоит ли говорить, что бедный викарий поплатился за хулиганскую выходку бандитов тяжелой болезнью.

Одно обстоятельство в этом деле поражало офицеров милиции, проводивших следствие. Осведомленность бандита была поистине фантастической. Он действовал почти без промаха. А то, что несколько налетов кончились неудачно, объяснялось простой случайностью.

Для поимки бандита применяли разные способы. Неоднократно устраивали засады. Причем «наживку» даже не посвящали в курс дела. Милиция осторожно выясняла, кто и когда получал значительные суммы денег, и устраивала засады по соседству с домом владельца, но бандиты там ни разу и не появились. Организовывали засады и в сельских магазинах. Укрывшись в комнатке за лавкой, милиционеры иногда целыми днями поджидали злоумышленников. В Каргошине, например, милицейский пост продержали пять дней. И что же — «человек со шрамом» явился туда через неделю, забрал всего пятнадцать тысяч злотых, но объявил заведующему магазином, что «нанес ему визит» только для того, чтобы дать милиционерам повод вновь посетить эту деревню, «где они так приятно провели время в клетушке за лавкой». Ни до, ни после этого случая никто не видел начальника уездного отделения милиции в такой ярости.

В другую деревню — Жечки-Вулька, где был пункт сдачи скота, бандиты явились средь бела дня. Они выстрелили раза два в воздух и велели перепуганным крестьянам возвращаться домой, прихватив с собой всю скотину. А потом забрали деньги, предназначенные для закупки скота, всего более ста шестидесяти тысяч злотых. Прежде чем начать операцию, они перерезали телефонный провод. А потом с похищенными деньгами вскочили на одну из подвод — подводу впоследствии нашли в ближайшем лесу. Немедленно организовали облаву с участием затребованного из Варшавы подкрепления. Облава не дала никаких результатов. Бандиты как в воду канули.

Уездное отделение милиции даже выдвинуло версию, что на самом деле в шайке гораздо больше людей. Помимо тех двух, уже известных бандитов, в нее входят еще и информаторы. Они осуществляют разведку и собирают сведения в районах. Иначе откуда бы у этой парочки такая прекрасная информация, позволяющая им действовать наверняка? Однако и эту теорию пока не удалось обосновать.

Бандиты главным образом облюбовали Цехановский уезд. Почти все налеты были совершены именно здесь, и лишь несколько — в соседних уездах. Потому-то весь накопившийся по этому делу материал воеводское управление и сосредоточило в Цеханове.

Дела этого работники следственного аппарата боялись как огня. Ничего, кроме неприятностей и разносов, оно не сулило. Поэтому каждый, кто так или иначе сталкивался с делом под грифом «Человек со шрамом», стремился как можно скорее передать его под любым предлогом другому.

Теперь, после показаний маленькой Ханки, настроение поручика Левандовского заметно ухудшилось. Он не без основания предчувствовал, что капитан Жвирский, которого недавно «осчастливили», вручив ему пухлые папки с этим знаменитым делом, тотчас же подбросит ему это «кукушкино яйцо».

Зато старший сержант Хшановский очень гордился. Честь его «подопечных» была спасена. Преступник оказался из района, который милицейский пост в Домброве Закостельной не обслуживал. Однако не успел он выразить поручику свою радость, как Левандовский с ходу опрокинул на него ушат холодной воды:

— Соберите, сержант, в Недзбоже те сведения, о которых я говорил. Не исключено, что бандит живет в одной из этих деревушек. А то, что он до сих пор почему-то обходил ваш район, может служить лишь подтверждением известной поговорки: «Хороший вор на своей улице не крадет». Может быть, он вас не беспокоил именно потому, а теперь не устоял перед соблазном, ведь в кассе магазина у него под боком лежали сорок семь тысяч злотых. Будучи своим человеком в этих местах, он предпочел не рисковать — боялся, вдруг Антонина Михаляк его узнает — и убил ее.

— Пан поручик, — пробовал возразить Хшановский. — Я служу в Домброве Закостельной почти восемь лет. Каждого человека тут знаю. Нет здесь такого, со шрамом над левым глазом.

— Это еще неизвестно. К тому же вовсе не доказано, что в этих местах живет именно тот, высокий, со шрамом. А может быть, как раз тот, что поменьше ростом, ведь его лица никто не видел?

Старший сержант ничего не ответил. Хочешь не хочешь, а пришлось ему сесть на мотоцикл и отправиться в Недзбож. Он вернулся часа через три без особых результатов. Жители Недзбожа, как и крестьяне других деревень, целыми днями копали в поле картофель. Поднимались они затемно и вечером, усталые, ложились спать пораньше. Никто из них не совершал вечерних прогулок на мотоцикле, никто никому не одалживал своей машины. И не было у них ни времени, ни желания разглядывать тех, кто проезжал на мотоцикле вдоль деревни.

Тем временем поручик Левандовский тоже не сидел сложа руки. Он побеседовал со многими жителями Малых Грабениц, набросал десятка полтора рабочих заметок, составил протоколы. Но что толку? Следствие не сдвинулось с мертвой точки.

Уже сгущались сумерки, когда милицейская «варшава» двинулась обратно в Цеханов, а старший сержант Хшановский вместе с капралом Кацпереком возвратились к себе в Домброву Закостельную.

Глава 4. Прическа «трапеция»

Двумя днями позже старший сержант Станислав Хшановский облачился в новый мундир и, проверив, в порядке ли наградные колодки, отправился в Цеханов. В уездном отделении милиции он поздоровался со знакомыми, поговорил с поручиком Левандовским, мрачные предчувствия которого оправдались на все сто процентов: следствие по делу «человека со шрамом» передали ему. На первом этаже, в секретариате, сержант поинтересовался у симпатичной блондинки, пани Эльжбеты, в хорошем ли настроении сегодня майор и сможет ли он его принять.

— Сейчас у майора его заместитель и представители уездного народного Совета, Совещание продлится часа полтора: к двенадцати начальник просил подать ему кофе. А около часу дня вы сможете к нему пройти Я доложу. А что сказать, по какому вопросу?

— Вопросы разные. И служебные, и личного порядка.

— Приходите около часа. Майор никуда не уедет. Разве только что-нибудь срочное. Однако прежде, пан Хшановский, я бы посоветовала вам заглянуть к парикмахеру.

— О господи! — сержант растерянно провел рукой по волосам. — Очень вам благодарен, пани Эля, я совсем позабыл. Задал бы мне майор перцу!

Сержант уехал из Домбровы Закостельной не позавтракав. Время близилось к двенадцати, он почувствовал, что страшно голоден, и решил сначала перекусить, а потом сходить к парикмахеру, тем более что неизвестно было, как долго придется ему ожидать приема.

Хшановский свернул на Варшавскую улицу и вошел в ресторан. Несмотря на раннее время, ресторан был полон — в четверг в Цеханове базарный день. Однако сержанту повезло: только что освободился маленький столик у стены. Перед Хшановским скоро возник официант, пан Владзя — высокий видный блондин лет тридцати пяти.

Сержант недолюбливал этого официанта. Владислав Плевинский, по мнению многих клиентов, держался слишком развязно и фамильярно обращался с посетителями, в рабочее время от него нередко разило спиртным. Хшановский тут же почуял, что пан Владзя уже успел приложиться и потому был весьма разговорчив. Вместо того чтобы обслуживать голодных клиентов, он предпочитал болтать с ними.

— Наше почтение пану сержанту! Сколько лет, сколько зим! Сидите там, в своей деревушке, заколачиваете деньги, а к нам в Цеханов и заглянуть не хотите…

— Пожалуйста, порцию языка и пиво, — заказал Хшановский.

Волей-неволей официанту пришлось тащиться на кухню. Прошло немало времени — заказанное блюдо успело основательно остыть, прежде чем он вернулся и, поставив перед сержантом тарелку, продолжил свой монолог:

— Вам там, в деревне, неплохо живется. Ни картошки, ни муки покупать не надо. А уж кур, уток и гусей крестьяне принесут сколько душе угодно. Стоит только кое на что закрыть глаза.

— Что за глупости вы болтаете! — возмутился сержант.

— Хо-хо! Известное дело! У крестьян теперь денежки завелись. Кто самогон гонит, кто с поставками мухлюет, так что надо с милицией им дружить. Рука руку моет.

Сержант даже не пытался возражать захмелевшему Владзе. А тот продолжал болтать:

— Райская жизнь! Не то, что у нас тут. Прут с утра до вечера, а сдачу проверяют так, словно миллионы считают. Закажут четвертинку на двоих и уже мнят себя важными персонами. Или вообще ничего такого не заказывают, — добавил он, явно осуждая сержанта.

— Надо было идти в милицию, если там такая райская жизнь, — отрезал сержант.

— Не терплю нищеты. Но и этим кабаком я тоже сыт по горло. Куплю себе такси. И не какую-нибудь там «варшаву», а машину, на которую любо поглядеть, «опель-рекорд», например. Буду возить крестьян в костел на венчание. За один такой рейс можно самое малое куска полтора отхватить. Да еще и на свадьбе всегда можно заправиться как следует.

— Не советую, однако, за рулем пить так, как здесь.

— Будьте спокойны. Меня никто еще на этом не застукал и не застукает.

— Самые ловкие и те попадаются.

— Да? А «человек со шрамом»? Тот, кто кокнул эту вашу продавщицу из Малых Грабениц? Разок нажал на спусковой крючок, и наше вам, сорок семь тысяч злотых в кармане!

— Дойдет очередь и до «человека со шрамом».

— Не дойдет, — запротестовал Владзя. — Вам его в жизни не поймать! Никогда! Слишком вы глупы для этого. Слишком глупы! — пьяный официант кричал на весь зал.

Сержанту не хотелось устраивать скандал. Собственно говоря, следовало отправить пьяницу в милицию, чтобы протрезвился, но тут прибежала буфетчица, схватила Плевинского за плечо и вытолкала куда-то в служебное помещение. Хшановский. велел не допускать больше сегодня официанта к работе. Потом рассчитался и отправился в парикмахерскую.

Парикмахерская была неподалеку. На другой стороне улицы, почти напротив уездного отделения милиции, находился самый популярный в городе салон пана Кароля. На его витринах красовалась горделивая надпись: «Парикмахер из Варшавы».

Кароль Пшалковский открыл свой салон в Цеханове лет десять назад. Сначала это была всего лишь крохотная комнатушка. Но, по-видимому, дела Пшалковского шли все успешнее, и вскоре оборотистый парикмахер расширил свой салон, купив соседний магазинчик. А три года назад помещение парикмахерской снова расширилось. К тому же витрину салона украсила прелестная дамская головка с модной прической, а сам салон — еще более прелестная и изящная панна Галинка. Прибавилась еще одна надпись: «Дамские прически» и новый мастер — пан Зыгмунд, а также его помощница — Магда.

Однако цехановских модниц причесывала вовсе не Галинка. Настоящим мастером завивки был сам пан Кароль. По его словам, перед войной он практиковался у прославленного варшавского парикмахера Эвариста. Впрочем, пан Кароль не собирался расширять дамский зал. Он один не мог обслужить всех желающих. Однако для сотрудниц уездного отделения милиции, а также для жен старших и младших офицеров пан Кароль всегда находил время.

— От милиции до меня — рукой подать, — не раз шутил он, — приходится поддерживать добрососедские отношения.

В то же время появление в салоне Галинки немедленно увеличило число клиентов мужского пола. Все холостые милиционеры перестали бриться дома и охотно доверяли свои заросшие щетиной физиономии деликатным ручкам прекрасной парикмахерши… Клиенты флиртовали с ней без устали, однако дальше ни один из них не продвинулся. Галинка иногда соглашалась выпить чашечку кофе в «Ягеллонке» с кем-нибудь из офицеров милиции, но не больше. Или же в виде исключения поужинать и потанцевать в ресторане на рыночной площади. Но дальше традиционного прощального поцелуя возле порога ее дома никто не продвинулся.

Один из молодых милиционеров, всерьез увлекшийся Галинкой, сумел установить (несколько превысив при этом свои служебные полномочия), что она была замужем и развелась, оставив за собой свою девичью фамилию Гжешковская. Так что, если говорить о ее гражданском состоянии, панной Галинка вовсе не была. Открытие это произвело в свое время в Цеханове сенсацию. Однако оно мало что изменило. Девушка или же разведенная, Галинка оставалась столь же недоступной, как и прежде…

Пан Кароль встретил сержанта как старого знакомого. Поскольку в дамском зале не было ни одной клиентки, шеф сам усадил Хшановского в кресло перед зеркалом и набросил ему на плечи снежно-белую простыню.

— Знаю, знаю, — сказал он, склоняясь над шевелюрой сержанта. — Знаю все ваши огорчения. Экзамены на носу, а тут вдруг происшествие в Малых Грабеницах. Но не волнуйтесь: у меня причесываются и сама директриса училища, и многие преподавательницы. Вашей учительнице математики я на днях соорудил такую прическу, что она нахвалиться не могла.

— Трапецию ей надо бы сделать, — машинально проговорил погруженный в свои мысли начальник милицейского поста в Домброве Закостельной.

— Трапецию? — удивился парикмахер. — Не знаю. По-видимому, это что-то новенькое. Вашу пани Достомскую я причесал так, как всегда причесывалась знаменитая Горчинская. Великая артистка была! А какие у нее были изумительные руки! Как она умела владеть ими. Никогда не забуду ее в «Дон-Жуане» Риттнера. Она всегда говорила: «Никто не умеет причесывать меня так, как пан Кароль». Я причесывал ее уже после войны. Последний раз — за несколько месяцев до смерти. Она носила прическу с пробором посередине, волосы чуть прикрывают уши, а сзади три мягкие волны. Но «трапеция»? А как это выглядит?

— Равнобедренная трапеция… — рассеянно пробормотал сержант, приходя в себя, и в смущении начал импровизировать, стараясь как-то выйти из положения: — Это так: по бокам две волны… — он поднес руки к голове. — Сверху локоны, а все остальные волосы — назад.

Пальцы сержанта выделывали при этом замысловатые движения.

— А уши?

— Открыты, — категорически объявил Хшановский.

— Очень интересно, очень, — задумчиво проговорил пан Кароль. Его явно заинтересовало описание милиционера. — Пан сержант великолепно все описал! Какая наблюдательность! Завтра же попробую. Как раз утром ко мне собиралась жена заместителя начальника милиции. Ей такая прическа пойдет, и волосы подходящие. Разумеется, я скажу ей, что это новая прическа, о которой мне по секрету сообщил пан сержант.

«Недоставало только, — подумал про себя Хшановский, — чтобы и заместитель начальника имел на меня зуб».

— А что касается экзамена на аттестат — можете не беспокоиться. В нужный момент я шепну словечко кому следует. Лучше всего поговорить с самой директрисой и с Достомской. Я ей тоже сделаю «трапецию» и похвастаюсь, что на это меня вдохновил ее ученик сержант Хшановский.

Только этого не хватало! Комендант милицейского поста в Домброве Закостельной был в тихом отчаянии. Черт дернул заглянуть к этому болтуну! Ведь неподалеку есть еще одна парикмахерская, где Хшановский стригся много раз.

А тем временем мастер, ловко орудуя ножницами, продолжал:

— Этот налет пусть вас тоже не тревожит. За все придется расплачиваться поручику Левандовскому. Уж я-то знаю. Как-никак в курсе соседских дел Когда жена капитана рассказала мне, что ее муж передал это дело поручику, я сразу же подумал: нашли козла отпущения. Ну а про вас и про то, что люди там все следы затоптали, скоро забудут.

Наконец сержант вскочил с кресла, которое показалось ему средневековым орудием пыток. Стрижка была закончена.

— Сколько с меня? — спросил сержант.

— Ни гроша! — воскликнул пан Кароль. — Наоборот, это я должен вас благодарить. Прическа а ля трапеция, — прошептал он мечтательно. — Утром я повешу у дверей объявление: «Салон специализируется на последних парижских прическах а ля трапеция». А вы можете приходить ко мне стричься и бриться хоть каждый день. Я ни злотого с вас не возьму, даю слово. Пока не уеду из Цеханова.

— А разве вы собираетесь куда-нибудь уезжать? — удивился сержант.

— Поработаю тут еще с год. А потом продам парикмахерскую и уеду отсюда.

— Да где же вы устроитесь лучше, чем здесь? У вас ведь отбою нет от клиентов.

— Это верно. Я занят с утра до вечера и должен признаться — кое-что с этого имею. На жизнь хватает. Да и на черный день тоже немного грошей приберег. Да годы уж не те, и силы прежней нет. За целый день так намотаешься у этого кресла, что, когда поднимешься наверх, к себе, — спину не разогнуть. И климат здешний не для моего здоровья. Слишком сыро. Болота кругом. Собираются, правда, на месте болот озеро выкопать или осушить болота и разбить большой парк. Только когда все это будет? Да и с какой стати мне надрываться на старости лет ради нескольких лишних грошей? Свое заведение я смогу выгодно продать — дело полным ходом идет. Уеду отсюда и в Закопане поселюсь.

— Там много парикмахерских. Трудновато будет конкурировать с теми, кто давно там окопался.

— А у меня и в мыслях этого нет. Сначала с годик передохну. Мне ведь мало надо. А потом пристроюсь где-нибудь в парикмахерской. Но уже не так, чтобы работать на износ, по восемь-десять часов, а просто, чтобы иметь на кусок хлеба с маслом. Хороший мастер работу всегда найдет…

Выйдя из парикмахерской, Хшановский взглянул на часы. До срока, назначенного панной Элей, оставалось еще полчаса. Старший сержант решил направиться в САМ[1]. Жена составила ему целый список необходимых покупок. А кроме того, нужно бы воспользоваться случаем и купить что-нибудь для младшенького. Да и старшим дочерям какой-нибудь пустячок, чтобы не обиделись.

— Какая ужасная история, пан Хшановский! — встретила его заведующая магазином. — Я прямо расплакалась, узнав об этом. Я так любила нашу Тонечку. И что за беда? Надо же, такой конец!

— Я и не знал, что вы были знакомы.

— Даже очень хорошо. Мы много лет пели с ней в одном хоре. Только недавно ей пришлось от этого отказаться. Уж очень далеко и трудно было выбираться в город на репетиции. Она у нас первым альтом была.

— Да? Вот уж не думал. Даже не подозревал, что у нее голос, она так тихо говорила.

— Замечательный был голос. А какой слух! Если бы в молодости ее учили, она могла бы петь в опере. Звездой бы стала. Но что поделаешь, из деревни на сцену дорога длинная. Тонечка всю жизнь любила петь, у себя в деревне в костеле пела. И соло и в хоре. Ну и на всяких торжественных вечерах. Не заставляла себя упрашивать.

Сержант знал заведующую магазином много лет. Худощавая смуглая женщина лет тридцати, она обладала невероятной энергией. Подчиненных своих держала в ежовых рукавицах. В этом магазине ни разу не случалось недостачи. Кроме того, она прекрасно ладила с самыми различными покупателями, а в таком городе, как Цеханов, это было не так-то легко. Однако Хшановский понятия не имел, что эта женщина увлекалась пением.

— Как раз за неделю до этого, — продолжала заведующая, — Тонечка зашла ко мне в магазин. Она стояла вон там, где вы сейчас стоите. Веселая, довольная была и рассказывала мне, что получила большую партию товаров, а еще уголь и удобрение. Смеялась, что за одну неделю весь месячный план выполнит. Вот и выполнила! Господи, упокой ее душу!

— У нее был какой-нибудь мужчина?

— Мужчина? — заведующая не сразу поняла.

— Ну… друг, любовник. Был у нее кто-нибудь?

— Пожалуй, нет. Она никогда не говорила об этом. Знаю только, что, когда муж умер, она очень убивалась. С детьми у нее потом не очень гладко складывалось. Известное дело, как женщина энергичная, она сама привыкла всем распоряжаться, а дочери замужем, сыновья женаты. Несколько хозяек в доме, и каждой хочется командовать. Ну а поскольку она нестарая еще была, то и предпочла работать, а не сидеть на чужих хлебах и нянчить внуков. Несколько лет проработала здесь, в Цеханове, но мы-то с ней знакомы с детских лет. Мы ведь из соседних деревень. Тонечка старше меня почти на пятнадцать лет, — пояснила она.

— Сколько ей было лет, когда она овдовела?

— Больше сорока. Она рано вышла замуж, так уж водится в деревне. Сама еще молодая, а дети взрослые. Но за мужчинами никогда не бегала. Не то что эта Витка Млеко из Лорцинека, путалась со всеми парнями из окрестных сел, а теперь и здесь, в Цеханове, счастья ищет.

— От вас ничто не укроется.

— Да нет, пан Хшановский, я сплетни не собираю. Но чего только не наслушаешься здесь за целый день! Уши-то не заткнешь. Не было такого в Цеханове или в округе, о чем бы я через два часа не узнала во всех подробностях. Видно, людям делать нечего, коли есть время языки чесать. Ксендзу на исповеди или матери дома того не скажут, что тут говорят в очереди за ста граммами колбасы. И продавщицам рассказывают разные новости. Сюда ведь приходят не только за покупками, а как в салон или в кафе какое-нибудь — поговорить. Чего ради платить деньги в «Ягеллонке», когда в САМе можно бесплатно досыта наговориться.

— Это правильно, — согласился сержант.

— Да знаете, кабы я стала все это записывать, получилась бы целая хроника Цеханова, о какой ни ваша милиция, ни городской Совет и понятия не имеют. Уверяю вас.

— Значит, Михаляк была у вас в четверг, за неделю до гибели?

— А как же, была. Я еще уговаривала ее петь у нас в хоре на концерте в годовщину Освобождения, потому что наш теперешний альт ни в какое сравнение с Тонечкиным голосом не идет.

— А вы не знаете, что Михаляк в тот день делала здесь, в Цеханове?

— Пан Хшановский, когда женщина выбирается раз в неделю, а то и в две недели за пятнадцать километров в город, у нее столько дел тут, что неизвестно, с чего начать. И в уездный отдел кооператива нужно зайти, чтобы отчет сдать и товар из них выбить, иначе они одну ерунду пришлют. Ведь если сам не добьешься, так и не получишь — другие уведут. Ну и в универмаг заглянуть надо, может, что новое появилось. Вы же знаете, как теперь с обувью: полки ломятся, а купить нечего. И с тканями то же самое. С родными и знакомыми хоть несколькими словами переброситься нужно. Еще к парикмахеру зайти, укладку сделать, и к уездному начальству — там всегда дела найдутся. А времени на все — в обрез. Ведь домой нужно возвращаться засветло. Поэтому я с Тонечкой говорила всего минут пять. Она заскочила по дороге ко мне в магазин. Да у меня и у самой времени не было, работа ведь не ждет…

— Намек ваш понял, — рассмеялся сержант и начал прощаться с разговорчивой заведующей.

Та оправдывалась:

— Это к вам не относится. Для старых друзей у меня всегда минутка найдется.

— Увы, меня тоже работа ждет. Мне еще надо увидеться с начальником уездного отделения. Специально ради этого и приехал в Цеханов.

— Догадываюсь, в чем дело! Скоро экзамены на аттестат зрелости. Ну а потом вы, наверно, хотели бы попасть в офицерскую школу. Ведь правда?

— Все это не так просто. И аттестат еще вилами на воде писан. А в офицерскую школу попасть и того труднее.

— Не надо прежде времени падать духом, пан Хшановский. Ваши учительницы — все до одной — мои покупательницы. Можно шепнуть словечко ради такого доброго приятеля, как вы, пан сержант. И жена начальника милиции каждый день приходит за покупками. Для нее у нас всегда свежая ветчинка находится. Не на прилавке, так под прилавком. Дело известное: ты — мне, я — тебе. Так что замолвить словечко я всегда могу.

— Если бы мои успехи только от этого зависели! Ведь все гораздо сложнее.

— Ну доброе слово никогда не повредит, — убежденно сказала заведующая. — Всякая жена крутит мужем, как ветер мельничными крыльями.