Глава двадцать седьмая

Неужто он все-таки жив остался? А полиция умолчала о сем факте из опасений?..

Возвращение было невероятным. Усталые и грязные после долгого путешествия, Лиз и Рози ввалились в дом, зажгли свет и остолбенели: в их квартирку втиснулись практически все жители Тремарнока. Они прятались – довольно безуспешно – за занавесками, креслами, в спальнях, ванной и на кухне.

— Катюша! – окликнула я девушку, что на беду свою мелькнула в просвете коридора.

– Добро пожаловать домой! – закричали встречающие, выскочив из укрытий. – Мы соскучились!

Та, поглядывая исподлобья, подошла.

Путешественницы лишь рты раскрыли, а Рик уже извлек огромную бутылку шампанского. Хлопок пробки, и шампанское потекло в пластиковые стаканчики. Рози, к ее восторгу, тоже оделили выпивкой, и Лиз предпочла этого не заметить.

— Катя, вы нынче не слишком заняты?

– Ну, рассказывайте! – потребовала Пэт. Щеки у нее порозовели, глаза сияли. Неужели успела захмелеть от нескольких глотков? – Все-все выкладывайте, нам все интересно.

Лиз растерялась, не зная, с чего начать.

— А я без дела не сижу, Лидия Гавриловна! Некогда сидеть-то, забот полон рот…. – оскорбилась та.

– Ну, мы… Э-э… – начала она, но запнулась.

Рассказать про город? Про номер в отеле, где они жили? Про сотрудников «Прокьюр», аппарат для протонной терапии или о том, как Рози каталась на техасском длиннорогом быке? Или начать с их новых друзей – Лотти и Сэм? А может, описать ту удивительную желтую маску, которую надевали на Рози?

Но я упрекать ее ни в чем и не думала – Катино безделье мне было на руку как никогда.

– Дайте же бедняжке передохнуть! – крикнула Барбара, зажатая между Эсме, на которой сегодня было престранное черно-розовое платье, и Дженни Ламбер, прижимавшей к груди джек-рассела Салли. – Они же с ног валятся от усталости.

Лиз усадили в синее кресло, а Рози, не выказывая никаких признаков утомленности, обнималась с гостями.

— Катюша, у меня к вам одно очень важное поручение…

Тут были и Ханна, в деловом темно-синем костюме и белоснежной блузке, и Кася, и даже Джо – с явно наметившимся животом.

«Надо же, пятый! – восхищенно подумала Лиз. – Господи, вот у Джо хлопот-то будет!»

Она показала Джо большой палец, та улыбнулась и послала ей воздушный поцелуй.

— Какое еще? – насупилась та. - Коли пыль протереть в гостиной, то побойтеся Бога, Лидия Гавриловна. Воскресенье нынче! А я христианка православная, я грешить вовсе не намерена!

– Ну, так как там, в Штатах-то? – Густо подведенные глаза Лавдей горели любопытством. – Они все там и правда толстые?

Лиз отхлебнула шампанского и рассмеялась.

– Не все. Но порции там огромные, это верно.

Катя бы и в слезы ударилась, и точно сочла бы себя святой мученицей, пострадавшей за веру, ежели б я и правда заставила ее протереть пыль. По счастью у меня было для нее другое задание. Отправиться в ресторан «Гранд-Отеля» и сделать там заказ для сегодняшнего званного ужина. Сама же я первым делом написала приглашения Степану Егоровичу и тому армейскому товарищу Ильицкого. А после, одевшись попроще, я вслед за Катей покинула дом.

– Порция – это что? – подал голос Фелипе.

– Еда, дорогуша, – терпеливо ответил Тони, – то, что положили в тарелку. У тебя в записной книжке это слово уже есть. Забыл?

– О, – Фелипе достал из нагрудного кармана потрепанный блокнот и быстро пролистал, – да, есть. Порция, – повторил он. – Какое странное слово.

В относительной близости от Дворцового моста имелось четыре госпиталя – посетить их я и торопилась. Сроду не думала становиться актрисой, но сегодня, в разговорах с сестрами в приемных покоях, и впрямь была хороша. Легка и находчива. Дотошна и серьезна. Я импровизировала, представляясь то несчастною женой, разыскивающей мужа; то дочкой, беспокоящейся о пропавшем папеньке; а то и вовсе набралась наглости, назвавшись сестрою милосердия из соседнего госпиталя. И словоохотливость откуда-то родилась: в последний раз, прежде вопроса о поступившем к ним раненном извозчике, я минут десять рассказывала своей якобы товарке, как правильно солить огурцы. По счастью, недавно прочла о том в журнале по домоводству…

Лиз вдруг вспомнила.

– Рози, открой мой чемодан и достань оттуда сама знаешь что. Лежит сверху.

Оттого печальнее мне было возвращаться домой ни с чем. Ни в один из тех госпиталей извозчиков с ранениями не поступало.

Девочка бросилась к стоявшему в проходе чемодану, открыла его и вытащила огромный завязанный пакет.

– Открывайте! – весело проговорила она, протянув пакет Пэт.

Старушка, не справившись с узлом, передала пакет Джессу. Тот развязал и заглянул внутрь:

Так значит, все-таки убит? Или полиция действительно столь тщательно прячет его от посторонних? К слову, такой ход я сочла совершенно неразумным: следовало дать в газете ложный адрес госпиталя, и, ежели злодей явится туда – «взять тепленьким», как говорит Степан Егорович. Ох, как не хватало мне сейчас Степана Егоровича…

– Что это?

Любопытно, тот господин Фустов с напомаженной шевелюрой, который, очевидно, и возглавляет расследование – он хоть вполовину так же умен, как Кошкин? И следует ли довериться ему, рассказав все, что я знаю? Про то, что Незнакомка угрожала моему мужу, а после скрылась в доме Хаткевичей. И, более того, что является она дочерью генерала от первого брака. Следовало рассказать об этом обязательно, но… не раньше, чем Ильицкий даст мне объяснения.

– Американские сласти! – крикнула Рози. – И с арахисовой пастой, и мармеладное драже, и шоколадные батончики «Хершиз». Там это все называется «сласти», а не «сладости», и еще они едят арахисовое масло с вареньем, но называют его не вареньем, а джемом. И все такое странное!

Стоявший у окна Натан, который отпустил щегольскую бородку, скривился:

А муж все еще не вернулся.

– Ф-фу. Вот, наверное, мерзость-то.

– А вот и нет, объедение! – возразила Рози.

Лиз не стала говорить, что в Америке дочь относилась к еде с величайшей осторожностью, и арахисовое масло с джемом было чуть ли не единственным местным кушаньем, которое она отважилась попробовать.

Не вернулся он и к семи часам, когда его армейский товарищ, Владимир Александрович, усаживался в нашей гостиной вместе с супругою и свояченицей, а я в панике думала, чем же стану развлекать гостей, ежели впервые вижу их. Слава Богу, Долли – жена и Эллочка – ее сестра, прекрасно развлекали себя сами, со сноровкою бывалого сыщика вызнав у меня все обстоятельства наших с Женей знакомства, помолвки и свадьбы. Разумеется, те обстоятельства я самую малость приукрасила… Не начинать же вхождение в общество Петербурга со скандала?

– Налетайте!

Пакет передавали из рук в руки, и гул голосов сменился чавканьем. Лиз, вдоволь наевшаяся сладостей в Оклахоме, спросила, что новенького произошло в Тремарноке, пока их не было, и Лавдей пересказала наиболее важные сплетни.

Обе дамы оказались молоденькими и блистательными красавицами и различались лишь тем, что Долли одевалась и вела себя чуть смелее. В то время как Эллочка, подобающе воспитанной барышне, была скромницей и смотрела все больше в пол. Лишь изредка она поднимала заинтересованные взгляды на Степана Егоровича. Наверняка сестра ей заранее доложила, что на ужине будет присутствовать молодой недурной внешне офицер. Не столь состоятельный пока что, но которого без сомнений ожидает блестящая карьера. Впрочем, возможно, они добыли и те сведения о моем добром друге, которыми не располагала еще ни я, ни он сам…

– А еще возле дома Валери ее сын Маркус подрался с какими-то ушлепками, – она развернула драже с арахисовой пастой и отправила в рот. – Эсме пошла посмотреть, что происходит, – она взглянула на Эсме, и та мрачно кивнула, – а они обозвали ее жирной…

– Ну ладно, – быстро перебила ее Джин, – подробности Лиз вовсе не обязательно знать.

Как бы там ни было, полчаса пролетели незаметно – мы удивительно легко беседовали, и я в рассказах добралась уже до своей свадьбы, сама умиляясь, до чего прекрасной и возвышенной она вышла. Как раз тогда-то вернулся Ильицкий и все испортил.

– В общем, они орали, начали толкаться. Мимо как раз проходила Шарлотта Пеннифезер, она вызвала полицию, на ушлепков надели наручники и увезли. – Лавдей рассмеялась довольно. – Прямо старая добрая уличная драка. Шарлотта сказала, что если бы не копы, то началась бы настоящая потасовка. В Тремарноке уже сто лет ничего подобного не случалось!

– Невероятно! – согласилась Лиз.

– Этот паренек, Маркус, – порченый ломоть, – вздохнула Пэт.

Нет, Женя не сказал ничего бестактного, вел себя довольно обходительно и вежливо, но вид имел настолько пасмурный, что у всех в гостиной тотчас испортилось настроение.

– А он вернулся? – спросила Лиз.

Эсме покачала головой.

— Великолепный стол, Лидия Гавриловна, - похвалил Ильицкий таким тоном, будто обругал. – Судак в сметане, жаркое из баранины, пирог с начинкой… Неужто у нас новый повар?

– Валери выставила «Хатку» на продажу. Оно и к лучшему. Валери все равно тут почти не бывает. – Она фыркнула, и кончик ее длинного тонкого носа дернулся. – Считает, что мы ей не ровня. Но на самом деле это она нам не ровня.

– Это точно! – подтвердил Рик, подливая себе шампанского.

Соблазн солгать был велик… Но я сказала правду:

Каждый справлялся о самочувствии Рози, и девочка отвечала, что сперва надо сделать томограмму, и тогда будет ясно, сработала ли протонная терапия.

— Это готовили в ресторане. В «Гранд-отеле», здесь совсем рядом…

– Опухоль они не аннигилировали, – произнесла Рози медленно и с явной гордостью, после чего огляделась, ожидая одобрения, – но мы надеемся, что она перешла в латентную стадию, – это означает, что она надолго заснула, возможно, даже навсегда.

— Вот как? Стало быть, вы ходили туда сделать заказ?

Пэт умиленно ахнула.

Соблазн снова был велик, и снова я зачем-то устояла.

– Доктор Чинн говорит, что нисколько в этом не сомневается, – добавила Рози, – а он потрясающий доктор. Все на свете знает об опухолях мозга! Эксперт мирового класса.

– Какие великолепные новости! – обрадовалась Эсме. – На это мы и надеялись.

— Друг мой, Владимир Александрович, - обратился тогда Женя к товарищу как будто даже весело, - сделай милость, одари советом: как следует говорить, чтобы жена тебя слушалась?

Когда все немного успокоились, Лиз сказала, что собранные деньги в результате не пригодились, и правильнее всего перевести их в какой-нибудь благотворительный фонд. Она хотела бы пожертвовать их в Фонд по лечению опухолей мозга, но если у кого-то есть другие идеи, можно проголосовать.

Ей пришлось рассказать о чеке Айрис, иначе все задались бы вопросом, где она взяла деньги. Однако Лиз умолчала как о причинах невероятной щедрости бывшей подруги, так и об оставшихся у нее двухстах тысячах.

Друг Владимир Александрович расхохотался:

Все решили, что Айрис пожертвовала часть выигрыша на лечение Рози по доброте душевной. В конце концов, от нее не убудет. Лиз это покоробило, но она так и не решила, как ей быть с Айрис. Что ж, пусть Айрис хоть недолго побудет святой.

– Ты после джетлага в себя приди, – мягко посоветовала Барбара, – а потом обсудим, как поступить с деньгами. Ведь они же не убегут, верно?

— Поздновато ты спохватился, Ильицкий. Смирись! Опосля женитьбы тебя в доме будет слушаться только собака. И то не всякой породы.

За окном сгущались сумерки, Лиз встала, чтобы задернуть занавески. От нее не укрылось, что Лавдей и Джесс не отходят друг от друга. Они стояли в дверях, рука Джесса лежала на плече девушки. Парочка выглядела счастливой. Что ж, значит, пока не разбежались, вот и хорошо. Красивая пара – блондин с белоснежной улыбкой и мышцами виндсерфера и темноволосая красотка с роскошной грудью.

— Фу, какой ты грубый, Вальдемар! – игриво упрекнула Долли. – Не слушайте его, Евгений Иванович. И вы, Степан Егорович, тем более.

Лиз посмотрела в окно, вздохнула, увидев вместо гигантских небоскребов милые ее сердцу разномастные белые коттеджи, и только сейчас осознала, что Роберта среди собравшихся не было. Она так обрадовалась всем, так спешила поделиться новостями, что даже не заметила этого.

Сердце упало, но она приказала себе не глупить. Встретится с ним в другой день, времени у нее полно. В конце концов, уже вечер и Роберт наверняка работает. Ему просто некогда. Странно, что Лавдей с Джессом пришли. Наверное, в ресторане сейчас только Алекс с Каллумом. Не видно было и Эйдена, сына Барбары, – похоже, управляется вместо нее в пабе. Какие же они молодцы, что устроили такую встречу.

Она ослепительно улыбнулась Кошкину и, кажется, пихнула свою сестру, чтобы та тоже улыбнулась. Степан Егорович ответил им что-то, отчего обе дамы жеманно рассмеялись – а Женя глядел на меня через стол, поверх судака, так, что мне кусок в горло не шел.

– Лавдей, Джесс, Джош – а вам разве не пора в ресторан?

Джесс посмотрел на мобильник:

– Скоро двинем, шеф велел быть к половине седьмого.

— У вас, вероятно, такая интересная работа, Степан Егорович… - впервые обратилась к Кошкину Эллочка. – Я в жизни не видала полицейских! Только разок, в Харькове, когда Ко-ко потерялся. Ко-ко это мой пуделечек – господин городовой помогал мне его искать. Но вы совсем на него не похожи! – она очаровательно покраснела. - На городового не похожи, я хотела сказать. Не на пуделечка. Впрочем, тот городовой тоже совсем не был похож на пуделечка…

Лиз направилась в кухню, чтобы приготовить чаю. Заглянула по дороге в спальни, там пахло цветами и чуточку моющим средством. Кто-то устроил генеральную уборку.

На кухонном столе ждали сложенные стопкой письма, одно из них было от Грега. Лиз сунула его под какой-то счет и налила в чайник воды. Пока они были в Америке, Грег не давал о себе знать, не прислал ни единого сообщения, поэтому письмо вполне могло подождать до завтра.

Ильицкий, к его чести, даже не стал закатывать глаза, только махом допил остатки виски из бокала.

Как же хорошо вернуться домой, думала Лиз, ставя на поднос чашки. Роскошным их жилище, конечно, не назовешь, но здесь так уютно, это их дом. Номер в оклахомской гостинице куда шикарнее, но тут твои вещи, пусть и скромные, а друзья либо через дорогу, либо за углом, либо толпятся в твоей собственной гостиной, – с этим ощущением ничто не сравнится.

Им с Рози все же невероятно повезло. Теперь бы дочери набраться сил, и тогда она вернется в школу. А корнуолльский воздух ей поможет.

— К слову, я очень люблю собак, - покосилась на него Эллочка.

Следующая томограмма назначена на январь. Только тогда станет ясно, что с опухолью. Тогда – и никак не раньше Лиз решит, возвращаться ли на работу, налаживать ли жизнь. В том, что она вновь способна взвалить на себя такую же нагрузку, как до болезни Рози, Лиз сомневалась. Но если у Каси не найдется для нее места, то наверняка можно подрабатывать уборкой и в Тремарноке, да и в «Улитке» ей наверняка не откажут…

Конечно, не исключено, что опухоль проснется через год, или пять, или пятнадцать лет. И Рози всю жизнь придется регулярно обследоваться. Но загадывать на будущее Лиз уже давно перестала, теперь ее планы ограничивались разве что завтрашним днем, следующей неделей, может, даже месяцем, но на год уже не простирались. Лиз был дорог каждый час, проведенный вместе с дочерью, и она не собиралась переживать сейчас, удастся ли той поступить в университет. Гулять по пляжу, пить чай со сконами «У Пегги» – уже достаточно. На таких мгновениях и держится их жизнь.

— Мы поняли, ma cherie, - погладила ее по плечу Долли. – Степан Егорович, а чем именно занимаетесь вы в городской полиции? Ведь вы не сами ловите грабителей? Это же так опасно! Une telle terreur![14]

Чайник закипел, Лиз разлила кипяток по чашкам, поставила на поднос небольшой молочник и отнесла в гостиную.

— Нынче уж не сам, - вежливо улыбнулся дамам Кошкин, в то время как Ильицкий потянулся за початой бутылкой. – Не так давно я имел честь получить повышение и с тех пор все больше занимаюсь бумажными делами.

– А мы уж тебя заждались, – Лавдей забрала у нее поднос, – решили, что ты там заснула!

— Вот как… - не удержавшись, вздохнула я, поняв, что Степан Егорович на этот раз мне не помощник.

Лиз рассмеялась.

А Долли обрадовалась:

– Прошу прощения, отвлеклась на письма. Такое чувство, будто нас сто лет не было.

Лавдей протянула ей голубую чашку со сколотым краем.

— И слава Богу, я считаю! А что повышение – тем более хорошо.

– А выглядишь вовсе не как столетняя.

Лиз отхлебнула, тепло разлилось по телу.

Впрочем, ее муж как будто тоже расстроился:

– Как же хорошо вернуться домой. Вы даже не представляете, как часто я всех вас вспоминала.

– А мы вас. Дождаться не могли.

— Стало быть, про это нашумевшее убийство на Дворцовом мосту вы мало что сумеете сказать?

Наконец Джесс сказал, что им пора, и снял с крючка в прихожей пальто – свое и Лавдей. Джош потянулся следом. Лиз вышла проводить их.

— Увы…

– Спасибо, что пришли. – Она по очереди перецеловала их, а Лавдей обняла покрепче. – Молодец, правильно сделала, – шепнула Лиз, – я бы на твоем месте тоже его выбрала.

— Ах, Вальдемар, отчего ты поднимаешь эту тему! C\'est comme un cauchemar[15]. Варвары, просто варвары… Бедная madame Хаткевич. Бедные ее детки. Говорят, будто она ездила к любовнику – а как считает полиция?

Лавдей захихикала.

— Долли! – покраснел даже ее супруг и скосил глаза на свояченицу, совершенно пунцовую.

– Спасибо, миссис Сваха. Я решила, что пока он хорошо себя ведет, то почему бы и нет?

Воздух был холодным и обжигающим, таким непривычным по сравнению с оклахомским, Лиз обхватила себя руками. Ужасно хотелось принять душ и забраться в постель, хотя она понимала, что из-за разницы во времени они с Рози еще долго не заснут.

— Ну а что такого, Вальдермар! Эллочка уж не дитя… Сам подумай: в восемь часов вечера, на каком-то мосту, а из сопровождения лишь горничная. Что вы думаете, Степан Егорович?

Сзади доносились голоса – Пэт, Джин, Барбары, Дженни и Рика, самый громкий. Похоже, они тоже собрались уходить.

— Полиция как раз выясняет, куда госпожа Хаткевич ездила… - неловко ответил Кошкин.

– Забегай в ресторан, – пригласила Лавдей, – придешь в себя, вещи распакуешь – и приходи. И вообще, хорошо бы ты вернулась.

— Да, но как вы думаете?

– Поживем – увидим.

— Долли, душа моя, какая же разница, был любовник, али нет, ежели бедняжку убили революционеры!

И тут она увидела, как из-за поворота на Саут-стрит показалась высокая темная фигура, человек направлялся к их дому. В свете уличных фонарей она различала растрепанные волосы, рассеянное лицо. Он словно ужасно торопился.

– Это же Роберт! – закричала Рози. Лиз и не заметила, что дочь стоит у нее за спиной.

Кошкин нахмурился, и вечер перестал быть томным:

Она и опомниться не успела, а уже мчалась вверх по улице. Пока не приблизилась настолько, что увидела на его лице изумление, и тогда неловкость и стыд заставили Лиз остановиться. К щекам прилила кровь, и она вспомнила, что сзади наверняка наблюдают за ней во все глаза. Да что же она такое творит? Ведь и Рози тоже смотрит на нее – господи, выставила себя на посмешище… Лиз захотелось провалиться сквозь землю.

Она уже собиралась забормотать банальные слова приветствия, какие угодно, главное – сгладить неловкость, но тут он раскинул руки и улыбнулся – искренне, радостно и без тени смущения. Отбросив сомнения, она шагнула к нему, и он обнял ее.

— С чего вы взяли? Насчет революционеров.

– Я так по тебе скучала, – сказала она.

Какой смысл притворяться? Лиз вспомнила, как бросилась ему на шею на летном поле. Но тогда ее поступок можно было истолковать как благодарность, а сейчас-то – нет. Эту игру она проиграла.

— Так в газетах с утра о том пишут, - запросто ответил Владимир. - Неужто не читали? Некий тайный источник им сообщил, будто это какой-то то ли «Рокот», то ли «Ропот». Народники-революционеры, короче говоря.

– И я, – пробормотал Роберт, уткнувшись в ее короткие волосы. Он тоже проиграл. – Ты даже не представляешь, как сильно.

Они стояли так целую вечность, Лиз прижималась щекой к его груди и чувствовала себя так, словно во всем мире не было ничего естественнее. Роберт стоял неподвижно. Когда Лиз наконец со вздохом высвободилась из его объятий, он взял ее за руки. Они держались друг за дружку так, словно боялись, что разними руки – и другой тут же растает в воздухе.

Кошкин излишне резко поднял на него прямой и цепкий взгляд:

Лиз забыла о друзьях и даже о Рози, но тут опомнилась и оглянулась. Все так и стоят у дома – и смотрят. Наблюдают. Вцепившись в руку Пэт, Рози буквально приплясывала на месте.

Пэт что-то говорила, изображая беседу с Рози, но Лиз понимала, что она пожирает глазами их с Робертом. Как и все остальные. Джесс с Лавдей ухмылялись, а Дженни Ламбер так крепко прижимала к себе Салли, что та жалобно поскуливала. По лицу Эсме расплывалась невероятной ширины улыбка – Лиз и не подозревала, что она на такое способна. А Рик под шумок обнимал Эсме за талию.

— Владимир Александрович, уверяю вас, что полиция подобными сведениями не располагает. Откуда взялся сей «тайный источник», верно, одни газетчики и знают. Вы верите всему, что пишут в газетах?

И что они все теперь подумают? И что подумает Рози?

— Нет, но…

Они двинулись вниз, и Лиз услышала, как кто-то воскликнул:

– Слава богу!

— Согласитесь, Степан Егорович, что и полиции может быть еще не все известно, - на редкость мудро рассудил их Женя. – И, потом, вы сами говорите, что больше волокитою бумажной теперь занимаетесь, а не расследованием непосредственно.

– Наконец-то! – откликнулся другой голос.

Или это только послышалось?

Кошкин пожал плечами и миролюбиво согласился.

Рози вдруг отпустила руку Пэт и, припадая на одну ногу, бросилась к матери. Подъем в гору давался ей нелегко, Лиз замешкалась, не зная, остановиться или бежать навстречу, но Рози уже была рядом, и Роберт подхватил ее и закружил.

А я, меж тем, изо всех сил прислушивалась к негромкому разговору дам – он мне казался куда интересней.

– Розанна Брум! – и Рози завизжала от восторга. – Я уже боялся, что ты навсегда уехала!

— Так жалко бедняжку Ксению Тарасовну, - вздыхала Долли. – В прошлом месяце мы с Вальдемаром были на вечере у Комаровых, и там были представлены графине Гарской, которая, разумеется, была приглашена в свое время на свадьбу генерала. Так вот, говорят, он хоть и пожилой уж, генерал-то, но мужчина хоть куда. И моложавый весь из себя, и с усами! А уж в кителе-то белом… Charmant![16] Медали во всю грудь!

Очутившись на земле, Рози втиснулась между взрослыми, ухватила за руку сперва мать, а потом Роберта, будто связав их троих. Так они и дошли до «Голубки», где Ханна, Кася, Джо и жители Тремарнока молча расступились, пропуская их в дом.

Я не удержалась и все-таки спросила:

Вскоре Лиз снова поблагодарила каждого из собравшихся и попрощалась, Роберт закрыл за ними дверь, и Рози побежала к себе в комнату. Роберт хотел было обнять Лиз, но она отстранилась.

— Говорят еще, будто генерал был первым браком женат когда-то. Не слышали ли вы, Долли?

– А как же твоя бывшая невеста? – спросила она.

— А как же не слышать, Лиди! – с готовностью подхватила наша гостья. – Умерла бедняжка.

Роберт замер.

— Тоже умерла?

— Умерла, да не так совсем, разумеется! – Долли наклонилась к самому моему уху и страшным шепотом поведала: - Дочка родная ее в могилу загнала. Неуместным своим поведением. S\'est enfuie avec l\'homme![17]

– Моя бывшая невеста? – удивленно переспросил он. – А что с ней такое?

Глаза ее горели, Долли ждала, что я отвечу на такую восхитительную сплетню.

— О чем шепчутся наши прекрасные дамы? – вовремя поинтересовался ее муж.

К горлу Лиз подкатил комок. Что ей говорила Ханна? «Он так и не забыл ее. И, скорее всего, никогда не забудет».

— О, Вальдемар, мужчинам это не будет интересно: я рассказывала Лиди, что уже немодно, чтобы юбка книзу узкою была – чем шире, дорогуша моя, тем лучше. И рюшей, рюшей чтоб в три яруса! – отворачиваясь, Долли выразительно мне подмигнула.

– Ты ее все еще любишь, да?

Роберт склонился, ласково обхватил руками лицо, заглянул в глаза.

– Ты шутишь, да? Неужто ты и впрямь так думаешь?

Он глубоко вздохнул. Лиз с ужасом ждала, что он скажет. Точно ли ей хочется это знать?

Глава VII

– Чтобы пережить это, мне понадобилось много лет.

Чай я велела Катюше подать в гостиную. Здесь в беседу о моде включилась Эллочка, и вскоре я лишилась возможности вставить хотя бы слово. Женя с Владимиром курили у раскрытого окна и неспешно вели разговор о положении дел на Балканах, где в самом разгаре был очередной конфликт. Степан же Егорович, которого ни политика, ни мода особенно не интересовали, с любопытством изучал содержимое книжного шкафа – а полюбопытствовать там было над чем.

Лиз сглотнула.

– Я пытался отменить свадьбу еще за несколько месяцев. Понял, что мы с ней не пара. Но она угрожала. Говорила, что наложит на себя руки. Я боялся, что она и правда учудит что-нибудь. Я был сам не свой, но как поступить, не знал. А потом выяснилось, что она изменяет мне, даже забеременела от другого, но и меня отпускать не желала. Уступила, только когда я предложил ей деньги. На самом деле именно этого она и добивалась. Ее интересовал не я, а мой счет в банке.

Иные семьи в резных изящных шкафчиках за стеклом хранили дорогой фарфор, выписанные из Европы безделушки и шкатулки натурального камня. А в последние годы еще весьма модным стало иметь вещицы в японском стиле. В нашем же доме ежели и имелись какие-то ценности, то это были книги. По сути все, что нашла я в Жениной квартире, явившись сюда молодой хозяйкой – залежи пыли, вездесущий Никита с его курочкой и бесчисленные стопки книг. На столе, в шкафах, на подоконниках. Под столом, под шкафом, под подоконником. Даже с покупкой вместительных стеллажей в кабинет все фолианты в них не уместились – пришлось расставлять шкафы в гостиной, спальне, а один небольшой прижился и в столовой.

Лиз от изумления почти окаменела.

— Увлекаетесь?.. – Когда я подошла, Кошкин указал взглядом вглубь книжной полки, а после как-то недоверчиво посмотрел на меня.

– А Лавдей говорит, что это невеста тебя бросила и ты так и не оправился от удара. Почему?

Я не сразу поняла отчего, а после разглядела корешок фолианта «Государственность и анархiя. Часть 2»[18], загороженный более безобидными книгами. И даже ахнула:

– Потому что я никому правду не рассказал. По отношению к ребенку это было бы несправедливо, вот я и сказал, что это она меня бросила, потому что влюбилась в другого. Пусть уж ребенок растет в уверенности, что его родители любили друг друга, что зачат он был в любви. Но я начал сомневаться в себе, думал, что не способен отличать истинное от фальшивого. Понимаешь, я ведь любил ее, но когда все встало на свои места, начал задаваться вопросом: почему я был так слеп и глуп? – Он вздохнул. – Ну да, эта история меня подкосила, и я поклялся, что если уж не разбираюсь в женщинах, то и отношений заводить не буду. И обещание себе я держал, пока не встретил тебя…

— Боже, нет, конечно! Право, понятия не имею, откуда это взялось…

Лиз молчала. Не такого она ожидала.

Понятие я очень даже имела, оттого разволновалась пуще прежнего. В иные годы за подобную литературу могли и арестовать.

– Я ответил на твой вопрос? – спросил он наконец.

Кошкин поспешил успокоить:

Она подняла голову, Роберт наклонился и коснулся губами ее губ. Она закрыла глаза и потянулась к нему.

— Не переживайте так: я из другого ведомства, мне дела нет до того, что вы или Евгений Иванович читаете. – Он улыбнулся тепло и как-то даже трогательно. И спросил: – Как ваши дела?

– Я люблю тебя, Элиза Брум, – прошептал он, когда они оторвались друг от друга.

Весь этот вечер я долго, красочно и подробно рассказывала, как у меня дела. Однако об истинном их положении, о том, как скверно и муторно у меня на сердце, ни одной живой душе (и, кажется, даже своему мужу) поведать не смела. Но с Кошкиным я собиралась быть искренней – ибо как в воздухе нуждалась сейчас в его совете.

Лиз подумала, какая же странная все-таки жизнь – то бьет наотмашь, то окутывает лаской.

И, главное, ему действительно было не все равно, как мои дела.

– Я тоже тебя люблю.

— Признаться, я весьма расстроилась, когда узнала, что не вы ведете это дело… - осторожно сказала я. – Дело Ксении Хаткевич. Мне бы весьма пригодилась ваша поддержка.

Глава двадцать восьмая

Брови моего друга предсказуемо взлетели вверх:

Несмотря на всю радость возвращения, настроение у Рози скакало, и первые недели дома дались ей непросто. Как и предупреждал доктор Чинн, побочными эффектами стали быстрая утомляемость, неспособность сосредоточиться, внезапная раздражительность.

— Так вы… - в волнении он даже повысил голос. Осекся, торопливо взглянул на публику и заговорил тише: - Так вы не из праздного любопытства спрашивали о первой жене генерала? Вы взялись за расследование? Снова с подачи Шувалова?

Перед Рождеством Рози все-таки пошла в среднюю школу в соседней деревне, но нередко Лиз приходилось забирать дочку пораньше, после чего та еще несколько часов отлеживалась в постели. Однако Лиз не унывала. Многих в новой школе Рози знала – среди одноклассников были и ее подружки Мэнди и Рэйчел, зато Кайл, к счастью, учился теперь в другой школе. Кроме того, директор школы и классный руководитель прикладывали все усилия, чтобы девочка побыстрее привыкла.

— Тише! – взмолилась я. - Нет, граф Шувалов здесь не при чем. И за расследование в полной мере я браться не собираюсь. – Тогда я действительно еще в это верила. – Мне лишь надобно прояснить некоторые обстоятельства… считайте это праздным любопытством, если вам угодно.

Мало-помалу самочувствие у Рози наладилось, и Лиз начала смотреть в будущее с надеждой. Немалая заслуга в том принадлежала Роберту. С памятного вечера возвращения страхи Лиз в его отношении рассеялись, они с Робертом теперь не сомневались, что хотят быть вместе. Сперва они осторожничали – боялись расстроить Рози, да и до следующей томограммы не желали строить никаких планов. Однако Роберт проводил в «Голубке» все больше и больше времени и даже оставался порой на ночь.

Кошкин хмурился и был мною очень недоволен:

По ночам, засыпая у него в объятиях, чувствуя его дыхание у себя на плече, Лиз думала, что если бы не болезнь Рози, то она была бы по-настоящему счастлива. Дочь обожала Роберта и уж она-то в те дни была и вправду счастлива. Лиз знала – Рози рада за нее, да и за себя.

— Право, вам стоит найти более безобидное применение вашему любопытству. Это не просто семейное убийство из-за какого-нибудь наследства. Это революционеры, политика!

Перебравшись к ним, Роберт настоял, чтобы они купили новый диван. Но и только – в остальном квартира ничуть не изменилась.

— Но вы это отрицали только что, за столом…

Теперь они втроем устраивались на новом диване и смотрели телевизор. Но главное – Рози чувствовала себя все лучше. Они с Робертом вечерами играли в настольные игры, вместе делали уроки, а когда Рози утомлялась, Роберт читал ей вслух или рассказывал какие-нибудь истории. В такие моменты Лиз понимала, какую тяжкую ношу она прежде тащила в одиночку. Заботиться вдвоем намного проще, чем одному.

— Начальство из Управления дало приказ не поднимать шумихи покамест и все отрицать… Вы же понимаете, что начнется в столице, ежели это и правда революционеры? Ведь с какой помпой мы заявили два года назад, что последний из них казнен, и отныне с революционными настроениями в государстве покончено навсегда. А какой резонанс это вызовет в обществе! И снова, снова начнет буйствовать жандармерия, утихнувшая едва-едва, снова всех кого ни попадя станут таскать на допросы, снова за это, - он мотнул головой в сторону книжного шкафа, - можно будет загреметь в ссылку.

Незадолго до Рождества, в пятницу, когда Рози вернулась из школы, дома ее ждали Лотти с родителями – приехали в гости на выходные. Обе девочки еще были слабы, но встреча словно придала обеим сил. Рози решила показать подруге Тремарнок, познакомить с друзьями. В квартире царил кавардак, Роберт с Лиз спали на надувном матрасе в гостиной. В ресторане было не протолкнуться от посетителей, на все дни рождественских каникул все столики были забронированы, и Роберт пропадал на работе. Впрочем, он все же выкроил время для совместной прогулки. Они с Мэттом отлично поладили.

— Так, может, это и правильно? – с сомнением спросила я.

В субботу вечером он пригласил всех на ужин в «Улитку». Лиз ни разу не бывала там в качестве гостя, она с трудом могла представить, что сядет за столик, а Лавдей и новая официантка, Клэр, будут ее обслуживать. Ей же будет неловко, да и девушкам наверняка тоже.

Кошкин тотчас кивнул:

Но ужин прошел душевно, официантки обходились с ними как с почетными гостями. По настоянию Лавдей вся компания нацепила смешные бумажные шляпы, которые она купила специально для такого случая, а сама Лавдей называла Лиз исключительно «мадам», ухмыляясь каждый раз и приседая в карикатурном книксене. Повара расстарались на славу, Роберт разрывался между кухней, остальными посетителями и их столиком. Но все же нашел момент, чтобы откупорить шампанское.

— Правильно. Ежели за убийством генеральши стоят именно революционеры. Но… - он помялся, - чиновник из канцелярии градоначальника, что выдвинут на это дело, ясно дал понять, что есть основания в этом сомневаться. Мы говорили вот только что, часа три назад.

– За Рози и Лотти! – провозгласил он, когда все подняли бокалы. – За наших храбрых и прекрасных девочек.

— Вы говорили с Фустовым? – уточнила я.

– За Рози и Лотти! – дружно повторили остальные.

Кошкин внимательно на меня поглядел:

Девочки смущенно отхлебнули апельсиновой газировки.

— Вы никогда не перестанете меня удивлять, Лидия Гавриловна. Откуда вы знаете Фустова?

– Какого красавчика ты отхватила, а? – сказала Сэм, когда Роберт в очередной раз скрылся на кухне. – И такие чудесные глаза!

Я вздохнула:

Лиз улыбнулась, ее переполняли гордость, любовь и благодарность. Как она вообще прежде жила без Роберта? Ее жизнь была пустой и одинокой, пусть даже она и не понимала этого.

— В том-то и беда, Степан Егорович, что я совсем его не знаю. Вам бы я доверилась, но понятия не имею, стоит ли с господином Фустовым делиться хотя бы частью того, что я разведала.

Лиз спросила Сэм о планах на Рождество, та сказала, что к ним приедут ее родители.

— Ежели вас интересует мое мнение, то сыщик он толковый, - ничуть не раздумывая, отозвался Кошкин. – Находчивый, образованный весьма и весьма. Учился, представьте себе, в Сорбонне. Из благородных. Высокомерный, правда, излишне: за полгода в Петербурге близких знакомств, насколько знаю, так ни с кем и не свел. Сторонится всех. Впрочем, от приглашений начальства не отказывается. И со взятками, знаете ли, борется со всей страстностью… Поссорился, говорят, с роднею, оттого в полицию и пошел после своей Сорбонны. Назло им, что ли… Сам черт в их мудреных нравах ногу сломит.

– Здоровье у моего отца не очень, сердце барахлит. Но недавно ему подобрали новое лекарство, так что надеюсь, дела у него наладятся. Лотти идет на поправку, и мне хочется придумать для родителей что-нибудь особенное.

— И все же вы неплохо его знаете, - заметила я.

Лиз внезапно погрустнела, вспомнив о собственном отце, которого не видела уже много месяцев и который тоже сильно сдал – это она поняла, когда отец приезжал в Тремарнок. Пока они с Рози были в Оклахоме, он регулярно писал ей по электронной почте. Деньги, подаренные им на лечение Рози, Лиз вернула, как и сбережения Пэт. Вот только радости в голосе отца больше не было. «Тоня велела…», «Тоне это не нравится» или «Давина хочет» – вот что он говорил чаще всего.

— Это оттого, что мы оба на службу в Петербург всего с полгода назад перевелись, и на первых порах он тоже в городской полиции устроился. В одних коридорах, можно сказать, толклись и здоровались, ясное дело, каждое утро. Но дружбы меж нами нет, Лидия Гавриловна, не рассчитывайте.

– А ты что собираешься делать? – спросила Сэм.

Я горячо поблагодарила Степана Егоровича. А после вышла, чтобы принести из спальной книгу, должную вернуть. И не переставая думала о Фустове: дворянского рода, учился в Сорбонне, поссорился с родными и устроился в полиции… весьма любопытная биография. Вспомнила и хорошее лицо с внимательными глазами. А, возвращаясь в гостиную, уже точно знала, что рискну довериться этому господину. Была ни была.

Лиз ответила, что Рождество они будут встречать втроем, с Робертом и Рози, но непременно пойдут смотреть традиционное рождественское купание, а потом пропустят по стаканчику в «Поймай омара».

Однако мысли о расследовании пришлось оставить, ибо я успела к самому разгару очередного спора:

— Бросьте, Степан Егорович, - вяло отмахнулся мой супруг на какую-то реплику Кошкина, - вы сами знаете, что это были революционеры.

Она нисколько не сомневалась, что отец с Давиной и Тоней, как обычно, поедут к Тониным друзьям или родственникам, хочет того отец или нет. Лиз сделалось совсем грустно. Получается, отец не сможет порадоваться вместе с ней, не отпразднует завершение лечения, не познакомится с Робертом. Она не сомневалась, что отец одобрит ее выбор.

— А ежели все-таки не они? – проявляя чудеса выдержки, ровно ответил тот.

После ужина Роберт, отступив от принятого распорядка, попросил Джесса закрыть ресторан и предупредил, что на следующий день у него запланированы дела, после чего они с Мэттом пошли в бар, а Лиз с Сэм и девочками вернулись в «Голубку».

— А ежели это не они – вдруг – то убийства, ими совершенные, возобновятся в самом ближайшем времени. Революционеры не остановятся, покуда жив хотя бы один из них. Это и младенцам понятно. А власти миндальничают и, вместо того, чтобы вешать как собак – внимают письмам женушек и маменек да заменяют казнь ссылками!

Кошкин глядел хмуро, краснел от возмущения и несогласия, а на последнем утверждении все-таки не выдержал:

Уложив Рози и Лотти, подруги налили по бокалу вина и с ногами забрались на диван. И тогда Лиз спросила, не против ли Сэм, если она поделится с ней секретом.

— Позвольте, Евгений Иванович, но властей и жандармерию обвинять в мягкости – это уж слишком… Виновные в убийстве императора были найдены тогда в течение месяца! И казнены через повешение. Все! А за последующие два года точно так же казнены и более-менее видные деятели «Народной воли». Да и прочие, лишь едва связанные с сей организации арестованы и отправлены в ссылку.

– Конечно, рассказывай, – удивилась Сэм, – никому ни слова не скажу, обещаю! – И она провела рукой, запирая рот на замок.

— Ну-ну, казнены… Вам напомнить, как эту ненормальную, Веру Засулич, отпустили на все четыре стороны в зале суда? После того, как она при свидетелях стреляла в Трепова!

Лиз помолчала. Она так долго и так тщательно скрывала свой гнев, сомнения и переживания, связанные с Айрис и украденным лотерейным билетом, так сдерживалась, чтобы не выложить все Роберту или кому-нибудь из соседей… Она боялась их реакции. Ведь наверняка ее станут подталкивать к действиям, к которым она не готова. Сэм наверняка отнесется к этой истории спокойнее.

— То было в семьдесят восьмом, до убийства на императора… И, потом, Трепов все-таки выжил, - отвечал теперь Кошкин не очень уверенно.

– У меня была подруга, – и Лиз рассказала все.

— Вот то-то и оно! Чтобы наши власти начали шевелиться, непременно сперва нужно кого-то убить!

Сэм, обычно такая разговорчивая, молчала. История явно потрясла ее. Слушая собственные слова, Лиз и сама теперь верила во все это с трудом. Она будто рассказывала не о себе, а о ком-то еще.

— Ах, господа, прошу, не будем о политике… - взмолилась Долли, ибо беседа давно уже перестала быть пустой светской болтовней.

– Так что от денег осталось только двести тысяч фунтов, и они теперь у меня на счете. – Лиз поставила бокал на пол, глубоко вздохнула. Как же приятно облегчить душу. Поразительно, что у нее хватило выдержки так долго молчать. – Что с ними делать – ума не приложу. Может, отдать на благотворительность?

— …А ссылки эти – смех да и только, - не слушая нашу гостью, продолжал Ильицкий в запале, - им в ссылках живется сытнее и вольготнее, чем нам с вами в столице. Переписка с европейскими революционерами для обмена опытом? Пожалуйста, сколько угодно – стоит лишь проявить фантазию! Писание этих их мемуаров с последующей пересылкой сюда, в Петербург? Опять же сколько угодно! И те мемуары читают здесь с большим любопытством, смею вам заметить, Степан Егорович! А лет через пятнадцать-двадцать эти деятели выйдут на свободу и всем скопом вернутся в столицу. Совсем еще не старые и ни черта, кроме как мутить воду да делать бомбы, не умеющие. И они обязательно найдут себе последователей здесь – среди тех, кто на их мемуарах вырос! Как вы думаете, Степан Егорович, за кем тогда будет сила? За нами – или за ними?! - он неопределенно мотнул головой куда-то за окно.

– Почему?! – воскликнула Сэм. – Это же твои деньги! Их у тебя украли!

Кошкин ничего не ответил, смутился. А Владимир Александрович как-то невесело хмыкнул:

– Мне страшно, – Лиз обхватила себя руками. – Такое чувство, будто эти деньги грязные или заразные. Меня буквально выворачивает, когда я думаю о них. Посмотри, что случилось с Айрис. Они сломали ей жизнь, разрушили нашу дружбу и разбили семью. Они попросту уничтожили ее.

— Ежели сила за ними, то, выходит, и Россия уже они. А не мы. И стоит ли нам вмешиваться в дела их России?

Сэм покачала головой.

Ильицкий метнул в него бешеный взгляд:

– Вдруг со мной будет то же самое? Вдруг я тоже изменюсь, вдруг все рухнет? Сейчас у меня есть все, мне ничего больше не нужно. Рози поправляется, мы с Робертом счастливы. К чему рисковать?

— Россия не будет их. Никогда! Я скорее сдохну, чем это допущу!

Сэм взяла Лиз за руки. Ладони у нее были мягкие, теплые.

Владимир снова хмыкнул, еще менее весело, и дружески потрепал Ильицкого за плечо.

– Нет, ты не изменишься, – ласково проговорила она. – Ты хорошая. Ты не такая, как Айрис. И никогда не станешь такой, как она.

— Пойдем, Вальдемар, пойдем… - тянула его за рукав супруга. - Эллочка, поторопись! Поздно уже, а нам еще до Итальянской добираться… Благодарствуем, Лидия Гавриловна, за угощение.

Лиз хотела возразить, но Сэм не позволила.

Долли, взволнованная столь радикальными речами, теперь настойчиво подталкивала супруга к выходу, сама накинула на плечи узорчатую розовую ротонду, сконфуженно попрощалась и с удовольствием вышла вон.

– Да и двести тысяч по нынешним временам богатством не назовешь. Это же не два с половиной миллиона. И подумай о Рози. Боже упаси, конечно, но вдруг ей опять понадобится лечение. А если нет, во что я верю, то потратишь деньги на ее образование или купишь для нее жилье. А то устроишь ей грандиозную свадьбу!

* * *

Лиз невольно улыбнулась. Сама мысль о свадьбе Рози была нелепой.

Не стал задерживаться на вторую чашку чаю и Степан Егорович, вскоре отбыв за остальными. Да и мне в этот раз отчего-то было неловко оставаться с мужем с глазу на глаз… Не дожидаясь Кати, я сама взялась собирать на поднос пустые чайные чашки. А мысли были лишь об одном. Право, я всяким уже видела Женю и полагала, что удивить он меня не сможет, но…

– Если тебе самой они не нужны, – не унималась Сэм, – сбереги их для дочери. И не забывай – ты их не украла, а честно выиграла. Подумай об этом. – Она крепко сжала руки Лиз. – Почему ты не хочешь наказывать Айрис, я понимаю, но и себя не наказывай.