– Ну, едем, – сказал отец и покровительственным жестом обнял ее. – Я свожу тебя на хороший фильм, и ты немного развеешься.

Все снова попрощались. Он повернулся и направился по улице к ближайшей автобусной остановке. Дело сделано.

Уже в автобусе, проезжая по Бейкер-стрит, он невольно задумался о Полли, которую так любил. После тех выходных в его фургоне он страдал за нее так же, как и по ней: ведь она тоже терпела муки неразделенной любви. Когда Оливер заболел и его, несмотря на все старания ветеринара и заботы Кристофера, в конце концов пришлось усыпить, он вернулся от ветеринара с телом, которое похоронил в лесу за фургоном. Ему казалось, что он потерял единственного друга. В последние минуты жизни Оливера он держал его на руках, ощущал его худобу, ребра, как решетка для тостов, тусклую слипшуюся шерсть, и тут Оливер поднял на него глаза оттенка имбирных пирожных-трубочек, в которых по-прежнему светились доверие и преданность; тогда ветеринар и ввел иглу. Секунды спустя он почувствовал, как тело в его объятиях обмякло. Ему удалось не расплакаться, пока он укладывал Оливера в машину.

Без Оливера в фургоне было ужасно. Он скорбел и не ходил к Херстам, которые настойчиво звали его поесть.

А потом однажды миссис Херст, Мардж, спросила, не отвезет ли он старого соседа-инвалида в церковь на машине: «Обычно его возит Том, но сейчас у него страшная простуда. Не стоит ему выходить из дома».

И он повез. Сосед был дряхлым вдовцом, больным артритом. Каждое его движение сопровождалось болью, он ковылял на костылях.

– Вот спасибо вам, – говорил он. – Не люблю пропускать воскресные службы.

Раз уж он приехал в церковь, можно было попробовать и самому помолиться. Он молился за Оливера, и от этого ему стало спокойнее и в целом полегчало.

Тем вечером он решил рискнуть и спросить у Норы, может ли он как-нибудь пригодиться в ее заведении. Если нет, можно попробовать в другом, – так он думал.

Да, она была бы рада, если бы он смог приехать. Дел множество. «Я сбиваюсь с ног, – написала она. – Ты мог бы здорово помочь».

Все оказалось совсем не так, как он ожидал. Никого выхаживать ему не придется, сказала Нора, встречая его на станции, – разве что поднимать иногда, она уже спину сорвала от такой натуги.

– Там есть сад, – добавила она. – Чудесно было бы, если бы ты мог выращивать овощи. И заходил к Ричарду поболтать иногда. Ему скучно, я же вечно занята.

Вот Ричард и стал для него шоком. Внешне он почти не изменился со времен свадьбы – разве что лицо слегка округлилось и волосы поредели, однако, чтобы постичь остальное в нем, его пугающее несчастье, потребовалось время. Поначалу Ричард казался ему довольно избалованным и капризным, ему доставляло почти ребяческое удовольствие изводить Нору. Главной целью в жизни Ричарда было добывать сигареты, курить их в отсутствие Норы и пить любое спиртное, какое ему попадалось. К участию в этих развлечениях он привлек Кристофера.

– А ей рассказывать незачем. Я же просто хочу немного позабавиться, а Бог свидетель, здесь с этим туго.

Узнав, что он согласился, Нора сделала ему строгое внушение.

– Ричарду это вредно, – сказала она. – У людей, которые мало двигаются, возникают серьезные проблемы с легкими, и курение может стать последней каплей.

И еще:

– Мы просто не можем позволить себе держать здесь спиртное. Вопиющей несправедливостью стало бы разрешить его Ричарду и запретить всем остальным. Я хочу, чтобы все было по-честному.

Так что в следующий раз, когда Ричард попросил его купить сигареты, он отказался и объяснил почему. По своей наивности он полагал, что этим дело и кончится, и, конечно, ошибался.

Была зима, и он в основном занимался тем, что пилил дрова для камина в общей комнате. Однажды ближе к вечеру, зайдя с полной корзиной поленьев в маленькую гостиную, которую Нора оставила себе и Ричарду, он обнаружил, что Ричард съехал набок в своем кресле. Оно стояло там же, где обычно, – в углу комнаты, откуда можно было смотреть в окно; Нора говорила, что ему это нравится. Пока он помогал Ричарду сесть прямо, тот бормотал: «Да я пытался… и без толку… ни черта не могу».

Слезы досады катились по его лицу, из носа текло. Кристофер достал бумажную салфетку.

– Дай сморкнуться, – сказал Ричард, и тут оба услышали, как вошла Нора.

– Ну и холодина здесь! – воскликнула она. – Мог и последить за огнем, Кристофер. Бедному Ричарду только пневмонии не хватало.

(Он как раз чихнул.)

– Да я только вошел, – сказал он и встал на колено, чтобы развести огонь.

– Скоро будет чай, – продолжала Нора. – Миссис Браун испекла чудесные сконы, есть еще ревеневый джем, который ты так любишь. – Ричард снова чихнул. – Ох, дорогой, опять у тебя начинается простуда?

– Да я, похоже, нацелился на пневмонию, – ответил он особенным тоном, и детским, и язвительным, которым так часто говорил с ней и к которому, как заметил Кристофер, она, кажется, была невосприимчива.

– Ну что ж, – спокойно сказала она, – мы сделаем все, что сможем, чтобы предотвратить ее, а если ты заболеешь, пусть даже и бронхитом, врач говорит, есть прекрасный новый препарат, который убивает все микробы. Так что беспокоиться не о чем. Я за чаем.

Когда она вышла, Ричард безучастно произнес:

– Не хочу я убивать микробы. Хочу умереть. Это почти единственное, чего я хочу, – договаривая, он встретился взглядом с Кристофером. В том, что он настроен серьезно, не оставалось ни малейших сомнений, и Кристофер ужаснулся.

Он подошел и сел рядом.

– Я могу помочь хоть чем-нибудь?

– Ну, ты мог бы помочь мне упиться насмерть, что, пожалуй, было бы чуток приятнее пневмонии. Вряд ли и от такого недуга у доктора Горли найдется новое лекарство. И кажется, там, за книгами, еще оставались сигареты. Мог бы и прикурить мне одну. Еще есть время, пока Ангел Жизни не вернулась с хвалеными сконами.

Он принес сигарету. Последнюю, оставшуюся в маленькой пачке. Прикурил ее для Ричарда, вставил ему в рот. Ричард глубоко затянулся и кивнул, чтобы Кристофер убрал сигарету. И улыбнулся.

– Хороший ты малый, я же вижу. Быть в моем положении хуже всего тем, что люди вокруг всегда знают, что лучше для меня. Ничего они не знают. Это мне судить. Еще затяжку, пожалуйста.

Я начинаю понимать, как, должно быть, чувствуют себя белые медведи в зоопарке, – продолжал он после второй затяжки. – Как в ловушке. Не в состоянии заниматься тем, что полагается белым медведям в природе, если бы их не держали взаперти. Само собой, считается, что у меня есть возможности, недоступные медведям. Интеллектуальные, духовные ресурсы, как говорит отец Лансинг. Но к сожалению, – он снова улыбнулся, и на секунду Кристофер увидел, каким обаятельным он когда-то был, – они, похоже, прошли мимо меня. Я не могу даже читать. Лучше бы я был собакой.

Ему сразу вспомнилась смерть Оливера, как он держал его во время смертельной инъекции.

– Я понимаю, о чем ты, – ответил он, давая ему затянуться в третий раз. – Она желает только добра, – добавил он. Нору ему тоже было жаль.

– О да. Вряд ли я когда-нибудь забуду такое, – устало сказал он. – Еще затяжку. Она сейчас вернется. Тогда сунь сигарету себе в рот, если не против. Она дым сразу унюхает и подумает, что это ты. Ты веришь в Бога? – спросил он после последней затяжки.

– Я… как раз размышляю об этом.

– Честный ты парень, да?

– А ты? Веришь?

– Сопротивляюсь изо всех сил. Если он есть, а значит, на нем лежит ответственность за то, что со мной стало, отсюда вытекает чертовски…

– А вот и я! – Нора толкнула дверь подносом. – Ох, Кристофер! Как нехорошо – курить в присутствии Ричарда!

– Извини. – Он бросил окурок в камин и поймал на себе взгляд Ричарда: тот посмотрел на него и подмигнул.

В следующий раз навещая отца Лансинга – ему полюбилось заглядывать к нему после ужина, – он рассказал об этом случае.

– Он так отчаянно несчастен. Когда он сказал, что хочет умереть, я смог понять почему.

– Да.

– И хотя я вижу, насколько самоотверженна Нора, порой мне кажется, что она не права.

– Одно другому не мешает. – Отец Лансинг набивал свою маленькую черную трубку.

– Я могу понять, почему он не хочет верить в Бога.

– Я тоже.

– Нора верит. Однажды она сказала мне: ничто не утешает ее лучше, чем разговоры с Богом.

Последовала короткая пауза.

– Знаете, разговоры – это хорошо, но если уж речь о Боге, пожалуй, важнее слушать. – Он раскурил трубку. – Отчасти для этого и существует молитва. Чтобы дать понять, что ты готов слушать. – И он задумчиво добавил: – Людей часто называют самоотверженными, когда они делают то, чего нам самим делать не хочется. Быть самоотверженным – состояние высшего уровня. Большинство людей способны продержаться в нем лишь несколько минут подряд.

– Что я могу сделать для них?

– Вы их любите?

Он задумался.

– Нет, не думаю. Мне просто их ужасно жаль.

– Постарайтесь полюбить их. Тогда вы будете гораздо лучше представлять, что делать.

К тому времени как состоялся этот разговор, он уже довольно хорошо знал отца Лансинга. Священник приезжал причащать некоторых подопечных Норы, среди них один или два человека могли посещать церковь, и вскоре после прибытия Кристофера Нора поручила ему возить их. В школе он прошел конфирмацию, но в церковь не ходил – кроме одного раза, в Суссексе, – с тех пор, как закончилась его учеба. По прошествии нескольких недель отец Лансинг вдруг пригласил его на чай, и он пришел. Священник жил в большом сыром доме с маленькой молчаливой экономкой, похожей на бесплотный призрак, как ему показалось, тем более что говорила она, а это случалось редко, тихим свистящим шепотом. Отец Лансинг трудился не покладая рук: Кристофер не сразу понял, что для чаепития, на которое его пригласили, едва удалось выкроить время между приходскими обязанностями, и не удосужился задуматься, зачем его позвали; он наивно полагал, что священнику, должно быть, тоскливо и одиноко, но постепенно догадался, что совсем не в этом дело: когда отец Лансинг не проводил церковные службы, он навещал прихожан и посещал различные собрания; он любил детей и музыку, тратил немало сил на свой хор и помогал местной начальной школе с организацией экскурсий и праздников. Он был приверженцем высокой англиканской церкви, кое-кто из деревенских недолюбливал его и ездил по воскресеньям в другой храм, однако его церковь и без того была отрадно полна прихожан, которых священник исповедовал дважды в неделю. Когда Кристофер впервые приехал к нему, отец Лансинг спросил, что привело его во Френшем, и он объяснил, что после смерти Оливера чувствует себя никчемным и хочет приносить кому-нибудь пользу. Во время этих разговоров священник неизменно поощрял его рассказы о себе, и довольно скоро ему стало казаться, что отец Лансинг знает о нем больше, чем кто-либо, а чуть позже – больше, чем он сам знает о себе.

С любой темы они неизменно сворачивали на философию – точнее, на христианское мировоззрение. К примеру, после того, как Кристофер рассказал священнику о Полли и о том, каким ударом для него стало, когда после несчастной любви она нашла кого-то, но не его, и собиралась замуж – «так что меня она никогда не полюбит», – отец Лансинг отозвался:

– Но вы любили ее, и это был дар.

– Дар?

– Разумеется. Любовь – великий дар.

– Вы имеете в виду, как вера?

– Ну, можно сказать, что вера – еще одна разновидность любви, правильно? Как вам такое?

И так далее.

После разговора о Ричарде и Норе он вернулся домой, исполненный решимости любить их. И обнаружил, что любить Ричарда ему проще, чем родную сестру. Он пытался поговорить с ней о Ричарде, объяснить, что было бы неплохо позволить ему хоть какие-то удовольствия, пусть даже не самые полезные, но она сразу свела все его старания на нет.

– Я понимаю, что у тебя благие намерения, Кристофер, – сказала в заключение она, – но увы, мало просто желать добра. Я работаю с этими людьми уже много лет и, безусловно, лучше, чем кто бы то ни было, знаю, что им на пользу.

– Значит, и ты желаешь им добра, – не удержавшись, возразил он, и она бодро воскликнула:

– Конечно, желаю! А ты как думал?

К тому времени он ходил в церковь потому, что хотел этого. Он также выразил желание прийти к отцу Лансингу на исповедь, и священник сказал, что исповедует по вторникам и пятницам, и дал ему брошюрку. «Из нее вы почерпнете некоторые представления о том, как все проходит», – пояснил он.

Он пришел. Думал начать с того, что ему, в общем-то, не в чем исповедоваться, но когда дошло до дела, список получился на удивление длинным. Удивило его и то, что отец Лансинг не стал читать ему мораль, а ограничился практическими вопросами вроде «сколько раз?». После этого, покаявшись и получив отпущение грехов, он вышел в церковь и молился, пылая благими намерениями.

Как вскоре выяснилось, они недолговечны, или, скорее, в круговерти повседневной жизни он про них забыл. Ему казалось, что грустные и несчастные люди окружают его со всех сторон, и когда он убедился, как трудно изменить для них к лучшему хоть что-нибудь, их несчастье стало вызывать в нем негодование.

Потом однажды, когда он пилил в дровянике особенно неподатливый ствол вяза, ему пришло в голову, что он хотел жизни совсем иного рода, и ему вспомнились слова, которые отец Лансинг услышал от одного монаха: «Можно поставить в центр вселенной себя, а можно Бога. Ставить в этот центр другого человека нельзя». В то время, хоть он и слушал вежливо, мысленно не согласился, а теперь вдруг ему все стало ясно. Он определенно не хотел находиться в центре своей вселенной – значит, оставался Бог.

С этим известием он бросился к отцу Лансингу. Его приняли спокойно, и этим спокойствием священника он был почти уязвлен.

– И что же вы намерены предпринять по этому поводу? – спросил священник.

– Я думал, может, мне уйти в какую-нибудь общину. Думал, не стать ли монахом.

– Вот, значит, как?

– Да. От меня миру маловато пользы. Думаю, лучше мне будет удалиться от него.

Отец Лансинг ответил не сразу. Он был занят выбиванием своей зловонной трубки. Потом сказал:

– Ну что ж. Не думаю, что кто-нибудь захочет принять вас, если вы просто сбежите от мира. Вопрос скорее в том, чтобы не убежать, а прибегнуть.

– К Богу? Да, я как раз об этом!

Отец Лансинг положил ладони на плечи Кристофера.

– Я мог бы направить вас к тому, кто с вами поговорит, – сказал он. – Может, для вас кое-что прояснится, и вреда от этого не будет.

И он отправился в Наштенское аббатство. Там он провел два дня, за время которых состоялось несколько продолжительных бесед о его возможном призвании. Аббатство очаровало и наполнило его энергией. Там он, помимо всего прочего, узнал, что, если его примут, он проведет два-три года в аббатстве в качестве послушника, в конце концов станет бельцом и все это время будет волен уйти, когда захочет.

Во Френшем он вернулся взбудораженным и восторженным: не было ни сомнений, ни опасений – он знал. Осталось только, чтобы его приняли.

Проходили недели, а вестей все не было. Он обратился к отцу Лансингу.

– Отец Грегори написал мне о вас, – сказал он. – Он считает, что вам требуется время и наставления, чтобы лучше понять, чего вы хотите, – выяснить, действительно ли вы призваны. Вижу, ваше лицо омрачилось. Думаете, вам все известно? Ну, людям это свойственно. Духовные фантазии мало чем отличаются от любых других. Повторение – и вы всегда на высоте. Угадал?

Это был выстрел в яблочко. Он почувствовал, как покраснел.

– Если вы хотите дальнейших наставлений, меня просили дать их вам, так что не отчаивайтесь, святой Кристофер. – Эти слова он произнес с такой ласковой улыбкой, что Кристофер сумел посмеяться вместе с ним.

– Что там у вас с отцом Лансингом? – спросила Нора, когда Кристофер отпрашивался у нее.

– Он учит меня.

– А, хорошо. По-моему, он замечательный человек. И я так счастлива, что ты начал бывать в церкви.

Ричард не разделял ее радости.

– Вижу, ты уже втянулся. Скоро начнешь находить убедительные причины для воздержания – не только для себя, но и для меня, если уж на то пошло.

– Нет, не начну. – Они тайком сговорились насчет сигарет, каждую неделю он покупал полбутылки виски, якобы поделить поровну с Ричардом, но в действительности сам хитрил и пил холодный чай.

Отцу Лансингу он объяснил, что пока не хочет никому рассказывать о своих намерениях. Он уже начинал спорить со священником, а однажды, явившись к нему, как было условлено, и не застав его на месте, пришел в ярость – что сразу понял отец Лансинг при следующей встрече.

– Вы злитесь на меня за то, что у меня нашлись другие дела. Но почему? Неужели вы важнее других людей?

– Вы могли бы известить меня.

– Да, мог бы. Я был в больнице и не хотел оставлять человека, к которому приходил. Это к вопросу о видимости.

– Ясно.

– Нет, вам не ясно, но потом будет.

Проехали поворот на улицу Полли. Он присмотрелся, пока автобус ехал мимо, но так и не понял, разглядел ее дом или нет.

Приезжать на свадьбу ему не хотелось, а когда отец Лансинг спросил, почему, он объяснил, что боится чувств, которые может испытать.

– Если в этом все дело, вам определенно лучше съездить туда. И потом, как же ваша кузина? Вы же говорили, что она очень к вам привязана – разве это не значит, что она хотела бы видеть вас там?

– Да, но мне кажется, это не самое важное.

– Самое важное – это вы, да? Ваше духовное состояние?

Он молча смотрел на друга, очутившись в тупике, потому что, в отличие от отца Лансинга, и вправду так думал – как ему стало ясно.

– Я стараюсь воздерживаться, – наконец промямлил он.

– А, вот оно что. Беда в том, что в этом-то и проявляется ваша духовная гордыня – можно сказать, что хочет, то и творит. Бог обойдется и без вашей гордости за то, что вы его любите. – Но все это было сказано с такой добротой, что Кристофер обнаружил, что мог бы вынести поездку.

– Теперь понятно, – сказал он. – Я поеду.

Для него это было странное событие. Он преклонял колени в церкви, молясь о ее счастье – чтобы она не ошиблась в выборе. Странным казалось, что у нее будут дети, которых он никогда не увидит, что с этого дня он ничего не будет знать о ней. Появилась она, ее провел по проходу между скамьями ее отец, за ними шли, как он отчетливо видел, Лидия и, кажется, младшая дочь дяди Руперта. Ее лица, скрытого под фатой, он не разглядел. Но ее голос, когда она произносила клятвы, звучал абсолютно отчетливо. После того как их вписали в церковную книгу, она направилась обратно по проходу вместе с мужем, ее фата была поднята, и он увидел, как она счастлива.

Потом, на приеме, он наконец отстоял длинную очередь из желающих поздравить ее, увидел, как ее лицо осветилось, она сама шагнула вперед, чтобы поцеловать его, и сказала:

– Джералд, это Кристофер – мой самый дорогой кузен.

Он не знал, в чем дело – может, в блестящем белом атласе, фате, жемчугах на ее шее, сияющих темно-голубых глазах или во всем сразу, – но от нее словно исходил свет, и он остолбенел, утратил дар речи и на секунду испугался, что все еще любит ее. А потом просто обрадовался, что любил, и с этой радостью пришло ощущение умиротворенности.

– …обязательно приезжай погостить, – говорила она. И ее муж улыбался и поддерживал – да, конечно, он обязательно должен приехать.

Ему хотелось тогда признаться ей, но и время и место не годились. До конца вечеринки, пока произносили речи, предлагали тосты и радовались, он старался повидаться со всеми родными – и без слов попрощаться с ними. Клэри, тоненькая, с отросшими волосами и в зеленом платье, была единственной, кто вгляделся в него (а он и не замечал до сих пор, какие у нее прелестные глаза) и увидел, что он изменился.

– Не знаю точно как, но изменился. Выглядишь, будто нашел что-то хорошее, – сказала она.

– Так и есть.

Тогда она усмехнулась и стала больше похожа на девчонку, которая помнилась ему, – вечно чумазую, в одежде, всегда порванной или забрызганной ягодным соком. Дюши словно уменьшилась, но в остальном была прежней. Дядя Хью так изменился, что казался почти жизнерадостным – «помнишь, когда мы в прошлый раз встретились на свадьбе, на тебе были мои брюки?». И еще кузены. Саймон и Тедди, шикарные в визитках, обрадовались ему, и оба наперебой вспоминали тот лагерь в лесу. Еще тогда он пытался сбежать – он всегда от чего-нибудь да убегал, потому что не находил, к чему стремиться…

Автобусный кондуктор выкрикнул в сторону лестницы наверх: «Станция «Мэрилебон»!» – и он вышел. Мой последний автобус, отметил он – равнодушно, просто констатируя факт.

«А по-моему, это способ увернуться, чтобы не смотреть правде в глаза», – таким было одно из саркастических замечаний его отца за обедом.

Шагая пешком к станции, он думал: как странно, расставаться с Ричардом тяжелее, чем с кем-либо еще. Норе он сказал, что уезжает в обитель, но она была хорошо осведомлена о подобных вещах, спросила, надолго ли, а когда он ответил, что не знает, но в любом случае на несколько месяцев, ее глаза широко раскрылись, и она выпалила:

– О, Кристофер, теперь я понимаю! Как я надеюсь, что это твое призвание! – А потом попросила почти робко: – Только одно: ты не мог бы не говорить Ричарду, что уезжаешь навсегда? Он к тебе порядком привязался, и это его наверняка расстроит. Ему будет легче знать, сколько придется обходиться без тебя.

Она любила его – на свой лад. И он согласился. Это ему не нравилось, сам он предпочел бы сказать всю правду, но Ричард так расстроился из-за его отъезда, что ему подумалось: возможно, на этот раз Нора права.

– Не могу сказать даже, что без тебя будет уже не то, потому что на самом деле будет – то же самое, как прежде. Сплошной кошмар.

Нора оставила их вдвоем в его последний вечер – проявив тактичность, на которую, как понял Кристофер со стыдом, он считал ее неспособной, – и они вместе выпили в последний раз, и Ричард выкурил три сигареты.

– Дело-то не просто в выпивке и куреве, – сказал он. – Мне нравится потолковать с тобой. Но если ты вернешься, мне будет чего ждать, а это, пожалуй, почти так же хорошо, как если бы ты был здесь.

Прощаясь, он в неожиданном порыве наклонился, чтобы поцеловать Ричарда, и тот вздрогнул, как будто боялся, что его ударят.

– Ладно, не тяни уже, – сказал он.

Он мог бы написать Ричарду. Но тогда прочесть письмо придется Норе, а он понимал, как от этого изменится само письмо. «Это если мне вообще разрешат писать письма», – подумал он, и будущее, ждущее впереди, наполнило его боязливым беспокойством.

Но уже в поезде, когда он уложил свой чемоданчик в сетку, к нему вернулось чувство испытания и приключения, которых требовало это путешествие вглубь, к центру его вселенной, и он подумал, что все, от чего ему пришлось отказаться, – это не вещи и даже не люди в его жизни, а все то загадочное, еще неизведанное, что таилось в нем, ибо лишь так он мог освободить место для нового обитателя.

4. Арчи

1946–1947 годы

До сих пор он считал, что если кто-то никак не может решить, как поступить, то это потому, что не уверен, чего именно ему хочется. Как это неверно, думал он, уводя машину от коттеджа по знакомой улочке, через лес и мимо дороги до станции. Три мили позади… Он еще мог бы вернуться, но знал, что не станет. Он поедет и дальше по этому скучному, изученному до мелочей, унылому шоссе – до самых лондонских пригородов, а оттуда – до своей пустой неопрятной квартиры. Шесть недель – не так уж долго, сказал он, будто кому-то другому. Это бесконечно. Но сегодняшнее утро стало последней каплей. Ее нагота, увиденная на кухне, где она обожгла руку, – тело, нарисованное воображением, ничуть не подпортило впечатления от первого взгляда на оригинал, – убедила его, как ничто другое, что он не сможет и дальше вести с ней жизнь, которая настолько увязла в нечестности.

Пытаясь во всем разобраться, он никак не мог определить, в какой именно момент начал влюбляться в нее. Да, когда он вернулся из Франции и застал ее несчастной и отчаявшейся, он бросил все, чтобы позаботиться о ней, старался сдерживать в себе или хотя бы скрывать свою ярость и презрение к подонку, который причинил ей столько горя, – но была ли это любовь? Или же это просто указывало, что он знал ее – ее неистовую, беззаветную способность любить, и лишения, которые она уже вынесла? Он не смог бы припомнить никого, кто был бы в меньшей степени приспособлен, чтобы выдержать полную отверженность и беременность. Первое, что он узнал о ней, не успев даже увидеть, – что она потеряла мать. Он помнил, как подолгу блуждал во Франции вместе с Рупертом, сломленным смертью Изобел, и как во время одной из таких прогулок в разговоре с ним предположил, что его маленькая дочь – кажется, Кларисса, да? – наверняка тоже безутешна и нуждается в его любви. И Руперт ответил: «Есть еще и мальчик, их двое». А он сказал: «Мальчик еще младенец. А девочка уже достаточно большая, чтобы горевать. Ты должен вернуться и позаботиться о ней».

Так Руперт и поступил, и настолько успешно, что когда Арчи наконец познакомился с ней, ей было уже шестнадцать, и она ужасно страдала, потеряв отца, которого все, в том числе и сам Арчи, считали погибшим. Но не она. Ее преданная любовь тогда тронула его, перевесила ее детскую неряшливость. Она никогда не обращала на свою внешность внимания, была лишена такой суетности. Он помнил, как впервые увидел ее, слегка приведенную в порядок к ужину в его первый вечер в Хоум-Плейс, – в рубашке с разномастными пуговицами, с обгрызенными ногтями и чернильными пятнами на руках, почти, но не совсем затеняющими красоту их формы, с неровно подстриженной челкой, почти закрывающей невероятно выразительные глаза. Все это он охватил не более чем профессиональным взглядом с оттенком дружеского интереса. Это и была дочь его лучшего друга Руперта. И когда он стал своим в этой семье – за что ему следовало благодарить Дюши – и со временем узнал всех детей в ней, она, если вдуматься, всегда казалась среди них белой вороной. Ей не досталось ни одной из привлекательных черт Казалетов – голубых глаз, прямого взгляда, волос разной степени белокурости, чистой и светлой кожи лица, высокого роста, длинных рук и ног; она была невысокой и крепкой, круглолицей, с глазами ее матери, густыми бровями и тонкими темными волосами, вечно немытыми и растрепанными. В то время он ее не любил. Но когда приехал тот француз со своей историей и запиской для нее и он увидел, что с ней стало – глаза вспыхнули, как звезды, неистовую радость лишь на миг приглушило уточнение Пипетта, что записка была нацарапана восемь месяцев назад, и она тут же повернулась к нему и заявила, что «это лишь вопрос времени, остается только ждать, когда он вернется». Этим она растрогала его, потому что к тому моменту он уже кое-что знал о силе ее любви и страстного стремления. Когда он сломал ногу, она приходила к нему в комнату – потому что, как ему казалось, только он не мешал ей говорить о ее отце, и его изумляли, а иногда и забавляли подробности его приключений, рожденных ее фантазией. А еще был дневник, который она вела для Руперта. Однажды она показала ему несколько страниц, и он узнал о ней гораздо больше. Несмотря на всю свою неуклюжесть в повседневной жизни – вечно опрокидывала что-нибудь, рвала одежду, – она была наделена грациозностью мышления и страстно увлечена подробностями, вплоть до самых мелких. Вечером после приезда Пипетта он обнаружил, что уже проникся к ней уважением, признал, что ей известно, что значит любить, и теперь считал, хоть и не помнил точно, что именно тогда встревожился, что эта любовь может по ошибке быть отдана недостойному.

После этого, с сухой иронией продолжал размышлять он, он старался в некоторой мере стать ей отцом. И даже не подозревал, чем это обернется. Когда девушки приезжали в Лондон, он водил их куда-нибудь, иногда вместе, но чаще ее отдельно… почему? В то время он твердил себе, что ей нелегко все время находиться рядом с красивой, безупречной, обаятельной Полли. Ему вспомнился тот плачевный случай, когда Полли сделала завивку, и ей взбрело в голову повторить прическу, и курчавые волосы оказались ей совершенно не к лицу, – как и любой макияж, который она пыталась сделать, – вокруг ее глаз моментально появлялись темные круги, как у панды, – от туши, которая вечно осыпалась и растекалась, потому что она или плакала, или терла глаза, или смеялась до слез, а помаду она съедала с губ в два счета. Клэри до сих пор проливала и роняла еду себе на одежду и в свои семнадцать по-прежнему не замечала как выглядит. Но нет, это неправда. Он помнил, как однажды вечером повел ее в «Лайонз» на углу и как она спросила, имеет ли значение красота: к тому времени она уже состригла свой уродливый перманент, ее волосы опять стали прямыми и короткими, и то, что он ей сказал, расстроило ее, а он окончательно все испортил, заявив, что она нравится ему, какая есть, и она попыталась нагрубить ему, как всегда делала, когда боялась расплакаться, а потом рассказала, как Руперт однажды назвал ее красивой и как это побудило ее казаться не такой заурядной. «Сделаю ставку на личность», – сказала она. И рассказала историю про себя, Невилла и открытие, что ей просто хочется быть симпатичной. И тогда его – внезапно, потому что она казалась такой ранимой, – вдруг захлестнула нежность к ней, поймала в ловушку как внешность, которую она считала отталкивающей, так и ее честность, разящая наповал. Ему хотелось схватить ее в объятия и утешать всеми мыслимыми давними глупостями, истины в которых достаточно, чтобы скрыть ложь, и она милосердно предотвратила этот поступок, заявив, что от выпитого его развезло. Любил ли он ее тогда?

Ему вспомнилось – должно быть, тогда ей было уже почти девятнадцать, – как Лидия сказала, что хотела бы поехать вместе с ним во Францию, и тем самым подала ему мысль, что он мог бы взять туда Клэри – чтобы пережить смерть Руперта, если понадобится. Примерно в то же время именно он сказал ей, что не следует терять надежду на возвращение отца. Был отчаянно жаркий майский вечер, она явилась на встречу в каком-то льняном балахоне, парилась в нем в эту жару, но все равно, услышав от него, как он рад ее видеть, зарумянилась от удовольствия – он заметил. Кажется, с тех пор она начала видеть в нем личность. «Меня вдруг поразило, до чего же мало я вас знаю», – сказала она. И это прозвучало почти как комплимент.

Они заговорили о том, что она перестала писать, и он строго отчитал ее за это. Она ускользнула в туалет – выплакаться, догадался он. А когда вернулась, он попытался подбодрить ее насчет Руперта, и она сразу решила, что и он верит, как она, – эту ловушку ему следовало предвидеть, а он попался.

А потом был вечер Дня победы в Европе. Она явилась в ресторан неожиданно элегантная: повзрослела, удачно подстриглась, черная юбка и мужская рубашка были ей к лицу, и волосы влажно блестели, значит, она хотя бы помыла голову. Они провели замечательный и необычный вечер, задержались в толпе у дворца дольше, чем он планировал, потому что она так радовалась, а он знал, что нога задаст ему жару во время долгого возвращения домой пешком. Они посидели на скамейке в Гайд-парке – именно тогда он вдруг осознал, каким старым должен казаться ей. Она рассказала, что ей известно о влюбленности Полли в него: с ее стороны нелепо было влюбиться в человека такого возраста, как он. А когда он заметил, что, должно быть, кажется ей невероятно древним, она выдала себя, ответив, что нет, не невероятно, и с тех пор, как она его знает, он, похоже, совсем не постарел. Потом сообразила, что расстроила его, и извинилась. Она не имела в виду, что он старый, – только что он слишком старый для Полли. («Полли и она, – думал он, – ровесницы».)

Она осталась переночевать у него, потому что не могла добраться до дома, сидела на его постели в его пижамной куртке, и он принес ей какао. И услышал от нее, как ее отец съедал пенку с ее молока, а значит, по ее словам, любил ее, Клэри, и он, чтобы не уступать, сделал то же самое с пенкой на ее какао. Если Руперт умер, она нуждалась в его любви.

А потом без предупреждения она поразила его до глубины души. Началось с разговора о том, что Зоуи хотела отдать ей рубашки Руперта, а она взяла только самые поношенные, потому что взять другие означало бы сдаться. Но при этом она подумала, что надо уговориться с ним: если через год Руперт не вернется, она смирится с тем, что он не вернется никогда. Потом объяснила, как менялась ее любовь к отцу: сначала она страшно тосковала по нему, а потом хотела только, чтобы он был жив. Подобрать слова, чтобы ответить на это, ему было очень трудно. Но он все-таки сумел, и к тому времени, как он заглянул пожелать ей спокойной ночи, она снова стала почти ребенком и подставила ему щеку для поцелуя. «В конце концов, милый Арчи, у меня всегда есть вы», – сказала она. В ту ночь ему пришло в голову, что ее слова об отце растрогали его так потому, что в глубине души он хотел, чтобы так она сказала о нем самом. И теперь он думал, что именно в ту ночь родилась любовь – в некотором роде. Он заключил пакт сам с собой: если Руперта нет в живых, он будет делать все возможное, чтобы занять его место. Однако возможность его возвращения могла означать нечто совсем другое. Да, так все и началось, – или, по крайней мере, это был момент, когда он осознал, что не желает быть ей отцом.

Руперт вернулся, и ему тогда подумалось, что теперь его отношения с ней изменятся до неузнаваемости. Но они остались прежними, и в этом он винил Руперта – настолько поглощенного своими бедами, которые, как сердито думал он, Руперт сам на себя навлек. С другой стороны, большинство своих бед люди навлекают на себя сами, иронически рассуждал он, а чем лучше Руперт?

Он уехал во Францию, но удовлетворенности так и не обрел; он сам не знал толком, чего ему недостает, понимал лишь, что перспектива одинокой жизни его не прельщает. А когда Полли прислала ему телеграмму, он попытался поговорить с ней по телефону и услышал, что Клэри в беде, он со всей отчетливостью осознал, что любит ее.

Когда она открыла ему двери на Бландфорд-стрит, он, едва взглянув на нее, испытал страшное потрясение. Она выглядела ужасно, будто ей нанесли смертельный удар. С другой стороны, усталой она казалась уже несколько месяцев: как и следовало ожидать, она влюбилась со всей изнуряющей страстью, а он изводился от инстинктивной неприязни к ее избраннику и всей этой гадкой и безотрадной ситуации в целом. Но теперь стряслось что-то еще хуже. Поначалу он решил, что это что-то – просто разрыв, что она нуждается в утешении и поддержке, чтобы пережить тот самый пресловутый тяжелый период, обычный в таких обстоятельствах. Ему и в голову не приходило, что она беременна, а тем более – что эта парочка объединилась, отшивая ее. Когда же оказалось, что Первый номер даже видеть ее не желает, вместе с бешенством он испытал облегчение, однако это значило, что решать вопрос с ее беременностью предстоит ему. Спешить он не стал. Он успокоил ее и заставил отдохнуть. Ее так тошнило, что есть она могла лишь вечером, и он был готов сводить ее поужинать. Разумеется, он не хотел, чтобы она рожала ребенка от этого негодяя, и вскоре выяснилось, что Полли того же мнения. Но они согласились с тем, что давить на нее нельзя, надо предоставить ей право выбора.

Она выбрала аборт, и он отвел ее, дождался и забрал. После этого она, похоже, впала в отчаяние иного рода. Он повез ее на Силли – очаровательный островок, заставил много гулять, научил сложным карточным играм, поочередно с ней читал вслух роман, и главное – вызывал на разговоры о Первом номере и его жене. Но хотя все это в одном отношении помогало, в другом ей стало только хуже. Он быстро сообразил: высмеивая Ноэля, он помогает ей избавиться от влюбленности в него, но вместе с тем усугубляет ее и без того острое чувство униженности. И он перестал и попытался заинтересовать ее писательством – которое Первый номер в буквальном смысле слова изничтожил. Она срывалась на него, отказывалась есть как следует, часто замыкалась в упрямом молчании на долгие часы, но в конце концов однажды, когда он огрызнулся в ответ, спросила: «Как мне быть? Я не хочу быть такой, но что же мне тогда делать?»

Так что, когда они вернулись, он подыскал коттедж, снял его через одного знакомого, который только рад был, что он не пустует – «только никаких современных удобств там нет, а зимой сырость жуткая». Аренда обошлась в двадцать пять фунтов в год. Там он ее и поселил, а сам вернулся к своей унылой работе, от которой и так уже слишком долго отлынивал. В выходные он пообещал приезжать к ней, но она расстроила все его планы и сама приехала уже в понедельник вечером после первых выходных, не продержавшись без него и дня. В довершение всего следующим вечером явился Руперт, и разыгралась безобразная сцена, так как Руперт решил, что это он виновник ее беременности. Что потрясло его, а Бог свидетель, он был действительно потрясен, так это ее возмущение: она сочла предположение Руперта абсурдом, не понимала, как такое могло прийти ему в голову. Да еще Руперт провернул нож в его ране, сказав перед уходом: нет смысла делать из него, Арчи, отца, если у Клэри уже и так есть один вполне пригодный. А ему захотелось выкрикнуть, что он и не желает, черт возьми, быть ей отцом, но не позволило благоразумие. «А без благоразумия, – с горечью заключил он, – я вообще ничего не стою».

С этого вечера началась его битва за ее независимость. Они поссорились, он сгоряча заявил, что обращался с ней, как с ребенком, потому что именно так она себя и вела. Велел прекратить ей исходить жалостью к себе, и не только. На его беду, стоило ему прибавить строгости, как она каким-нибудь словом или поступком умудрялась растрогать его, и ему приходилось сдерживаться изо всех сил, чтобы вести себя твердо и разумно. Потому что только это и действовало. Он отправил ее обратно в коттедж одну, а когда приехал в следующую пятницу, она приготовила еду и, как он сразу почувствовал, жила мыслями о новой книге, хоть и уворачивалась от расспросов о ней.

Он сообщил Руперту, как поступил с ней, и Руп, на которого навалилась проблема тещи, сказал только: «Ужасно тебе благодарен, старина. Извести меня, если я чем-нибудь смогу помочь».

Всю осень он ездил туда каждые выходные. Теперь ему вспомнилось, как мучительно было отсылать ее обратно в коттедж в первый раз – казалось, это было давным-давно. Он чуть было не прикатил проверить, все ли с ней хорошо, но тогда все его прежние старания пошли бы насмарку. Она должна была научиться заботиться о себе сама.

Попытка устроить ей встречу с Полли в Лондоне закончилась провалом. Обнаружив на следующее утро, что на Бландфорд-стрит ее нет – или что она просто не подходит к телефону, – он в панике позвонил Полл на работу. А когда Полли объяснила, что Клэри уехала обратно в коттедж, он поначалу вздохнул с облегчением, затем встревожился, в конце концов вскочил в шесть, поспешил к ней и застал ее в горячке. Он разбудил ее, прервав кошмар, и был уже готов схватить ее в объятия и признаться в любви, но сперва она приняла его за отца, и это его отрезвило.

Выслушивать признания она была не в состоянии – больная, напуганная, и он обнял ее, но лишь для того, чтобы дать выплакаться и пересказать ему бессвязные обрывки страшного сна. Он остался выхаживать ее, а на работе в очередной раз что-то наплел. К тому времени он уже известил начальство, что уходит, отрабатывал положенный срок, и ему было плевать.

Она начинала взрослеть. Вернувшись в коттедж, она поняла, что у нее нет денег, и хотя отчасти он радовался, что несет за нее ответственность в этом отношении, ему не составило труда сообразить, что для нее это шаг в верном направлении. Если деньги ей нужны сейчас, пока она пишет книгу, попросить следует у отца. И он отправил ее в Лондон, она вернулась с двумя сотнями фунтов и чем-то разозленная. Оказалось, что его возможным отъездом во Францию. Он объяснил ей, что уходит с работы, тогда же упомянул и про Францию, но теперь она считала, что об отъезде сообщать ей он не собирался.

Первой его мыслью стало: ну вот, опять. Она до сих пор рассчитывает, что я останусь рядом, поддерживать ее.

Беда в том, что, несмотря на отсутствие твердого решения, он рассматривал Францию как вариант; ему требовалось что-то такое с дальним прицелом, а может, и не с таким уж дальним, требовалось прибежище на крайний случай, если все сложится неудачно. А оно именно так и складывалось по всем приметам. Она назвала его своим вторым отцом – перед тем, как отправилась повидаться с настоящим. Но было ясно, что сама мысль о том, что он уедет, переполняла ее страхом, чем-то вроде паники. Когда она призналась, что не сможет жить в коттедже одна без него, он чуть не испортил все сразу и усилием воли едва сдержался, чтобы не прикоснуться к ней. Он повел себя с ней резко и строго, даже заявил, что она влюбится в какого-нибудь хорошего человека, как самая обычная взрослая девушка. Она надулась, и он счел, что так ей будет легче справиться со страхом.

Но тем же днем он подумал, что строить планы втайне от нее было неправильно, и извинился.

К тому времени он уже подъехал к своему дому, вынул чемодан из машины и вошел. В квартире царило безнадежное уныние. «Интересно, чем она занята сейчас», – думал он. Хорошо, что он так и не собрался установить в коттедже телефон, потому что знал, что искушение позвонить ей будет слишком велико.

Кстати, о людях, твердо стоящих на собственных ногах, – а он сам? Ему еще предстоит решить, чем заняться и на что жить, если не считать маленького наследства, сбережений и средств от возможной продажи картин. Руперт гораздо лучше осведомлен о том, как и выжить, и пытаться не бросить живопись, подумал он. С этого он и начнет.

Его отношения с Рупертом претерпели заметные перемены. В основном потому, что он отважился на решительный шаг в те выходные, когда они собрались в Хоум-Плейс, чтобы принять Диану в семью. «Я была бы вам так признательна, если бы вы смогли приехать, – сказала Дюши. – Вы хорошо всех нас знаете, и вы такой дипломат». И он приехал, а потом ему представился шанс прогуляться вместе с Рупертом, так как у Зоуи разболелась голова, а составить им компанию не захотел больше никто.

– Не то чтобы я способен подолгу ходить пешком, – пояснил он, – но мне необходимо поговорить с тобой с глазу на глаз.

– Отлично.

– Вообще-то, – сказал он несколько минут спустя, – думаю, мне будет легче, если мы присядем.

И они присели в лесу за домом на старое поваленное дерево, которое облюбовали для своих игр дети.

– Ты чем-то встревожен. Что случилось? Ты же знаешь, мне можно довериться.

– А по-твоему, в чем дело?

Руперт присмотрелся к нему, слегка улыбнулся и предположил:

– По-моему, ты в кого-то влюбился и не уверен, что из этого выйдет что-нибудь хорошее. А я за это готов поручиться.

– Лично я бы не рискнул.

– Так я прав?

– Да. Все верно. В Клэри, – быстро произнес он. – Погоди минуту! С ней об этом я еще не говорил. Она понятия не имеет.

– В Клэри! Господи ты боже мой! Ты серьезно?

– Разумеется. Я был бы идиотом, если бы додумался сказать тебе такое в шутку.

Помолчали. Потом Руперт, явно пробуя почву, спросил:

– А тебе не кажется, что ты староват для нее?

– Так я и знал, что ты это скажешь. Зоуи намного моложе тебя – разве не так?

– На двенадцать лет. Но ты-то – ты старше ее почти на двадцать. Это совсем другое дело, согласен?

– Другое, но совсем не значит, что намного хуже.

Опять помолчали. Руперт спросил:

– И давно это продолжается?

– Нечему продолжаться. Хочешь знать, давно ли я влюблен в нее? Одному Богу известно. Пожалуй, с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, только в то время я этого не сознавал.

– А как относится к тебе она?

– В том-то и дело. Я вроде как заменял тебя все время, пока тебя не было рядом, и она привыкла видеть меня таким. – Он взглянул на собеседника, чувствуя, как покалывают глаза. – Такое не выбирают, – добавил он. – И тебе это известно. Оно… сражает тебя.

– Да. Арчи, я не знаю, что сказать. Тебе наверняка тяжело. Да еще после Рейчел, и так далее… и вот опять…

– Послушай. Ничего не было. – И он устало добавил: – Вряд ли у нее есть хоть какие-то предположения.

– Знаешь, а не лучше ли было бы… ну, то есть тебе было бы лучше поговорить с ней. Тогда, по крайней мере, ты знал бы.

– Не могу… сейчас не могу. Просто знаю, что не время. И в любом случае не выдержу. Если я поговорю с ней и из этого не выйдет абсолютно ничего хорошего, для меня с ней все будет кончено – я точно знаю, и я не выдержу.

– А почему сказал мне?

– Наверное, вроде как надеялся, что ты, по крайней мере, не подумаешь ничего такого. Я про свои намерения. Они совершенно честны.

Он попытался улыбнуться – и его прорвало. До сих пор он не сознавал, какого напряжения сил стоило ему держаться так долго и каким одиноким он чувствовал себя все это время. Это он и пытался объяснить Руперту, и у него получилось. Присев рядом, Руперт дал ему выговориться полностью, не споря и не перебивая.

– Риск настолько велик, – говорил он. – Я правда люблю ее, люблю в ней все, но понимаешь, она должна вырасти, сама распоряжаться своей жизнью и сделать выбор, не будучи зависимой от меня, и так далее.

Дослушав, Руп сказал:

– Ты заставил меня понять, что правда любишь ее. Вот что важно. Мы ровесники. Думаю, окажись я в твоем положении, я испытывал бы те же чувства.

Он чуть не расцеловал его, они обнялись. Руп поклялся, что никому не скажет.

– Даже Зоуи?

– Даже Зоуи, – заверил он.

Сейчас он позвонит Рупу и выяснит, смогут ли они встретиться только вдвоем.

Так он и сделал, но Руперт мало чем мог помочь ему, отвечая на вопрос, как быть с живописью и зарабатыванием на жизнь.

– Мне всегда приходилось выбирать что-то одно, – сказал он, – и ради семьи я считал своим долгом прежде всего зарабатывать. Попробуй выяснить, не требуются ли в какую-нибудь художественную школу преподаватели на замену.

– Мысль дельная.

Он объяснил, что оставил Клэри пожить одну шесть недель – намеренно, так что до свадьбы Полли они не увидятся.

– А потом, наверное, придется рискнуть, но я сначала подожду и посмотрю.

И Руп, который с трудом принимал какие бы то ни было решения, ответил, что, по его мнению, полезно дать ей возможность побыть одной и подождать. Арчи казалось, что теперь Руп – возможно, от безысходности, – твердо встал на его сторону.

После тех выходных в Хоум-Плейс он вернулся в коттедж, заметив, что ему заметно легче: он признался Рупу, но его не отчитали и не отвергли – разумеется, даже в этом случае его чувства к ней не изменились бы, и все-таки хорошо, что Руперт в курсе.

За это время она увлеклась своей книгой и хотела, чтобы он прочел отрывок. И он, конечно, прочел – и, как ни странно, был разочарован первой главой: она оказалась совсем не в духе Клэри, гораздо более неестественной и витиеватой, чем он ожидал. Но потом она объяснила, сколько раз переписывала ее, он увидел ее черновики, и вот они-то были в точности как она, ясные и простые – и талантливые. Как чудесно было честно признаться, что они кажутся ему удачными. Но опять-таки (даже в тот раз!) пришлось предупреждать ее, чтобы не придавала слишком много значения ни его, ни чьим-либо другим мнениям о ее книге.

Вскоре после этого он отвез несколько своих работ в Лондон, надеясь, что ими заинтересуются в какой-нибудь галерее. Никаких шансов. Точнее, всего два несчастных шанса. В галерее, где он когда-то выставлялся, решили взять пару пейзажей для сборной выставки.

Первую неделю без нее он продержался за счет бесплодных попыток подыскать работу – с преподаванием не вышло, еще несколько галерей впустую. Чем плоха была его квартира, так это невозможностью рисовать в ней. Выходные стали кошмаром. Он тосковал по ней, тревожился за нее, рвался в коттедж. Ему было одиноко и никого не хотелось видеть. Он сходил один на «Энни, возьми ружье!» и долго гадал, понравилось бы ей или нет; заглядывал в пабы, иногда вступал с кем-нибудь в разговор и всякий раз нарывался на тщетные споры о том, справится ли правительство с острой нехваткой долларов – опять поползли слухи о новом урезании продуктовых норм, машины обложили налогом в десять фунтов в год, неизвестно кто отправил министру иностранных дел и его заместителю взрывные устройства в конверте. «Это или красные, или евреи», – твердил угрюмый и чуть подвыпивший тип, пока Арчи не понял, что или ударит его, или сбежит. Да еще Индия. Посетители пабов, похоже, считали всю затею с независимостью Индии или преступлением, или ерундой, не стоящей выеденного яйца, ведь все равно там одни проклятые иностранцы.

И он перестал ходить в пабы один. Он читал, выходил куда-нибудь поесть, заваливался в постель, утомленный ходьбой: и почему это в Лондоне нога болит сильнее? В воскресенье вечером у него мелькнула мысль – это не на шесть недель, это навечно. В постели он думал: вот я заладил о ее зависимости от меня, а может, дело обстоит прямо противоположным образом.

Так что когда Руперт в понедельник позвонил ему, сообщил, что старая тетя Долли умерла, и спросил, не хочет ли он съездить в Суссекс, немного поддержать Дюши, он, разумеется, согласился.

Правильно он поступил, расставшись с ней, думал он на следующее утро, направляясь за рулем в Хоум-Плейс. Не мог он оставаться просто добряком-покровителем, изображать невозмутимое равнодушие, которого не чувствовал. Тот момент в кухне всплывал в памяти вновь и вновь. Ее красота, ее шок, вызванный ожогом, и ее полное непонимание, как он к ней относится, поразили его настолько, что он просто не выдержал. Если бы он остался там, он выложил бы ей всю правду, и его шансы на то, что из этого что-нибудь выйдет, свелись к нулю. Ему пришлось уехать.

Приезд в давно знакомый дом стал утешением. Дюши искренне обрадовалась ему.

– Мне кажется, она умерла мгновенно, – сказала она, – от инфаркта или инсульта, но так или иначе, больно ей не было.

– Однако вам будет недоставать ее, – высказался он.

– Знаете, на самом деле вряд ли. Она стала такой немощной. Трудно поддерживать связь с тем, чья жизнь в этом и состоит, вам не кажется?

– Очень трудно.

Когда члены семьи, собравшиеся на похороны, разъехались, и он готовился поступить так же, Дюши сказала:

– Руперт говорил мне, что вы уволились с работы и намерены вернуться к живописи. Где вы собираетесь заниматься ею?

Он ответил, что пока не знает. Но не в Лондоне – это невозможно, добавил он.

– Вы возвращаетесь во Францию? Кажется, вы говорили, что у вас там дом?

– Скорее, жилье. Верхние два этажа над кафе. Даже не знаю. В любом случае я думал задержаться здесь до свадьбы Полли.

Пауза. Дюши намазала свой тост тончайшим слоем масла.

– Если хотите побыть здесь и порисовать, мы подыщем вам комнату для этой цели, и я буду очень рада вашему обществу по вечерам.

И он согласился. Съездил в Лондон за своими рисовальными принадлежностями и вернулся. В будние дни в доме их было только двое: Дюши работала в саду, он писал на открытом воздухе, когда позволяла погода; часто бушевали грозы, но после них красота окрестных мест становилась особенной, омытые яростным ливнем, они словно возрождались, сверкая под вновь выглянувшим солнцем. По утрам выпадали обильные росы, осыпая лужайку крохотными алмазами, которые вскоре исчезали, только ромашки устремляли на солнце множество немигающих взглядов. Вечером, когда потеплело, над землей стлалась жемчужно-серая мгла. Весь день ему казалось: все, что есть перед его глазами, постоянно меняется, находится в движении. Он приноровился работать над двумя-тремя картинами одновременно, для каждой выбирая свое время суток и погоду. Впервые за все время он отчетливо сознавал, чего не видит. Это напомнило ему, как бесчисленное множество раз он пытался рисовать и ни разу не остался доволен результатом. Тут каким-то боком причастен первый взгляд, думал он теперь, им следует охватить все сразу, а не просто посмотреть и запомнить некую часть целого. Что-то в этом роде – про пейзажи – он упомянул, отвечая на вопрос Дюши о том, как продвигается работа, и оказалось, что она понимает его затруднение, чего он никак не ожидал.

– Суть отчасти в том, чтобы довериться этому первому взгляду, верно? – сказала она. – Сосредотачиваешься на какой-то детали того, что видишь, а потом забываешь остальное.

Он так удивился, что у него вырвалось:

– Откуда вы знаете? Вы раньше рисовали?

– О, все понемногу рисовали во времена моей юности. Тогда это было очень распространено. Но мне хотелось заниматься живописью серьезно. Хотелось учиться в школе искусств, однако моя мать и слышать об этом не желала. А когда я вышла замуж, оказалось, знаете ли, что музицировать как-то проще. Это умение считалось более полезным.

Она играла на рояле по вечерам, а он рисовал ее, и однажды, когда весь день шел дождь, попросил разрешения написать ее портрет маслом. Принесли половики, которыми обычно укрывали ковер в гостиной от солнца, и он поставил на них свой мольберт.

Но он не забыл ее слова о первом взгляде, и однажды нарисовал по памяти Клэри – довольно быстро. На следующий день Дюши, принеся к нему в комнату кувшин с цветами – она считала, что во всех комнатах, где кто-то бывает, должны стоять живые цветы, – увидела рисунок углем на темноватой бумаге и воскликнула:

– Клэри! Это же Клэри – как живая! Когда вы ее нарисовали?

– Недавно, – ответил он так небрежно, как только мог.

На этом разговор оборвался. Но спустя несколько дней, когда они пили чай, она сказала:

– По-видимому, вам идет на пользу этот отдых – да, мне известно, что вы работаете. И мне кажется, вам остро требовалась в некотором роде отсрочка. Это так?

– Пожалуй.

– Дорогой мой, мне бы не хотелось допытываться, но я помню, сколько лет вся наша семья полагалась на вас, на вашу любовь и поддержку во многих отношениях. И мне было бы грустно сознавать, что когда помощь потребовалась вам, вы так и не смогли получить ее ни от одного из нас.

– Почему вы заговорили об этом?

– О, я чувствую, что вы чем-то расстроены, и не могу не гадать, что бы это могло быть.

После паузы, во время которой он лихорадочно размышлял, стоит ли довериться ей, она продолжала:

– Вы были так добры – особенно к Руперту и его семье, к нему самому, и к Зоуи, и к Невиллу с его школой, и к Клэри. Ничего этого я никогда не забуду.

И он рассказал ей – кое-что. Что он влюблен в девушку – такую юную, что не знает, как ей открыться. Он приложил все старания, чтобы она осталась неизвестной, поэтому рассказ получился неопределенным и неловким.

Она отставила чайную чашку и внимательно посмотрела на него.

– Когда я вышла замуж, я была еще слишком молода, – сказала она. – Я ничего не знала. Полагаю, меня можно было бы назвать большим ребенком, переростком. В то время Уильям казался мне невероятно старым. Он был всего семью годами старше меня, но как будто принадлежал к другому поколению. – Со слабой улыбкой она добавила: – Это мне не повредило. Со временем я повзрослела. И даже постарела. – Дюши все еще смотрела на него с обезоруживающей честностью и прямотой, затем ее глаза блеснули, напомнив ему о Невилле, хотя прежде он не замечал между ними никакого сходства, и она произнесла: – Вы недостаточно цените себя. В мои времена вас назвали бы прекрасной партией.

В ту ночь он уснул, впервые за много недель ощутив облегчение.

* * *

Он чуть не опоздал в церковь, и к тому времени, как подоспел, она почти заполнилась. Он поискал ее взглядом, думая, что она сидит с Рупертом и Зоуи, но ее там не было.

– Вон свободное место рядом с Невиллом, – сказал Тедди, выбранный шафером. Он пробрался туда, Невилл поздоровался – «если бы девчонкам разрешали так наряжаться в обычной жизни, не видать бы нам никаких свадеб» – и тут увидел ее, сидящую рядом с Луизой и худой смуглой девушкой с противоположной стороны зала, наискосок от него.

– Мы на этой стороне, потому что у лорда Фальшь не так много друзей, как у Полл, – объяснил Невилл, понизив голос, потому что органист заиграл выход невесты – хвала небесам, не Вагнера, подумал он. Все встали, и он потерял ее из виду.

Уже потом, шагая про проходу между скамьями, Полли заметила его, быстро улыбнулась, и он подумал, что тот, кто выглядит настолько ослепительно, наверняка счастлив.

– Пора сматываться, – решил Невилл. – В наши времена никогда не знаешь, хватит ли еды на всех.

Возле церкви, пока фотографировались, он задержался, ожидая, когда выйдет она.

– Вы на машине? – спросил Невилл.

– Да.

– Тогда я с вами.

– Придется подождать, я хочу подвезти еще кое-кого.

Она вышла вместе с Луизой и другой девушкой, одетая в зеленое платье с круглым вырезом, узкими рукавами до локтя и широкой юбкой ниже колен, и в туфлях – новеньких, симпатичных, но, кажется, страшно неудобных. Ее наряд портила нелепая шляпка – маленькое канотье с длинной свисающей ленточкой сзади. Сама по себе шляпка была недурна, просто такие ей не шли. И она, кажется, знала об этом, потому что, едва выйдя из церкви, стащила ее, огляделась и повесила на пику изгороди. Он увидел, как Луиза рассмеялась и сняла ее оттуда. Тут-то они и увидели его все разом. От Дюши он знал, что Луиза ушла от мужа. «Боюсь, как бы она не очутилась в пустыне, – сказала Дюши, – ведь, как нам известно, там полно свирепых дикарей».

Так что он поздоровался сначала с Луизой, которая представила ему худую девушку – свою подругу Стеллу Роуз.

– Мы будем вместе жить в прежней квартире Полли, – сообщила Луиза. Все это время Клэри стояла чуть позади, и он, перехватив ее взгляд, понял, что она наблюдает за ним.

– Привет, – сказал он, собрался с силами и заставил себя как ни в чем не бывало подойти к ней с приветственным поцелуем. – Должен заметить, выглядишь ты прекрасно.

– Это Зоуи выбрала для меня. И заставила надеть шляпу. – Она слабо порозовела, и теперь, когда он стоял рядом, не смотрела на него. «Ох, гордыня, – думал он, – не желает признаваться, что скучала по мне».

– Я по тебе скучала, – выпалила она, недолго думая. – Зато поработала отлично. Ну, знаешь, не отвлекалась на готовку и все такое.

– Да поедем уже! – вмешался Невилл. – Ну правда, пора валить отсюда.

В его машину втиснулись все четверо. Невилл сел впереди, потому что Луиза прогнала его с заднего сиденья, чтобы не испачкал им платья.

«После приема у нас будет еще уйма времени для разговоров», – думал он, ведя машину к отелю «Кларидж». И представлял себе, как увезет ее в коттедж этим вечером. Потому на приеме и не старался держаться поближе к ней – впрочем, как и она к нему.

Подойдя к новобрачным с поздравлениями и познакомившись с Джералдом, он сосредоточил внимание на обходах территории, изучении обстановки, или как там это еще называется.

Костюм из джерси цвета ежевичного пюре, в который была наряжена мисс Миллимент, не самым удачным образом сочетался с рыжевато-розовым дамастом обивки большого кресла, куда ее усадили.

– Какой радостный день! – воскликнула она в ответ на его приветствия. – Арчи, если не ошибаюсь? Мои глаза уже не те, что прежде. – И немного погодя: – Ох, Арчи, боюсь, кусочек булки, а может, только начинка из нее упали на пол – вы не посмотрите, нет ли чего рядом, возле кресла? Большое вам спасибо. Так я и знала, что мне не почудилось.

Лидия в наряде подружки невесты и Вилли.

– Мама, будь моя воля, в жизни бы больше не встречалась с Джуди!.. Привет, Арчи! Как вам мое платье? А я только что рассказывала маме о самой противной из моих кузин. Она бесится, потому что ее не взяли в подружки невесты, но по-моему, если кому вообще не светит стать невестой, так это ей, потому что ни одному болвану не придет в голову жениться на ней…