Мама всегда говорила, какая я хорошенькая, но я-то лучше знала. И сейчас знаю. По отдельности мои черты можно считать привлекательными: волевой подбородок, полные губы, темные глаза и волосы, оливково-коричневая кожа. Милые кусочки, но словно смещенные. Как будто каждая часть лица-пазла замерла в миллиметре от места назначения. Я делаю вид, что мне плевать, но это не так. И никогда не было. О боже, чего бы я только не отдала, чтобы собрать фрагменты воедино!

— Именно, — подтвердил я. — Мне сказали, что его разыскивают по подозрению в убийстве.

Но я Пикассо, а не Вермеер.

Она покачала головой.

Вытаскиваю из кармана мамину помаду – мою боевую раскраску. Черный цилиндр с блестящим серебряным кольцом посредине. Я стараюсь не использовать ее на людях. Сколько потом не оттирай средством для снятия макияжа, на щеках все равно остается красноватый оттенок, точно искусственный румянец. Но несмотря ни на что, сейчас мне это необходимо.

— Трудно в это поверить. Он выглядел вполне нормальным, порядочным человеком.

Начинаю с левой щеки. Всегда. Привычка – королева, и все должно быть в точности как прежде, до миллиметра. Первый штрих – двусторонняя стрела, которая упирается в переносицу. Затем широкая горизонтальная линия на лбу. Третий штрих – стрела на правой щеке, отражающая левую. Следом толстая линия посередь лица от верхней части лба до самого подбородка. И наконец, точки внутри обеих стрелок.

— В точности так я и сказал, когда меня спросили, — одобрительно заметил я. — Как отрадно узнать, что наши мнения хоть в чем-то совпадают.

– Даже Пикассо использовал чуток румян, – шепчу я.

— Ну, нет, погоди-ка, — не согласилась она. — Я во все не говорила, что Бородин не убийца, я просто сказала, что в это трудно поверить. Я совсем ничего не знаю об этом человеке.

А потом случается это…

— Конечно, я понимаю, — заверил я.

На самом деле я понял гораздо больше, чем она, должно быть, хотела дать мне понять. Точно так же, как покрасневшие щеки на миг выдали ее настоящие чувства, когда мы говорили о паттхах, полное отсутствие каких бы то ни было внешних признаков волнения, когда речь зашла об обвинении Камерона в убийстве, говорило о многом. А ведь она якобы очень удивилась, услышав эту новость.

8. Замена

Возможно, она уже исчерпала лимит переживаний на сегодня. А может, новость про обвинение в убийстве не удивила Теру по той простой причине, что она все это уже знала.

«Скажи, что ты здесь видишь, Мэри».

— Оператор борт-компьютера Тера, — просвистел в динамике голос Чорта. — Дефект исправлен. Мне проверить остальной корпус?

Я пялюсь на собственное отражение в зеркале, для равновесия вцепившись в раковину. Я слепая и мокрая, и меня зовут Мэри, а не Мим, и я никогда не дралась, никогда не плавала на лодке, никогда не увольнялась с работы, никогда не была в Венеции, никогда, никогда, никогда…

Я продолжал внимательно наблюдать за Терой, поэтому мне и удалось заметить, как на мгновение изменилось ее лицо. Это было легкое, едва заметное напряжение мышц, и все же оно выдало ее. Возможно, ей пришло в голову то же, что и мне: в прошлый раз генератор гравитации самопроизвольно включился именно тогда, когда Чорт приступил к проверке машинного и грузового отсеков.

Пол уходит из-под ног, и я падаю, заваливаюсь на бок, парю во внезапной невесомости, как в воде или открытом космосе. Издалека доносится – одно, два, тысячи воззваний к господу, животные крики, яростные, бурлящие жаждой выжить. Минута, час, вся жизнь – больше нет времени и нет Штук. У меня больше нет Штук. Есть только металл, вопящие голоса и смерть.

Если только он действительно включился самопроизвольно. Возможно, кто-то на борту очень не хочет, чтобы мы присматривались к грузовой сфере даже снаружи.

И вдруг моя дорожная симфония взвивается в крещендо и достигает своего грохочущего мощного Финала.

На мгновение у меня возникло искушение приказать Чорту осмотреть малую сферу, просто чтобы проверить — осталась ли у нашего гипотетического вредителя возможность добраться до своих переключателей, распределителей или чего там еще. Но только на мгновение. В одной связке с Чортом на опасном участке работал и Иксиль, а вредитель вполне мог решить, что мой напарник ему нравится не больше, чем Джонс. Мне вовсе не хотелось рисковать жизнью или здоровьем Иксиля, по крайней мере не теперь. И уж конечно не ради проверки гипотезы, которой я пять секунд как разродился.

Автобус замирает.

— Это Маккелл, — сказал я в микрофон, не дав Тере и слова вставить. — Не стоит, Чорт. Время дорого. Возвращайтесь с Иксилем на борт и задрайте люк.

Вкл. Выкл. Вкл. – выкл. – вкл. Желтушная лампа мигает с произвольным интервалом. Я лежу на боку и смотрю прямо в треснувшее зеркало. И как извращенная «соль» неудачной шутки – мое правое веко опущено.

— Принято, — просвистел он в ответ.

Мгновение не шевелюсь. Циклоп среди тысячи обломков.

— Это была моя обязанность — ответить на вызов! — Тера попыталась испепелить меня взглядом.

Вдох наполняет мои легкие, вены, конечности, точно вирус пробирается в каждый уголок тела. А затем набирает мощь и бросается прямо в голову.

Но мой наметанный глаз уловил, что не было в ее залпе огненной мощи, какую можно было бы ожидать. Может быть, она действительно рассуждала примерно так же, как я, а может быть, ее броня дала трещину.

«Есть контакт, еще поживем».

— Сейчас не твоя вахта, забыл? — кипятилась барышня.

Слева от меня дверь болтается на петле. «СВОБОДНО». Щель небольшая, но я протискиваюсь через нее в основной отсек автобуса и, превозмогая боль, приподнимаюсь от пола и оглядываюсь.

— Точно, — покладисто согласился я. — Вечно я забываю. Ты здесь сама управишься?

«Грейхаунд» опрокинут.

Она даже не удостоила меня ответа, просто посмотрела так, что слова были уже излишни, и снова повернулась к мониторам. Я смысл сообщения уловил, устыдился должным образом своих дурацких вопросов и поплыл в невесомости прочь из рубки. В коридоре я нырнул в палубный люк, спланировал вдоль трапа, ведущего на нижнюю палубу, и вернулся в свою каюту. Я уже снова снимал куртку, когда прозвучало предупреждение и гравитация вернулась.

Салон превратился в кипящее рагу из стекла, крови, канализационных нечистот и багажа – кинематографичная разруха. Как и в уборной, лампы здесь мигают с неравными интервалами. Некоторые люди двигаются, некоторые стонут, а некоторые не делают ничего… Местах в шести от меня истекающий кровью Карл делает искусственное дыхание и массаж сердца одному из японцев. Вижу, как Пончомен помогает подняться на ноги блондинке-амазонке прямо там, где я недавно сидела. Встаю и пялюсь вокруг черт-знает-как-долго, пока левую стену (бывшую крышу автобуса) не прорубает топор. Пожарные проползают через обломки, будто муравьи, вытягивают пострадавших за плечи, оказывают им первую помощь. Два фельдшера «скорой» – один прыщавый, с всклокоченными рыжими волосами – подходят к неподвижному телу женщины. Рыжий наклоняется, прижимается ухом к ее груди.

Затем смотрит на напарника и качает головой. Вместе они поднимают ее, и только тогда я вижу, кто это. Арлин.

Потом я долго лежал на койке и, уставившись в приглушенном свете на закрытую дверь, снова и снова прокручивал в голове последний разговор. Тера была загадкой, а я загадки терпеть не могу. Мой жизненный опыт говорит: если начинаются загадки — жди неприятностей.

Моя Арлин.

Меня зовут Мэри Ирис Мэлоун, и я опустошена, высушена изнутри нахрен. Осталось лишь невыносимое желание сбежать.

Если только я не ошибся в истолковании ее слов и непроизвольных реакций. Или даже не выдумал их от начала до конца сам. Да, это определенно уже не первый раз, когда я, изображая из себя умницу Шерлока, забредаю прямиком в тупик.

«Нужно убираться отсюда».

Спотыкаясь, шагаю вперед, наступаю на желтую черту.

Но я же не выдумал ЧП с гравигенератором и смерть Джонса. Я не выдумал, что меня чуть было не арестовали на Мейме, или братцев бородавочников, или их непомерно высокотехнологичное оружие

Потом на следующую, и еще на одну. Я иду по шоссе. Не выбираясь из автобуса. Окна, некогда сверкавшие по бокам «Грейхаунда», исчезли, сменились мокрым асфальтом. Сиденья торчат из стены, ряд за рядом. Я обхожу людей, перешагиваю через них и не могу не гадать, кто здесь мертв, а кто просто без сознания… ведь есть разница – переступить через человека или через труп.

Плотина моего надгортанника трещит, а потом рушится, и меня выворачивает под ноги.

И уж точно не был плодом моего воображения Арно Камерон, археолог-любитель и глава одного из самых крупных и влиятельных промышленных синдикатов Спирали. Мне же не приснилось, как он сидел в грязной виссилуянской таверне и едва ли не умолял меня перегнать «Икар» на Землю.

И тогда я вижу ее – Штуку всех Штук, невозможную, но неизбежную. Высунувшийся из-под обшарпанной книжки Филипа К. Дика уголок деревянной шкатулки Арлин. Будто капсула времени, она остается блаженно нетронутой масштабными разрушениями вокруг. Я хватаю шкатулку и плетусь дальше по автобусу, уже ни капли не похожему на автобус. Через зазубренную дыру в разрубленном металле выбираюсь наружу, переносясь с одной сказочной сцены на другую. Дождь в считаные секунды пропитывает толстовку, и поначалу я могу думать лишь о том, что не слышу сирен. Я прижимаю шкатулку Арлин к груди и медленно поворачиваюсь по кругу.

Нет, от фактов никуда не денешься, по крайней мере от некоторых из них. А вот как их следует понимать, у меня нет ни малейшего представления. Даже самого смутного.

Сюрреалистичная панорама: пожарные и патрульные машины, неотложки и любопытные зеваки повсюду, невзирая на дождь, прямо посреди шоссе. А позади нас тысячи фар автомобилей, намертво застрявших в многокилометровой пробке. Блондинка-амазонка загружается в машину «скорой». Джабба Хатт лезет следом, и у него на это, наверное, сто тридцать килограммов веских причин.

Одна из фельдшеров обхватывает меня за плечи рукой:

– Идем помогу.

Но усталый мозг может очень долго перебирать кучку фактов, непонятно как связанных между собой. За этим безрадостным занятием я сам не заметил, как уснул.

– Я в порядке, – говорю, отталкивая ее.

Она указывает на мое колено, где джинсы окрашены малиновым:

– Полагаю, раньше этого там не было?

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Затем затаскивает меня в машину «скорой», прочь от проливного дождя, и лечит мою рану. После чего накидывает мне на плечи плед и без единого слова уносится обратно к промокшим обломкам. Пассажиры спешат покинуть автобус, кто-то плачет, кто-то истекает кровью, некоторые обнимаются, и я ловлю себя на мысли, что не случись всего этого, и через день или около того я спокойно сошла бы в Кливленде и, кроме Арлин, ни разу бы не вспомнила ни о ком из этих людей. Но теперь они действительно часть чего-то, часть моей жизни, вписанные в Историю обо Мне.

Арлин.

Доки на Ксатру превосходили космопорт на Мейме, условно говоря, на две ступени. Единственный коммерческий порт в мире Дорчинда, напротив, был на пять ступеней ниже.

Захлебываясь слезами, вытаскиваю из-под пледа ее шкатулку. «И что мне теперь с тобой делать?»

– Не пострадала, мисси? – Карл нависает надо мной как… даже не знаю. Карлозанская башня?

Нет, дело было вовсе не в уровне автоматики. Посадочная площадка, на которой мы приземлились, была лучшей из всего, что довелось повидать «Икару», а о здешних периферических гравилучах и ремонтно-заправочном оборудовании планетка вроде Меймы могла только мечтать. Просто клиентура местного космопорта была такого рода, что мир Дорчинда не дотягивал до высоких стандартов, установленных туроператорами Спирали. Изначально колония на этой планете задумывалась как высококлассный курорт, ставка делалась на игорный бизнес. Но дела пошли далеко не так, как хотелось устроителям. Все развалилось буквально за два дня, а большие деньги и игорное оборудование тут же растаяли в лучах заката.

– Нет, просто царапина. – Задрожав, я плотнее укутываюсь в плед и прячу шкатулку. – Что случилось?

Мир Дорчинда до сих пор значился на карте только потому, что медленно и постепенно превратился в один из тех перевалочных пунктов, где на сомнительные документы и подозрительный груз смотрят сквозь пальцы. С тех пор как паттхи подмяли наш бизнес под себя, среди перевозок, которыми занимались не-паттхианские корабли, значительно возросла доля заказов от воротил теневой экономики.

– Шина взорвалась, – бормочет Карл. – Я запросил замену в Джексоне. Рекомендовал либо поменять колеса, либо всем пересесть на другой автобус, но никто не послушал. Никто никогда не слушает.

Чертовы людишки.

– Ты ведь путешествуешь одна? – уточняет он.

– Да. Но я уже позвонила отцу, рассказала о случившемся. Он говорит, мол, раз я не ранена, то могу продолжить путь до Кливленда. Кстати, как это сделать?

И как следствие — дела мира Дорчинда пошли в гору.

Карл прикуривает сигарету, долго, от души затягивается. Боже, ну прямо крутой пацан, курящий под дождем.

– Я все устрою. Желающие могут сегодня переночевать в мотеле, а утром возьмем новый автобус. Разумеется, все оплачено… – Он умолкает и будто бы что-то обдумывает. – Слушай…

Конечно, ни в каких документах не значилось, что корабль под названием «Второй банан», согласно плану полетов, приземлится здесь для дозаправки. Но, как я и ожидал, столь ничтожные формальности местных чиновников ничуть не интересовали. Чтобы нам выделили посадочную площадку, достаточно было уплатить обычные портовые сборы и приложить к тому еще несколько камероновских стольников. Я расплатился с чиновниками, которые прибыли к трапу для сбора податей, договорился о заправке и позаботился о пополнении запасов продовольствия, а также волшебной корпусной замазки для Чорта.

– Вы водитель? – прерывает его рыжий фельдшер, дрожащий под дождем с телефоном в протянутой руке.

Но прежде чем ответить на звонок, Карл, точно брутальный герой боевика, отрывает нижнюю часть от своей мокрой футболки и сует мне:

А когда все было улажено, мне пришла пора рискнуть погрузиться в сомнительные прелести портового города, оставив команду на борту.

– У тебя что-то на лице, мисси.

О боже!

Узнав об этом, команда не обрадовалась. Нисколечко.

Моя боевая раскраска.

И почему-то мой путь по искореженному автобусу с исполосованным красным лицом кажется совершенно уместным. Мим Принцесса-воин. Пережившая битву – и кровавая рана тому доказательство.

— Чушь! — взвыл Шоун. — Да я бывал на десятке с гаком таких планет. Пока не суешь нос в чужие дела, все они не более опасны, чем центр Токио.

Когда Карл ухрамывает прочь, прижимая трубку к уху, я вытираю лицо его пропитанной дождем футболкой и гляжу на шкатулку Арлин. Она поразительно тяжелая, с такой старомодной замочной скважиной в виде круга на вершине треугольника. Содержимое не болтается внутри, не громыхает или типа того, но вроде сдвигается, когда я мотаю коробкой из стороны в сторону. На деревянном основании вырезано четыре буквы: АХАВ.

9. Метаморфозы завершены

Они обступили меня у люка, который вел из большой сферы в переходной тоннель. Из-за обычного крена «Икара» в сторону кормы получалось, что они физически нависали надо мной, от чего мое положение становилось еще более проигрышным.

1 сентября, поздно, угу
Дорогая Изабель.




— Было бы неплохо прогуляться по свежему воздуху вторил электрику Эверет. — С медицинской точки зрения, искусственно очищенный воздух со временем вызывает усталость организма. Кроме того, разминка тоже пошла бы на пользу команде.

МОЙ АВТОБУС

(после того как перевернулся на шоссе и вызвал всю эту хрень, от которой я никак не могу оправиться)

— Эта разминка вполне может закончиться преждевременной кончиной любого из вас, — без обиняков заявил я. По доброте душевной я не стал говорить, что, судя по фигуре нашего медика, вряд ли, вырвавшись на волю, он первым делом примется делать зарядку. — Или кто-то из вас еще не слышал о том, что случилось со мной на Ксатру?

— Мы все это слышали, Маккелл, — вмешалась Тера. — Но, по-моему, это тебе следует сидеть на борту и не высовываться, а никак не нам.

— Поверь, я бы с удовольствием так и поступил, — заверил я ее, ничуть не покривив душой. Меньше всего на свете мне хотелось снова встретиться с кланом бородавочников и их высоковольтными разрядниками. Хотя, если уж говорить предельно откровенно, поскольку у них не было маршрутной карты «Икара», шансы, что эти бородавчатые ребята сумеют меня выследить, были ничтожно малы. — К сожалению, мне надо кое о чем позаботиться. И я должен сделать это лично.

Это мое заявление в отличие от первого нельзя было назвать стопроцентно честным. Звонок дяде Артуру, который я так долго откладывал, мог бы с тем же успехом сделать Иксиль. Но мой напарник достаточно ясно дал мне понять, что не желает брать на себя эту обременительную обязанность, а главное — мне было нужно, чтобы он со своими хорьками остался на борту «Икара» и присмотрел там в мое отсутствие.

Ладно.
Художник из меня отстойный. Но это? Просто
случилось. Со мной.
Кхм.
МАТЬ ИХ ПЕРЕМАТЬ,
ГРЕБАНАЯ КАТАСТРОФНАЯ КАТАСТРОФА.
Прости.
Нужно было достать это из моей груди.
Дальше. Было бы очень просто погрязнуть в разочаровании, жалости, неуверенности и прочих чувствах к самой себе, но я сдержусь. Я просто собираюсь все записать.
Запишу, и мне полегчает.
Давай начнем с имени. Я его запишу, и для тебя оно будет пустым звуком, но, читая, знай – для меня оно что-то значило. Обладательница этого имени погибла в автобусе, и пусть я плохо ее знала, она была другом, и это тяжело. По крайней мере, для меня. Она пахла печеньем, носила смешную обувь и использовала слова вроде «манифик».
И звали ее…
Арлин.
…
…
…
Хорошо.
Со мной все хорошо.
Прямо сейчас еду в мотель – в фургоне с еще где-то дюжиной пассажиров. Наш автобус был полон, но остальные вроде как не заинтересованы в продолжении отношений с «Грейхаундом».
Отношения… Собственно, это они и есть.««Эй, детка, знаю, я чуть не раздавил тебя насмерть, но ведь всего разочек случайно. Клянусь, такого больше не повторится».
«Грейхаунды» те еще гады.
К сожалению, у меня особого выбора нет. Во всяком случае, одной аварии-в-которой-старушка-подружка-умирает-на-твоих-глазах мало, чтобы прервать мое путешествие в Кливленд.
Моя Цель – это цитадель, которая никогда не падет.
Продолжаем.
Моя боевая раскраска – Причина № 5.
Любимая мамина помада – единственное из косметики, что меня когда-либо интересовало.
Считай это «косметическим отклонением».
Мысль, что полное равнодушие к макияжу ненормально, посетила меня рано, классе эдак в третьем или четвертом. (Девушка всегда знает, когда о ней говорят за спиной, не так ли?) Но мне было плевать. Я плыла по течению. «Ненормальная во всем!» – стало моим девизом. До поры до времени.
В восьмом классе я вступила в команду по уличному хоккею «Черные Ястребы Ашленда». Лига была совсем недавним начинанием под руководством толпы подростков, в основном тупых качков, ищущих повод кого-нибудь поколотить. Но мне как единственной девушке (вечная история) попадало редко.
Нашего пятнадцатилетнего панка-капитана – и одновременно судью Лиги – звали Бубба Шапиро. Пока другие команды наказывали за игру высоко поднятой клюшкой, подсечки, задержку клюшкой и прочее неспортивное поведение, мы выходили сухими из воды. Бубба выглядел точно так, как ты себе, наверное, представила: здоровенный, мускулистый, даже с бородой, которая в его возрасте пользовалась огромным уважением. (Не от меня, но, знаешь же, тупые качки такое обожают.)
Однажды парень по имени Крис Йорк не явился на тренировку, и Бубба объявил:
– Так, ребята, Крис сегодня раскрылся в школе, так что дальше тужимся без него.
Я подняла руку и спросила, как раскрылся Крис.
Качки заржали.
Бубба уточнил, не идиотка ли я, а потом пояснил:
– Он сладенький, Мим. Заднеприводный. Чувак с Горбатой горы. Он гей.
Все снова рассмеялись, а я снова подняла руку:
– Прости, но… как это связано с хоккеем?
Бубба закатил глаза и сказал, что в спорте не любят геев.
Что ж, а я никогда не любила спорт. И в команду сунулась только потому, что папа сказал, мол, для заявки на поступление в колледж мне понадобятся всякие внеклассные занятия. (Мужчины Мэлоун – отъявленные ботаники.)
Эта связь спорта и сексуальной ориентации не давала мне покоя, пока однажды вечером я не спросила у мамы, наносящей макияж, как узнать, не гей ли я.
– Как тебе Джек Доусон? – Она последний раз прошлась по ресницам тушью.
Я покраснела и улыбнулась. И глаза мои, уверена, в тот миг вспыхнули потусторонним светом. Родители всегда придерживались указанных возрастных ограничений к фильмам (хотя во главе всего наверняка стоял папа), и так как у «Титаника» рейтинг «13+», мне, как ты понимаешь, пришлось ждать тринадцатилетия, но с тех пор мы с мамой крутили исключительно его, снова и снова. Мы посмотрели «Титаник» двадцать девять раз (число совсем не приблизительное). И хотя сама история и спецэффекты, безусловно, впечатляли, не в них крылся секрет нашей любви к этому фильму. Лео Ди Каприо в роли славного Джека Доусона был слишком хорош себе же во вред. (Клянусь, я не из тех девчонок, что целыми днями вздыхают по всяким знаменитостям, Из, но в случае с Лео просто ничего не могу с собой поделать. Я солгу, если скажу, будто не возвращалась мысленно к той сцене возле топочной камеры, в старой машине… Уф, жарковато в этом фургоне.)
С улыбкой мама потянулась к полочке с косметикой на туалетном столике и взяла черный цилиндр с серебряным кольцом посредине – ее любимую помаду, которой о�— Но дело даже не в этом, — продолжил я. — Практическое значение имеет лишь то, что я — пилот, и я же — командир корабля. И я приказываю вам оставаться на борту.

�а пользовалась только по особым случаям.
– Подойди, Мэри. Я кое-что тебе покажу.
За следующие двадцать минут мне в первый и последний раз наложили макияж. Пойми, я не возражаю против косметики, просто… я знаю себя. И макияж – это не я. Прибавь к этому мое жесткое, упрямое и бескомпромиссное отношение к жизни, и из меня могла бы выйти достойная лесбиянка. Не то чтобы я развешивала демографические ярлыки. Уверена, есть куча лесбиянок, рыдающих над романтическими комедиями конца девяностых в обнимку с ведерками мороженого. Но если отбросить всю шелуху, то в сцене в старой машине с Лео я мадам Уинслет, а не наоборот. И как бы просто это ни звучало, по-моему, понимание того, кто ты есть – и кем ты не являешься, – наиболее важная штука из всех Важных Штук.
Это, как всегда, присказка.
А суть сказки в реальности и отчаянии, если таковые существуют. Или, как сказал бы Бубба Шапиро, в неспортивном поведении. Но на самом деле тебе нужно знать лишь два факта: во-первых, я давненько таскаю с собой мамину помаду, периодически разрисовывая ею лицо, будто какой-то чокнутый вождь перед битвой; а во-вторых, жизненно важно вернуть помаду законной хозяйке.
Мы только что въехали на парковку мотеля, так что мне пора.
Об остальных Причинах потом.
До связи,
Мэри Ирис Ди Каприо


— А, так вот где собака зарыта, да? — завизжал Шоун. В глазах его появился нездоровый блеск, лицо исказилось от злости. Тонкий налет благовоспитанности угрожающе быстро растаял, а под ним, как при первом нашем знакомстве, оказался капризный и развязный ребенок. — Ты, паршивый маленький самодур… тебе это нравится, нравится, да? Так вот, даже не мечтай, что все тебя будут слушаться! Не надейся! Я не собираюсь торчать в этой жестянке, пока ты там будешь развлекаться! И ни кто не собирается!



— Ну, хватит, Шоун, — спокойно сказал Никабар. Спокойно, но веско, со всей уверенностью, которую только могут дать человеку годы службы в морской пехоте.

В молодости мама путешествовала по Европе. Помню, как она рассказывала о хостелах, в которых останавливалась, и о том, что все они походили на свалки, но ей было плевать. Каждый словно делился собственной историей, частичками прежних постояльцев – что они носили, что ели, во что верили. Мама говорила, что обожала жить там, где «могло случиться что угодно, даже если не случалось ничего». И она всегда заканчивала словами: «А как тебе, что во всех номерах пахло башмачками моли?»

Шоун то ли не расслышал, каким тоном это было сказано, то ли ему было уже наплевать.

— Ну и катитесь в задницу оба! — рявкнул он. Парнишка трясся всем телом и все время сжимал и разжимал кулаки, словно автомат, у которого замкнуло обратную связь. Краем глаза я видел, что Иксиль потихоньку подбирается поближе к задире. — Не стану я сидеть здесь взаперти! Не стану, я сказал!

Боже, как жаль, что я не знала ее тогда, в те славные автостопные дни. Беззаботная Юность Прямо Сейчас, круглосуточно и семь дней в неделю.

— Послушай, сынок, я понимаю, тебе обидно. — Эверет положил руку на плечо электрика. — Но Джордан — наш капитан…

Запихиваю дневник с палочным человечком в рюкзак и выбираюсь из фургона.

— Да плевал я! — огрызнулся Шоун, сбрасывая его руку. — Я пошел!

– Чудненько, – говорит Карл, хромая к стойке администратора «Мотеля 6».

С этими словами он сжал кулаки и бросился прямо на меня.

Блин, да чувак просто супергерой. Помятый и перебинтованный, но ни слова жалобы. Полагаю, полоса хороших Карлов все же продолжается, ведь если этот не из них, то я ничего не понимаю. Он раздает всем ключи с болтающимися крышками от бутылок. На моей нацарапана цифра «7».

Далеко он не ушел. Иксиль стоял наготове справа от него, а Никабар — слева, и оба они поймали парня как раз на взлете. Шоун забился у них в руках, сыпя проклятиями и угрозами вперемешку с ругательствами на каком-то чужом языке, которого я не понимал. Но с тем же успехом он мог бы пытаться уйти с «Икаром», прикованным к его ноге вместо гири. Иксиль и Никабар продолжали удерживать буяна. И вдруг он обмяк, повис у них на руках и тихонько захныкал.

– Ключи от ваших номеров. За ночь «Грейхаунд» пригонит новый автобус. Я попросил разбудить всех в шесть-тридцать, так что давайте встретимся здесь же в семь-тридцать. Если кто-то не появится, я сделаю вывод, что он решил ехать дальше самостоятельно. Я вам не мамочка. Вопросы?

— Ведите его сюда, — сказал Эверет, жестом показав им, чтоб шли за ним в лазарет. — Посмотрим, что у нас есть из успокоительных.

Один из японцев поднимает руку – по-моему, тот, кого Карл реанимировал в автобусе.

Иксиль поймал взгляд Никабара; бывший морпех понимающе кивнул, шагнул Шоуну за спину, перехватил руку, которую удерживал мой напарник, и наполовину повел, наполовину потащил всхлипывающего мальчугана по коридору вслед за Эверетом. Они скрылись в лазарете, дверь за ними закрылась. Иксиль посмотрел на меня.

– Извините, мистер водитель, а где мы? – спрашивает он без намека на акцент.

— Интересно, — заметил он.

Карл закуривает и выдыхает уголком рта:

— Он болен? — поинтересовался Чорт, по его нечеловеческой физиономии нельзя было понять, что он думает или чувствует по поводу происшествия. — Может быть, следует отвезти его в полнофункциональный медицинский центр?

– Мемфис. Недалеко от Грейсленда.

Все расходятся по номерам. Одухотворенная, я хватаю свой рюкзак. Грейсленд. Дом любимейшего маминого артиста. Явно хороший знак. Пончомен (очевидно, потерявший в крушении половину обуви, потому что сейчас на одной его ноге грошовый мокасин, а на другой – слишком большая кроссовка) подмигивает мне, прежде чем двинуться к своей двери:

— Посмотрим сначала, сумеет ли ему помочь Эверет, — предложил я, покосившись на Теру. Понять, о чем думает барышня, было не легче, чем расшифровать выражение на физиономии креана. — Ну ладно, мне пора идти. Постараюсь вернуться как можно скорее.

– Спи крепко, Мим.

«Иди к черту, псих».

— Иди, — кивнул Иксиль, — Мы здесь управимся.

По пути к собственному номеру замечаю через дорогу аптеку. Это одно из тех по-настоящему классных местечек, в названии которых перегорели лапочки в каждой второй букве, так что вместо «АПТЕЧНАЯ ЛАВКА» читаю: «А Т Ч А Л В А». Может, дело в аварии, или в кровопотере из-за раны на ноге, или в смерти подруги, но внезапно я чувствую себя импульсивной и живой. Мне нужны перемены, немедленно.

Как и на Ксатру, места для стоянок кораблей тут были вогнутые, и корпус «Икара» частично находился ниже уровня земли, поэтому мне не пришлось долго карабкаться вниз по трапу. Я спустился и пересек нашу площадку. Через две стоянки от нас шла высокоскоростная лента движущегося тротуара, а пара более медленных горизонтальных эскалаторов соединяла ее с нашей площадкой. Через минуту я уже быстро двигался к западной границе космопорта, где, согласно карте, находилось здание «Межзвездной связи».

Пересекаю пустынную дорогу и захожу в «АТЧАЛВА», удивленная, что она открыта в столь поздний час. Под обстрелом фоновой музыки и резкого искусственного освещения кажется, будто я ступила на летающую тарелку. (Похоже, мои инопланетяне любят чувака, поющего «Never Gonna Give You Up».) Работница за кассой подпиливает ногти и подпевает.

В порту нынче выдался оживленный денек, с тревогой понял я, как бы невзначай и ненароком разглядывая своих попутчиков. Прохожие так же ненавязчиво косились на меня. Если хочешь остаться незамеченным, толпа — самое то, что надо, но переполненные транспортные ленты означают, что в центре связи тоже многолюдно. Еще до посадки я решил как можно меньше задерживаться в мире Дорчинда. А после сцены, которую закатил на корабле Шоун, я только утвердился в этом намерении.

– Даров, – говорит она.

– Даров. Ножницы для стрижки?

До «Межзвездной связи» я добрался минут за пятнадцать, но по прибытии мои опасения подтвердились. Все здание было забито народом, и, чтобы дождаться своей очереди на переговорную кабинку, надо было проторчать здесь не менее получаса.

– Девятый проход, – указывает она наманикюренным ногтем.

Я попробовал убедить служащих поставить меня поближе к началу списка ожидающих, но в таком месте, как мир Дорчинда, операторам приходилось выслушивать куда более впечатляющие угрозы и посулы, так что никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь мне. Признав поражение, я взял карточку с номером, которую мне выдали — спрашивать имена клиентов здесь было не принято, — и ретировался в зал ожидания, точнее, в таверну при нем. Ничего удивительного, что и там яблоку упасть было негде, но мне изрядно повезло: когда я вошел, пара мастанни как раз освободила маленький столик неподалеку от дверей, и мне удалось его захватить, Я быстро просмотрел меню, заказал самую дешевую выпивку и откинулся на стуле, поглядывая на большое табло над барной стойкой, где высвечивались номера посетителей, которым подошла очередь воспользоваться переговорной кабинкой.

Иду к девятому проходу и заодно хватаю четыре упаковки салфеток для снятия макияжа.

Зрелище было нерадостное. Номера сменяли друг друга неспешно, и я пришел к неутешительному выводу, что оператор, пожалуй, был чересчур оптимистичен, когда оценил продолжительность ожидания в тридцать минут. У меня и так-то не было никакого желания звонить дяде Артуру. Мало того что добрый дядюшка, услышав новости, всыплет мне по первое число, так еще приходилось сидеть и маяться ожиданием, когда же мне наконец представится возможность получить свою взбучку. Вдвойне унизительно. Я принялся прикидывать, как бы перехитрить здешнюю систему, но скорее просто ради того, чтобы чем-то себя занять и выпустить пар. Мир Дорчинда — не то место, где обманутые ожидающие лишь снисходительно улыбнутся пройдохе, который умудрится обойти очередь. У меня и без того хватало неприятностей, чтобы нарываться на новые.

Девица на кассе рассчитывает меня, дуя на ногти.

Что-то, на миг заслонило мне свет, и, к моему неудовольствию, на стул напротив плюхнулся худой жилистый брюнет с жиденькой бороденкой.

– Преображение? – спрашивает.

— Привет, старик! — бурно поприветствовал он меня. — Как дела?

– Вроде того.

— Отлично, — машинально брякнул я, ничего не понимая.

Вернувшись к мотелю, нахожу комнату между «6» и «8». Импозантно-латунная табличка на ней гласит «L». Переворачиваю ее вверх, чтобы получилась семерка, но она вновь падает. Слишком усталая, чтобы заморачиваться, я открываю дверь ключом с бутылочной крышкой и вдыхаю сладкий аромат башмачков моли. Интересно, что могло произойти в этом номере?

Этот тип держался так, будто знает меня, и действительно было в нем что-то смутно знакомое, но я хоть убей не мог вспомнить, кто он такой.

…Элвис написал самую любимую мамину песню «Can’t Help Falling in Love»…

Похоже, он уловил мою растерянность.

…гаденыш пчеловод, уверенный, что к утренним бисквитам нужен наисвежайший мед, притащил с собой улей…

— Да брось, Джорди! — обиженно протянул он. — Только не надо говорить, что ты забыл старого собутыльника.

…раввин усомнился в своей вере…

Тут я наконец вспомнил — и едва не скривился л от отвращения. Джеймс Фулбрайт, мелкий торговец оружием и контрабандист, был единственным из моих знакомых, кто оказался то ли слишком тупым, то ли слишком упрямым, чтобы прекратить называть меня дурацким прозвищем Джорди, несмотря на все мои старания отучить его от этой привычки. Я как раз пытался договориться о деле с его шайкой, когда дядя Артур вместо этого свел меня с братцем Джоном. Дикие пьянки, которые составляли гвоздь программы в любых переговорах с Фулбрайтом, наверняка останутся одним из самых мерзких пятен в моей биографии.

…проститутка кого-то облапошила…

— Привет, Джеймс, — вздохнул я. — Спираль тесна, не так ли?

…кто-то сделал что-то…

— Тесна по самое не могу, — согласился он, оскалив в улыбке неровный ряд зубов. По слухам, когда-то они были ровными, но каждый раз, когда в пьяной драке ему выбивали очередной зуб, Фулбрайт нарочно заменял его кривым, чтобы выглядеть еще противнее. — Ждешь будку, да?

— Да, — подтвердил я, смирившись с неизбежным. — Угостить тебя выпивкой?

В этом номере…

— О, думаю, ты можешь предложить мне гораздо больше, чем паршивая выпивка, — ответил он. — Сколько у тебя с собой денег?

Я ошалело уставился на него, в голове у меня запоздало включился сигнал тревоги. Фулбрайт продолжал скалиться, но теперь я видел, что за его улыбкой скрывается нечто совсем не дружественное. Он определенно пришел сюда вовсе не затем, чтобы пропустить стаканчик.

Я бросаю рюкзак под перекошенный кондиционер и достаю ножницы из пластиковой упаковки. В ванной смотрю на отражение в зеркале и представляю новую себя: Модную Мим. Словно Микеланджело перед куском камня, я гляжу на свои длинные темные космы и, еще не начав, уже вижу конечный результат. И режу – мужественно, целеустремленно, быстро, – укладываю волосы так, как всегда хотела, но не осмеливалась попросить: резко, стильно, коротко-коротко сзади, а затем под углом вниз, удлиняя по бокам. Стрижка «боб» всем стрижкам «боб» стрижка. И челка, господи, челка! Оставляю ее длиннющей, едва ли не на глазах, острой и прямой – утрись, Анна Винтур[3]. С единственным зрячим глазом приходится ровнять края дважды и даже трижды. Но в итоге, глядя на отражение в люминесцентном свете, я наконец чувствую себя той, кто я есть. Девушкой, которую вызывают в кабинет директора, а она вместо этого прыгает на автобус до Кливленда. Девушкой, пережившей катастрофную катастрофу. Девушкой, что взяла дело в свои руки, образно, буквально, нахрен окончательно.

— Это ты о чем? — негромко спросил я.

Я как никогда прежде чувствую себя Мим.

— Гони монету, вот о чем, — растолковал он, тоже понизив голос. — А ты как думал? Все для твоей же пользы, конечно. Значит, так. У тебя с собой есть десять кусков? Оно ж того стоит, сам знаешь. Уж десять кус ков — это минимум.

Добрые три секунды я просто таращился на него и пытался сообразить: что же, черт возьми, происходит? Вот он сидит передо мной, один, обе руки на столе, в правой — небрежно сложенный рекламный листок, в левой — ничего, и держит он ее на виду. Рукава у него слишком тесные, чтобы там спрятать выкидной нож или пистолет. Значит, оружие он носит там же, где и все, — в кобуре под мышкой или на поясе. Но его куртка была застегнута на молнию, а моя — наполовину расстегнута, так что я бы точно успел первым. Конечно, могло быть так, что кто-то из его людей уже держал меня на мушке. .Но даже просто достать оружие в переполненном здании «Межзвездной связи» чревато большими неприятностями, не говоря уже о том, чтобы начать перестрелку. И вообще, чего им всем от меня надо?

— Может быть, ты не в курсе, но я больше не хожу в независимых капитанах, — в конце концов ответил я. — Я связан с очень большой организацией. Они так долго, как я, раздумывать не будут.

10. Проверка

Ухмылка Фулбрайта стала еще гаже.

7:42 – все размыто.

— Ну-ну, но кто бы они ни были, зуб даю, они и не почешутся, чтобы спасти твою шкуру, — заявил он. — Хочешь — верь, хочешь — нет, Джорди, но я твой единственный друг на всю таверну.

7:43 – чуть яснее.

7:44 —…

Неторопливо и плавно он развернул бумагу, которую держал в руке, и продемонстрировал ее мне.

Шатаясь, встаю с кровати. Я никогда не была ранней пташкой, но пробуждение во вчерашней одежде заставляет пересмотреть собственный образ. Спотыкаясь, иду к окну и одергиваю занавеску. Что ж. Автобус на месте. Хорошо. Хотя рядом никого нет – значит, все еще, наверное, спят. А это значит, что одна ленивая задница за стойкой позабыла включить сигнал к побудке. Я хватаю трубку, нажимаю «0» и жду. Спустя ровно тридцать два гудка (да, я считаю, и да, всегда жду долго, потому что на самом деле после десятого гудка это превращается в игру «Через сколько гудков кто-нибудь наконец возьмет дребезжащий телефон») слышу легкий щелчок, будто кто-то ответил. Вот только… нет ни «алло», ни чего-то еще. Кто бы там ни был, он не произносит ни слова.

На листовке красовался мой портрет из удостоверения пилота Торгового союза.

– Эй? – зову я.

– Дза, привет.

Я в некоторой оторопи уставился на Фулбрайта, ожидая объяснений.

У парня сильный акцент неизвестного происхождения. Если б очень понадобилось, я бы предположила, что эстонский.

Я тащу телефон к зеркалу комода и изучаю свою новую стрижку.

— Давай-давай, — подбодрил он меня. — Читай, что там написано.

– Привет.

Я послушался этого дружеского совета. Объявление гласило, что разыскивается некий Джордан Маккелл, пилот-капитан грузового корабля «Икар» класса «Орион», порт приписки и конфигурация неизвестны. В связи с чем упомянутый Маккелл кому-то понадобился, там не говорилось, но зато были приведены два номера контактных телефонов, один местный, в мире Дорчинда, второй — индекс видеоканала «Межзвездной связи», причем последний — такой же, как у братца Джона, анонимный номер, по которому нельзя понять, на какой планете находится абонент.

– Дза, привет.

Листовка также сулила вознаграждение тому, кто укажет мое местопребывание. Целых пять тысяч коммерц-марок.

Ну… это странно.

— Не знаю уж, чем ты теперь занимаешься, Джорди, — ласково оскалился Фулбрайт, — но влип ты чертовски крепко. Такая бумажка сейчас имеется у каждого в этой таверне, один парень раздавал их здесь, как леденцы на палочке. Единственная причина, по которой ты все еще бродишь на свободе, — это паршивая фотография-.

– Ох… да, привет. Я, эм-м… была со вчерашней группой около двенадцати человек, которые приехали после аварии автобуса на пятьдесят пятом.

Он ухмыльнулся еще шире.

В ответ полная тишина. Этому эстонцу не помешает пара уроков телефонного этикета, хотя, полагаю, их лучше преподать на его родном языке. Слава богу, я родилась с неисчерпаемым запасом мэлоунской настырности.

— Ну, еще и потому, что никому в голову не при шло, что ты заявишься прямо сюда. Думаю, потому здесь такая давка и творится — все кинулись звонить своим дружкам, чтобы поделиться новостями.

– И ночью Карл, это наш водитель, попросил разбудить всех в шесть тридцать. У меня сигнала не было.

— Наверно, — пробормотал я.

Молчание.

– Не хотелось бы, чтобы все пропустили автобус, так сказать. Ха.

Но кое-кому мысль о том, что я сюда заявлюсь, все же пришла. По крайней мере тому, кто просил связаться с ним по контактному телефону в листовке. Кто-то твердо вознамерился перекрыть мне все входы и выходы, и, по всем признакам, занимался этим он со знанием дела. И в отличие от братцев бородавочников этот пресловутый «кто-то» знал название нашего корабля.

Молчание.

— Скажи-ка мне, этот раздатчик леденцов был двуногим гуманоидом с длинными руками и бородавчатой рожей?

Я прочищаю горло.

Фулбрайт озадаченно наморщил лоб.

Наконец на другом конце звучит:

— Не-а, это был человек. Низкорослый такой и хилый, на счетовода здорово смахивал.

– Дза, привет. Хорошо.

— Что-то он тогда не похож на завсегдатая подобных местечек, — сказал я. — А не думаешь, что кто-то всех попросту дурит?

И щелчок.

— Это с сотней-то коммерц-марок в довесок? — фыркнул Фулбрайт. — Кому это надо?

Отвернувшись от зеркала, кладу трубку и мгновение удерживаю руку на телефоне.

— С сотней? — не понял я. — В объявлении говорится про пять тысяч.

— Это тому, кто найдет, — пояснил Фулбрайт. — Тот парень к каждой бумажке прилагал сотню марок. Чтоб уж наверняка прочитали, должно быть.

Надо позвонить папе. Просто дать знать, что жива. Из любопытства расстегиваю молнию рюкзака и вытаскиваю мобильник. Четырнадцать пропущенных звонков от Кэти. Черт, это много дерьмовой музыки. Боль – может, от ранения или еще от чего – сворачивается в животе, когда вижу единственный вызов от папы. Я исчезла на ночь, а он позвонил только один раз. И оставил голосовое сообщение.

Я похолодел. Пять тысяч за то, чтобы разыскать меня, — это еще куда ни шло. Но если ищейка раздает тысячи коммерц-марок только для того, чтобы привлечь внимание, значит, ставки действительно высоки.

Набираю код и слушаю:

И единственное, что меня до сих пор спасало, так это до ужаса плохая фотография в моем личном деле. Да еще, пожалуй, тот факт, что единственный человек, который опознал меня, захотел заработать побольше, чем предлагалось в листовке,

— По рукам, — сказал я Фулбрайту. — Десять штук. Но у меня нет с собой таких денег. Нам придется вернуться на корабль.

«Мим, это… – Кашель. – Это я. В смысле, папа. – Вздох. – Где ты, Мим? Мы тут все с ума сходим. – Короткая пауза. – Директор Шварц говорит, ты сбежала с уроков. Если ты переживаешь, что мы разозлимся, то…»

Он хищно прищурился, и по непроизвольному подергиванию рта и бровей я отчетливо прочитал его мысли: если он сумеет хорошенько разглядеть «Икар», то сможет втюхать описание корабля неизвестному счетоводу.

— Идет. — Он расстегнул куртку и убрал листовку во внутренний карман. Пока Фулбрайт вставал из-за стола, я успел заметить у него слева на поясе кобуру и торчащую из нее серую рукоятку пистолета. Он кивком указал на дверь: — Пошли.

Длинная пауза. На заднем плане голос Кэти. Папа отвечает. Он, должно быть, прикрыл трубку ладонью, потому что слов не разобрать.

Мы покинули таверну, пересекли фойе и вышли из здания «Межзвездной связи». Пока мы шли через вестибюль, Фулбрайт незаметно вытащил пистолет из кобуры, сунул его в правый боковой карман куртки, а руку из кармана вынимать не стал. Хоть мы с ним когда-то и выпивали за одним столом, он не слишком-то мне доверял и не скрывал этого.

«Слушай, – продолжает он и снова вздыхает, – о прошлом вечере. Я не рад тому, как закончился наш разговор. Пойми же, что бы ни произошло между нами с твоей мамой, я…»

Захлопываю телефон. Если папа желает обсудить «последние новости», пусть сначала меня найдет. Хотя не поручусь, что Кэти не позвонит копам – это может осложнить ситуацию. Наверное, стоит все же сообщить, что я в порядке, но не говорить, чем занята…

— На какой ты стоянке? — спросил он, когда я на правился к ближайшему движущемуся тротуару, который, как оказалось, вел на север.

Подобрав слова, открываю браузер на мобильном. Он древний, и хотя к wi-fi подключается, стоит это порядочно. Впрочем, прямо сейчас это лишь служит дополнительным стимулом. Через пару секунд я на связи – открываю свою страничку на Фейсбуке и обновляю статус:

— Номер можешь и сам прочитать, когда мы туда доберемся, — проворчал я, украдкой озираясь — не под вернется ли что-нибудь обещающее.

«Не мертва. Не похищена. (Хотя инопланетянам всегда рада.) Услышимся, когда услышимся».

Дорожка, на которой мы стояли, не пользовалась особой популярностью, и не требовалось выдающихся умственных способностей, чтобы понять почему: вела она не к посадочным площадкам, а, наоборот, к складам, ремонтным мастерским и прочим хозяйственным постройкам.

Последняя деталь не ускользнула и от Фулбрайта.

Перечитываю несколько раз, нажимаю «отправить» и бросаю телефон в рюкзак. После быстрого душа натягиваю чистую футболку и нижнее белье, проклиная себя за то, что не захватила запасные штаны. Затем влезаю в ту же толстовку и окровавленные джинсы и внимательно смотрю на шкатулку Арлин. Латунный замок, красноватое дерево, в идеальном состоянии, будто и не задета аварией. Понятия не имею, почему захватила ее, разве что… оставить вещицу посреди разрухи казалось неправильным. Она явно много значила для Арлин, вот только я не могу доставить шкатулку ее племяннику, экстравагантному пловцу Ахаву, превратившемуся в успешного оператора заправки. Я даже не знаю его фамилии. Как и фамилии Арлин, если уж на то пошло.

Сглотнув ком имени Арлин в горле, убираю шкатулку и достаю пузырек «Абилитола». Точно сирена, он соблазняет меня, нашептывая обещания неуловимой Нормальной Жизни. Находись я сейчас дома, это был бы звездный час папы – один из тех, когда он охотно разглагольствует о функциях таблеток. О лекарствах он всегда говорит одним и тем же тоном, будто скользкий комивояжер-наркодилер-ботанопапа – три в одном.

— Надеюсь, ты не собираешься надуть своего старого приятеля, Джорди, — предупредил он, шагнув ближе ко мне, и ткнул меня в спину дулом пистолета. Даже сквозь куртку пистолет казался очень холодным. — Ты учти, мне это не понравится. Совсем не понравится.

«Они уравновешивают уровень серотонина, Мим. Регулируют выработку химических веществ в мозге. Допамина и прочего. Они просто все стабилизируют, чтобы ты могла жить нормальной жизнью». Я всегда жду, что он закончит фразой: «Да их все глотают, подруга!» Давление со стороны сверстников – это одно, но когда твой отец толкает дурь – уже совсем другое.

Теперь пузырек пялится на меня, как может пялиться только пузырек рецептурных лекарств, выводя искусство соблазнения на новый уровень. Я пялюсь в ответ.

— Не думаешь же ты, что я поставлю паленый корабль на обычную площадку, правда? — возразил я, глядя себе под ноги.



Лента дорожки была сплошной, но немного впереди и справа от нас виднелась одна из прорех, которыми изобиловали края движущейся полосы, — материал там протерся или порвался. Данная конкретная дыра была треугольная, примерно пять на десять сантиметров, сквозь нее виднелись несущая решетка и механизм, приводящий ленту в движение. Примерно через каждые полсекунды мелькал яркий голубой огонек — должно быть, подсветка, которая по ночам помогала различить края дорожки.

Мэри Мэлоун – Арипапилазон

— Так где же он? — спросил Фулбрайт.

10 мг – ОДНА ТАБЛЕТКА ОРАЛЬНО ЕЖЕДНЕВНО

— Терпение, Джеймс, терпение, — сказал я, разглядывая треугольное отверстие и решетку под ним и на скоро прикидывая в уме.

Пополнение: нет

Кол-во: 45

Это будет нелегко, не говоря уж о потерях, но должно выгореть.

Доктор Б. Уилсон