Увидев Настю, Лесников слегка кивнул ей, не прерывая начатой фразы:

– Вы видели, что ваша дочь не пытается устроиться на работу и в то же время делается с каждым днем все более отчужденной. Неужели вас это не насторожило?

– Мы думали – любовь… Знаете, она приехала из Турции уже какая-то… В общем, не такая… И к Стрельникову не поехала. До Турции два года у него жила, домой как в гости забегала… А после Турции все дома сидела… Мы с женой думали, у нее там, за границей, роман случился, она Стрельникову-то своему изменила, вот и переживает, мучается, потому и дома живет, к нему не возвращается… Я настаивал, чтобы она шла работать.

Лесников снова взглянул на Настю и поднялся из-за кухонного стола.

– Виктор Иванович, это Анастасия Павловна, она работает вместе со мной. Поговорите с ней, пожалуйста, а я отлучусь ненадолго.

Сергиенко равнодушно кивнул, словно ему было глубоко безразлично, кто из работников милиции будет с ним разговаривать. Настя собралась было сесть на место Игоря, но вовремя спохватилась, что сделать это будет не так-то просто. Одно дело – стонать и кряхтеть на глазах у следователя, который знает тебя много лет, и совсем другое – на глазах у раздавленного внезапно свалившимся горем человека. Поэтому она просто прислонилась к стене и заняла удобное, насколько это вообще было возможно, устойчивое положение.

– Вы настаивали, чтобы Люба шла работать, – повторила Настя его последнюю фразу. – А что она вам отвечала?

– Что успеет… Ей работа в Турции засчитывается как командировка, то есть без выходных как будто… Ну вот, ей теперь отгулы полагаются… Как при вахтовом методе… А потом подружка ее погибла, с которой Любочка в Турцию ездила. Люба очень переживала, прямо почернела вся от горя, все плакала, ночами не спала, не ела ничего… Какая уж тут работа. Господи, ну какое это все имеет значение?! Неужели вы думаете, она с собой покончила от безделья? Какая разница, почему она не работала!

– Никакой, – согласилась Настя. – Просто мне важно понять, что Люба делала целыми днями, о чем думала, куда ходила, с кем разговаривала. Вы должны понимать: то, что она сделала, она сделала не просто так, не под влиянием одного рокового момента. Она долго думала об этом, готовилась к своему страшному шагу. И мне важно знать, о чем именно она думала и почему готовилась к этому.

– Откуда вы знаете?

В глазах Сергиенко появился проблеск осмысленности, словно впервые разговор коснулся чего-то такого, что могло бы быть ему интересным.

– Мы нашли книгу, «Новый завет», с пометками на полях. Если эти пометки делала Люба, то совершенно очевидно, что она долго размышляла над вопросами греха, вины и наказания. О каком грехе идет речь, Виктор Иванович?

– Не знаю.

Но Настя видела, что он лжет. Сергиенко знал. Или по крайней мере догадывался. Как все одинаково в этом мире, подумала она. Стрельников скрывает от следствия любовную переписку своей невесты, чтобы не бросать тень на ее доброе имя. Виктор Иванович Сергиенко знает о своей дочери что-то порочащее, но тоже молчит, чтобы сберечь ее репутацию. Хотя ни Миле Широковой, ни Любе повредить это уже не может, им уже все равно.

– Вы знали подругу вашей дочери Милу Широкову?

– Нет.

Сергиенко произнес это так поспешно, что сразу стало понятно: Милу он знал.

– Но хотя бы слышали о ней от Любы?

– Да, разумеется. Люба говорила, что едет в Турцию вместе с подружкой, с которой училась в колледже, а потом работала.

– А о том, что погибшая подруга – это та самая Мила, вы знали?

– Да, к Любе приходили из милиции, спрашивали о ней. Нас с женой тоже спрашивали, не приходила ли к нам Мила после возвращения, не передавала ли письма или посылки от Любочки.

Настя заметила, что ответы Виктора Ивановича стали более связными и четкими, и поняла, что ему удалось наконец собраться. Вероятно, что-то в разговоре его напугало или напрягло, и он усилием воли заставил себя сосредоточиться, чтобы не проговориться о чем-то важном, существенном.

– Как ваша дочь отреагировала на гибель близкой подруги?

– Она очень переживала.

– Люба и Мила действительно были близкими подругами?

– Ну… да…

Сергиенко снова «поплыл», Настя, кляня себя в душе, расставила ему простенькую ловушку, в которую он тут же и попался. Стыдно, конечно, ставить психологические эксперименты на человеке в таком состоянии, но что поделать, когда у тебя на руках два трупа и ни малейшего просвета в поисках убийцы. Может быть, действительно Люба Сергиенко убила свою подругу Милу Широкову? Это было бы лучше всего. Быстренько дособрать необходимые доказательства, провести экспертизы и закрыть дело в связи со смертью лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности.

– Как же так, Виктор Иванович, – мягко произнесла она, – Мила была близкой подружкой Любы и ни разу не зашла к вам ни после своего возвращения из Турции, ни после приезда Любы? Поставьте себя на место вашей дочери, и вам сразу станет понятно, почему я так удивляюсь. Вы находитесь в чужой стране, работаете, зарабатываете деньги, и вдруг ваш хороший знакомый говорит вам: я еду в Москву, твоим родным что-нибудь передать? Вам жить за границей еще долго, несколько месяцев, вы скучаете по дому, так неужели вы не воспользуетесь возможностью написать письмо и передать какой-нибудь подарок, какой-нибудь грошовый сувенирчик, просто чтобы сказать любимым и любящим родителям: со мной все в порядке, я вас помню и люблю. Ведь Люба была хорошей дочерью, любящей, правда?

– Да. Она была хорошей девочкой.

– Почему же она не воспользовалась возвращением Милы, чтобы послать вам письмо и посылочку? Я не жду от вас ответа, потому что вы этого ответа не знаете. Вот вы сказали, что Люба после возвращения из-за границы была вялой, потеряла интерес ко всему, на работу не устраивалась. Допустим, вы не знали точно, что с ней случилось, но разве вас не удивило, что рядом с ней в этот момент не оказалось самой близкой подруги?

– Не знаю… Мы с женой об этом не думали… Знаете, все как-то не так… Мне Стрельников не нравился, он намного старше Любочки, деловой очень, денежный… Не пара она ему. И я просто радовался, что она после Турции вернулась домой, а не к нему. Я надеялся, что их отношения закончились, и радовался, что она живет дома. Вот и все.

– Так, может быть, Мила и не была вовсе близкой подругой вашей дочери?

– Может быть.

– Тогда почему вы говорили, что Люба сильно переживала после ее гибели, настолько сильно, что потеряла сон и аппетит, исхудала и почернела от горя?

– Не знаю. Я не знаю! – Сергиенко повысил голос.

Настя уже точно знала все, что произойдет в ближайшие минуты. Через такие сценарии она проходила множество раз. Человек поддерживает беседу ровно до того момента, пока она не носит угрожающего характера, пока не приближается к опасной черте. Как только эта черта оказывается слишком близко, начинаются истерические выходки, только мотив меняется в зависимости от ситуации. Подозреваемый начинает кричать о своей занятости и о том, что тратит драгоценное рабочее время на глупые разговоры с глупыми сотрудниками глупой милиции. Потерпевшие, чувствующие за собой какую-нибудь вину, напирают на жестокость и бесчеловечность работников милиции, которые в тяжелый, трагический момент лезут со своими расспросами.

– Оставьте меня в покое! Оставьте меня! Мне нужно побыть одному. Неужели вам непонятно? Вы же женщина, у вас должно быть элементарное сострадание… Перестаньте меня мучить…

– Простите.

Настя осторожно оторвала спину от стены и вышла в прихожую. Дверь на лестницу была приоткрыта, и оттуда доносился сочный веселый голос Гургена Арташесовича Айрумяна, рассказывавшего не в меру любознательным соседям какие-то забавные случаи из собственной экспертной практики.

– Настасья, – раздался из комнаты негромкий тенорок следователя, – собирайся, закончим на сегодня. Бери деда Гургена и веди его в мою машину, сначала его отвезем, потом тебя.

Она вышла на лестницу и, схватив под руку Айрумяна, потащила его вниз, к выходу.

– А почему не на лифте? – недоумевающе пыхтел старик, тяжело переваливаясь по ступенькам на своих толстеньких коротеньких ножках.

– Так быстрее, – пояснила Настя. – Мы всего-то на третьем этаже, а лифта здесь можно прождать минут десять, этажей-то целых шестнадцать.

– Куда тебе спешить, рыбонька?

– Покурить. Сил больше нет терпеть. Вы лучше поделитесь, что интересного у соседей узнали.

– О, – оживился судмедэксперт, – соседи здесь совершенно замечательные. Слух о том, что «дочка у Сергиенков за границу за длинным рублем подалась», распространился в свое время по всему дому. Посему, как ты, сладкая моя, понимаешь, внимание к девушке после ее возвращения было сильно повышенным. Как одета, что привезла, как ходит, как смотрит, как говорит, ну и так далее. И очень всех их удивляло, что ходит Люба все в тех же юбочках и кофточках, что и до поездки, на иномарке не ездит и вообще никаких признаков особенности в ней не замечалось. Стали, естественно, присматриваться еще внимательнее. Чуть не в рот ей заглядывали, может, у нее зубы платиновые или пломбы из бриллиантов. Ну в чем-то же должно сказываться, что человек полгода за границей проработал. Не за просто же так он там лямку тянул. Короче, живет себе Люба Сергиенко тихой незаметной жизнью, а за ней, оказывается, двадцать восемь пар глаз круглые сутки наблюдают. Так что если тебе, ненаглядная моя сыщица, доброжелательные свидетели нужны, то ты их поищи среди соседей, они тебе все обскажут про покойницу: и куда ходила, и когда ходила, и какие трусики при этом надевала. Я там одну бабку приметил, особо информированную, ты с ней поговори.

– Что за бабка?

Они уже вышли из подъезда на улицу, и Настя с наслаждением закурила, прислонившись к капоту голубых «Жигулей» Ольшанского.

– Этажом ниже живет, в аккурат под квартирой Сергиенко. Делать ей нечего, целыми днями в окно таращится, поэтому каждый выход Любы из дому может тебе с подробностями описать. И знаешь, куколка моя целлулоидная, бабка эта, похоже, что-то знает про Любу. Уж больно выражение лица у нее было хитрое и многозначительное. Ты ее потереби, не поленись, чует мое старое сердце, что от бабки этой толк будет. У тебя зонт есть?

– Зонт? – переспросила Настя. – Нету. А зачем?

– Как это зачем? – возмутился Айрумян. – Дождь же идет.

– Да? Надо же, я и не заметила.

– Интересное дело, не заметила она! Ты-то, черепашка моя панцирная, воды не боишься, потому как молодая еще и глупая. А я, если промокну, то непременно простужусь, чего в моем почтенном возрасте и при моей старческой одышке допускать уже нельзя. Так что ты мокни, ежели тебе так нравится, а я пошел обратно в подъезд.

Настя как раз успела докурить сигарету, когда на улице показались Ольшанский, Игорь Лесников и Олег Зубов. Следом за ними санитары вынесли на носилках тело Любы Сергиенко. Последним из подъезда вышел Виктор Иванович. На него было страшно смотреть. Носилки запихнули в машину, хлопнули двери, заурчал двигатель. На милицейской машине уехали Лесников и Зубов, затем тронулись и «Жигули» Ольшанского, а Виктор Иванович Сергиенко все стоял на тротуаре, засунув руки в карманы брюк, и смотрел в ту сторону, куда только что увезли мертвое тело его единственной дочери.

* * *

Войдя в свою квартиру, Настя сразу услышала доносящиеся из комнаты голоса. Один голос принадлежал ее мужу Алексею, второй был совсем незнакомым. Она страдальчески поморщилась. После такого тяжелого дня ей, вымокшей под дождем, хотелось принять горячий душ и лечь и чтобы Лешка растер ей спину специальной лекарственной мазью и завязал теплым шерстяным платком. А теперь, коль в доме посторонние, придется терпеть, пока гость не уйдет. Она на цыпочках, стараясь не привлекать к себе внимания, прокралась на кухню и закрыла поплотнее ведущую в прихожую дверь. На плите она увидела сковороду с мясом и кастрюлю с тушеными овощами. Видно, Леша приехал уже давно и до прихода своего гостя успел даже ужин приготовить.

Настя сняла крышку со сковородки и собралась было, следуя дурной привычке, схватить отбивную, чтобы съесть ее с куском хлеба прямо так, не разогревая и без гарнира, но внезапно почувствовала отвращение к еде. Еще минуту назад она испытывала острый голод, а сейчас не смогла бы проглотить ни одного кусочка. От усталости, наверное. Она включила электрический чайник, насыпала в чашку растворимый кофе, бросила туда два кусочка сахара и ломтик лимона и уселась за стол, стараясь не стонать от острой боли.

Голоса стали слышнее, и Настя поняла, что муж и его гость вышли из комнаты в прихожую. Еще через пару минут хлопнула входная дверь, и Леша зашел на кухню.

– Привет, – он нагнулся и поцеловал ее в щеку, – почему не ешь? Опять ждешь, чтобы тебе подали на тарелке?

– Не могу, Лешик, – виновато улыбнулась Настя, доставая сигарету. – Кусок в горло не лезет.

Алексей обошел стол, уселся напротив и внимательно посмотрел на жену.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего. Просто день тяжелый…

– Не ври.

– Я не вру.

– Врешь. Я же вижу. Ася, я знаю тебя столько лет, что твои попытки что-то скрыть от меня выглядят наивными и смешными. Ты должна быть голодной просто по определению. Когда ты в последний раз ела?

– Вчера. Сегодня только кофе пила несколько раз.

– Ну вот видишь. Раз не можешь есть, значит, что-то случилось. Давай-ка рассказывай, не трать силы на то, чтобы морочить мне голову.

– Леш, я ненавижу свою работу, – выпалила Настя неожиданно для самой себя.

– Вот это уже серьезный разговор, – одобрительно кивнул муж. – И что тебя так достало сегодня?

– Я ненавижу свою работу, я ненавижу саму себя, я ненавижу тех, кто заставляет меня делать то, что я делаю… О господи, я сама не знаю, что несу. Не слушай меня.

– Почему же, это очень интересно, – улыбнулся Леша. – Во всяком случае, за четырнадцать лет работы в милиции ты говоришь это впервые. Так что стряслось-то, Асенька?

– Молодая женщина покончила с собой. Ее мать пришла с работы, увидела висящую в петле дочь и потеряла сознание. Потом пришел отец, вызвал милицию и «Скорую помощь»… Ну представь себе, в каком он был состоянии. А я вынуждена была с ним не просто беседовать, но и пытаться поймать его, уличить во лжи. Его покончившая с собой дочь – преступница, убийца, он знает об этом, а я пытаюсь заставить его сказать мне о том, что его дочь убила свою подругу, а потом, вероятно от ужаса перед содеянным, не вынесла и повесилась. Кто я после этого? Какими словами назвать то, что я делала? Сволочь я? Дрянь бессердечная? Жестокая и безнравственная? Почему я должна это делать, если я понимаю, что это неправильно?

– Тихо, Ася, тихо, – Алексей успокаивающе поднял руку. – Давай по порядку. Зачем ты в самом деле это делала? Тебе кто-то велел? Или ты сама решила, что это необходимо?

– Сама. – Она вздохнула. – Но следователь был с этим согласен. Сначала с отцом покойной работал Игорек Лесников, а когда следователь нашел улики, говорящие о том, что девушка скорее всего виновна в убийстве своей подруги, он послал меня продолжать вместо Игоря. Хотел, чтобы я отца дожала.

– То есть ты хочешь сказать, что следователь, понимая, в каком состоянии находится отец девушки, хотел этим состоянием воспользоваться?

– Да, именно это я и хочу сказать. И пожалуйста, Лешенька, не надо обращаться со мной как с маленькой и подтасовывать факты. Следователь хотел его дожать, но и я этого хотела. Более того, я это делала. Более того, я понимала, что это неприлично и безнравственно – хитростью и уловками заставлять отца давать показания против только что умершей дочери. Это чудовищно, понимаешь? Это гадко. Я все это понимала, но все равно делала. Потому что раскрывать преступления и искать убийц – моя работа. Моя профессиональная обязанность. Дело, за которое государство платит мне деньги. Не знаю, Лешик, я совсем запуталась и уже ничего не понимаю. Я дура, да?

– Да. Но ты не безнадежна, раз спрашиваешь об этом. Настоящий дурак, классический, никогда не сомневается в своей гениальности. Раз ты сомневаешься, тебя еще можно спасти для общества. Скажи, пожалуйста, что за спешка была, почему необходимо было получить показания отца именно сегодня? А до завтра подождать не могло? Если я правильно понял, девушка, убившая свою подругу, тоже умерла. Так что никуда она не делась бы. Для чего нужно было кидаться на несчастного мужика?

– В том-то и дело. Инстинкт сработал, наверное. Профессиональная деформация, которая велит хватать любую информацию, которая плохо лежит. Когда человек потрясен и не владеет собой, информацию легче из него вытягивать, и все всегда этим пользуются. Более того, выстраивают специально целые комбинации, чтобы вывести человека из состояния душевного равновесия, а потом заставить сказать то, что он так тщательно скрывает. Ты прав, спешки никакой не было, девушка все равно уже умерла, от следствия не скроется и улики не уничтожит. А я все равно вцепилась в ее отца. Вот это и противно.

– Ну что ж, извлекай урок из собственных ошибок. Согласен, ты, наверное, сама себе отвратительна, но в следующий раз ты подумаешь, прежде чем бросаться дожимать человека. Вот и все. Никакой катастрофы не произошло. В будущем ты будешь осмотрительнее. Все, Асенька, прекращаем панихиду по твоей почившей в бозе нравственности. Что сделано – то сделано. Сойдемся на том, что это было неправильно с точки зрения морали, но продиктовано интересами раскрытия тяжкого преступления, поэтому хотя бы в какой-то степени оправданно. Туши сигарету, и будем ужинать.

– Леш, я честное слово не могу. Ну пожалуйста, – взмолилась Настя, – не заставляй меня. Только продукт переведешь.

– Надо, старушка, надо. Ты ведь сама понимаешь, что надо, а капризничаешь. Если ты сейчас не поешь, завтра у тебя будет кружиться голова, это сто раз проверено. Иди мой руки.

Настя стала медленно и неловко подниматься со стула, опираясь одной рукой о стол, а другой держась за спину.

– Это еще что такое? – Алексей тут же вскочил, чтобы помочь ей. – Опять тяжести таскала?

– Нет, честное слово, ничего тяжелого не поднимала. Продуло где-то, наверное.

– Господи, Аська, ну когда ты станешь человеком? – простонал он. – Когда ты научишься не делать то, чего делать нельзя, и делать то, что нужно? Когда ты начнешь следить за тем, чтобы не сидеть на сквозняках, а? Ну сколько раз можно спотыкаться на одном и том же месте? Что ты стоишь, двигай в сторону ванной, ты же руки мыть шла.

– А ты не ругайся на меня, а то я от ужаса забываю, что собиралась делать. Я тебя боюсь.

Настя наконец выпрямилась и пошла в ванную. Намыливая руки, она смотрела на свое отражение в зеркале, висящем над раковиной. Лешка прав, он всегда прав, потому что он намного умнее и рассудительнее ее самой. Можно, наверное, как-то так организовать свою жизнь, чтобы свести возможные неприятности к минимуму. Не поднимать ничего тяжелее трех килограммов, потому что уже лет восемь у нее после травмы болит спина. Не сидеть на сквозняках. Не позволять сыщицкому азарту брать верх над нормальными человеческими чувствами. Можно сосредоточиться и направить все умственные усилия на то, чтобы не наступать дважды на одни и те же грабли. Правда, граблей таких по жизни раскидано великое множество, но есть же люди, которые умеют как-то так напрячься и все эти грабли держать в поле зрения. Неужели она, Настя Каменская, не сможет этого? Да наверняка сможет. Но, с другой стороны, если все интеллектуальные силы бросить на борьбу с граблями, то ни на что другое их уже не останется. Ни на работу, ни на дружбу, ни на любовь, ни на хобби. Ни на что. Смертельная скука. Нельзя даже развлечься тем, чтобы получить в очередной раз по лбу черенком от граблей. Прекрасный писатель Богомил Райнов назвал это «Большой скукой», правда, имел он при этом в виду тихое пребывание в могиле, но жизнь, направленная на борьбу с граблями, по эмоциональной насыщенности мало чем отличается от могильного покоя.

* * *

Алла Стрельникова уже легла, но сна все не было. Сегодня она ночевала одна, как, впрочем, и вчера, и позавчера. Ее любовник уехал по делам бизнеса почти неделю назад, и Алла воспользовалась неожиданной передышкой, чтобы немного отдохнуть от него и выспаться. Она очень дорожила каждым часом сна, потому что была уже в том возрасте, когда недостаток отдыха наутро выступал на лице вялостью кожи, морщинками и отсутствием свежести.

Всегда, когда она оставалась ночью одна, Алла думала о Володе, о своем муже, с которым прожила два десятка лет и вырастила сына. Почему так получилось? Он всегда изменял ей, с самого первого года совместной жизни, она это знала точно, но никогда не ставила перед собой задачу «поймать» его, уличить. Зачем? Он был хорошим мужем и хорошим отцом, приносил в дом деньги и систематически исполнял в постели супружеский долг, кроме того, он был красив, обаятелен и удачлив, и все подруги завидовали ей, Алле Стрельниковой. Почему вдруг на двадцать первом году совместной жизни ей взбрело в голову уличить его в неверности? Глупость какая-то! Для чего она это сделала? Пошла на поводу у собственного гонора, который коварно шепнул ей: «Хватит позволять делать из себя дурочку, тебе уже сорок два, дай ему понять наконец, что ты не ребенок, которому можно безнаказанно вешать лапшу на уши. Дай ему понять, что ты всегда знала про его измены, но молчала, потому что ты умная и хорошо владеешь собой. Пусть он начнет тебя ценить и уважать. После двадцати лет супружества никуда он не денется».

Алла пошла на поводу у коварного внутреннего голоса и, как оказалось, сделала роковую ошибку. Стрельников, правда, предпринял слабую попытку отвертеться, но Алла приперла его к стенке неопровержимыми доказательствами, и ему ничего не оставалось, как признаться в своем романе с Любой. Но торжествовать победу Алле не пришлось. Признавшись, Стрельников тут же собрал чемодан и ушел. Как оказалось, навсегда. Он был свято уверен, что все двадцать лет жена ничего не знала о его любовных похождениях. Оставаться мужем женщины, которая, как выяснилось, знала практически все, он не мог. А вот если бы она и на этот раз смолчала, никакой Любе не удалось бы разлучить их. Эту сторону его характера Алла не учла, вероятно, потому, что просто о ней не знала. Не было возможности узнать.

У Томми Кессингера был поддельный мексиканский паспорт. Мексиканские банковские счета. Он явно планировал это долгие годы – запасной выход на крайний случай. Без жены. И сейчас, судя по всему, испугался настолько, что был готов им воспользоваться. Значит, скорее всего, он движется вдоль побережья, в сторону границы. И планирует выбросить их за борт по дороге.

После ухода Владимира Алла побесновалась месяца три-четыре, потом нашла, что все, в сущности, к лучшему. Ей осталась прекрасная квартира и давно обжитая ухоженная дача, она – красивая женщина в самом расцвете, от поклонников отбоя нет. И у нее есть дело, которое она делает и которое ей интересно. Правда, дело это практически неприбыльное, славу оно, конечно, приносит, но, увы, не деньги. Так что с деньгами возникли некоторые проблемы. Но очень скоро они разрешились. Все-таки Стрельников – настоящий мужик в самом лучшем смысле этого слова, не зря Алла прожила с ним два десятка лет и готова была прожить еще столько же. Стрельников – это Стрельников. После первого же робкого намека Аллы на финансовые затруднения он стал регулярно давать ей деньги, причем много и без всяких дополнительных просьб и напоминаний. Какая же она все-таки дура, что спровоцировала разрыв! За Володей она жила как за каменной стеной.

– Мэг, как насчет этого? – Ной показал ей маленькие маникюрные ножницы, обнаруженные в ящике рядом с кроватью.

Но ничего, она и любовников себе стала выбирать таких, чтобы не хуже Стрельникова были. Пока ей это удавалось. Правда, непонятно, что будет с деньгами, если Володя вступит в официальный новый брак…

Она быстро принялась за работу, с трудом кромсая крепкую ленту. Наконец освободившись, оторвала ленту от штанин. Нельзя терять время. Им нужно выбираться отсюда.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть и подскочить в постели. Алла нащупала выключатель ночника, зажгла свет и сняла трубку.

– Ну что? – прошелестел в трубке незнакомый и какой-то далекий голос. – Довольна?

Она снова глянула в иллюминатор. Даже если удастся разбить стекло, вода хлынет внутрь и затопит лодку. Мэг встала, ощупала дверь. Надежное, укрепленное дерево. Если попытаться ее сломать, он может услышать и прибежать к ним.

– Кто это? – внезапно осипшим голосом спросила Алла, потом откашлялась и повторила уже громче: – Кто это говорит?

Она вспомнила все, что ей известно о моторных яхтах. Во многих из них на нижних палубах есть люки для эвакуации на случай экстренной ситуации, обычно незаметно встроенные в обшивку.

– Милочки больше нет. Теперь и Любочки больше нет. Обе сучки, отнявшие у тебя Володю, умерли. Хорошо, правда? Ты ведь к этому стремилась, Алла? Ты этого хотела? Именно это ты видела в своих самых сладких снах. Об этом ты мечтала одинокими ночами, когда твоего мужика не было рядом. Ты всегда любила Володю, ты никогда не переставала его любить, и все это время ты мечтала о том, чтобы он вернулся. А эти сучки молоденькие мешали тебе, они держали его своими цепкими ручонками, своими жадными губами и длинными стройными ногами. Они мешали тебе, и вот теперь их нет. Они умерли. Обе. Хорошо, правда? Ты рада, Аллочка? Ну скажи, дорогая моя, ты рада?

– Ной, открывай все шкафы, какие только сможешь найти, прощупывай края обшивки, ищи рычаги или щели. На некоторых яхтах люки для эвакуации находятся в очень необычных местах. Ты ищи со стороны иллюминатора, а я здесь.

– Замолчите! – завопила Алла в трубку. – Что за бред?! Кто это?!

Она убрала ножницы в карман и начала ощупывать пазы между панелями. Внезапный приступ головокружения чуть не сбил ее с ног. Она присела, пытаясь собраться с мыслями.

– Это я, Аллочка, это я, дорогая моя.

Думай. Сосредоточься.

– Кто – я?

Она видела яхту Томми снаружи. Знала, как все устроено наверху. На верхней палубе есть салон и открытая зона с баром. Томми собирался отвести ее в нижний салон, когда она услышала крики Эммы. Скорее всего, в нижнем салоне находится камбуз, потому что на верхней палубе камбуза она не видела. Значит, эта каюта – на самой нижней палубе, под нижним салоном и камбузом. Судя по форме помещения, они в носовой части судна. Машинное отделение должно быть за закрытой дверью. Но маленькая ванная, справа от входа, выдавалась вперед. Скорее всего, ее задняя стена граничит с машинным отделением. Мэг видела две моторные яхты с похожим устройством, и эвакуационные люки вели с носовой части в машинное отделение.

– Твоя живая тень, твое второе «я». С тобой и без тебя мы воедино слиты. Я отражусь в тебе, как в зеркале разбитом, сквозь трещины морщин, о молодость моя…

Мэг встала, пошла в маленькую ванную и ощупала стену вокруг зеркала. Замерла, увидев собственное отражение – всклокоченные, покрытые кровью волосы, окровавленное лицо. Зияющая рана вдоль скулы. Не думай, не смотри.

Гудки отбоя ударили ей в ухо. Алла осторожно положила трубку на рычаг, словно боялась, что та сейчас рассыплется на мелкие пластмассовые кусочки. Сердце гулко ухало где-то в горле, под нейлоновой ночной сорочкой по коже катились крупные капли пота. Она не узнала этот голос, более того, не смогла даже определить, мужчине он принадлежит или женщине. Превозмогая охвативший ее панический ужас, Алла вылезла из-под одеяла, подошла к бару, плеснула в стакан на два пальца чистого джина, поколебавшись, поставила на место бутылку с тоником и выпила неразбавленный напиток залпом. Потом выдернула из розетки телефонный штепсель, быстро нырнула в постель, выключила свет и укрылась одеялом с головой.

Выглядишь как ведьма, Мэгги-Пэг.

Ну спасибо, Шерри. Может, поможешь отсюда выбраться…

Она открыла шкафчик. Среди туалетных принадлежностей стоял баллончик лака для волос. Мэг спрятала его в карман куртки – может пригодиться как газовый баллончик. А потом нашла люк со встроенной ручкой – он был вмонтирован в стенку душевой. Она вытащила ручку, покрутила, и вакуумная дверца открылась, резко всосав воздух. Шум больших дизельных моторов резко усилился, пробирая до костей. Мэг с облегчением заглянула в черную дыру.

– Ной. Там был фонарик. Неси его сюда.

Скорее.

Глава 8

Мэг включила фонарик и осветила темное помещение. Заблестели хромированные трубы. В нос ударил запах дизеля, масла. В задней части отсека была приделана к стене хромированная лестница, по всей видимости, ведущая к люку, через который можно попасть на кормовую часть палубы.

Утром Настя проснулась от сильной головной боли. «Этого еще не хватало, – с досадой подумала она. – Вчера – спина, а сегодня и голова вступила. Дальше что будет? Все части тела хором запоют?»

Тревога переросла в возбуждение. Мэг пробежала лучом фонарика по стенам и нашла маленький топор, висящий рядом с огнетушителем.

Она осторожно попыталась повернуться в постели и сморщилась от боли в пояснице. Ну что за невезенье! Лешка, конечно, тут же открыл глаза.

– Давай помогу, – сонным голосом проговорил он, – сама ведь не справишься, инвалидка грешная.

– Итак, Ной, – проговорила она, выбираясь из каюты, – план такой. Ты останешься здесь, внизу, в безопасности. Не двигайся. Не выходи, даже если услышишь что-то плохое, понял?

У Чистякова накопился огромный опыт борьбы с Настиной больной спиной, посему процедура извлечения жены из постели была проведена быстро, ловко и почти безболезненно. Через несколько секунд Настя была приведена в вертикальное положение без единого стона.

Он побледнел. Поджал губы, на лбу набухла синяя жилка. Но кивнул.

– Теперь куда? – спросил муж.

– Я проберусь через машинное отделение наверх. И попытаюсь застичь его врасплох.

– Теперь в ванную. Меня надо поставить под душ, но так, чтобы на спину лилась горячая вода, а на голову холодная. Сумеешь?

– Что ты с ним сделаешь?

– Никогда. И не проси. Единственное, что могу посоветовать, это налить в ванну горячую воду, посадить тебя в нее, а на голову положить холодный компресс. Больше никак не получится. Что, голова сильно болит?

– Не знаю, Ной. Но я должна остановить его.

– Сильно. Леш, ну почему я такая нескладная, а? Вечно у меня болит что-нибудь… И вообще ничего не получается.

Или он убьет нас обоих, как только достаточно далеко отойдет от берега.

– Ну начинается! – вздохнул Чистяков. – С утра пораньше нытье по своей загубленной жизни. Вчера ты причитала по поводу своего морального падения. А сегодня что?

По лицу Ноя беззвучно потекли слезы. Он задрожал. Мэг взяла его за плечи и поцеловала в лоб.

– А сегодня я причитаю по поводу собственной глупости.

– Не теряй надежды, Ной Саттон. Мы справимся. Понял?

Настя добрела до ванной и с помощью Алексея влезла под душ, подставив ноющую спину под горячие струи воды. Через несколько минут ей удалось окончательно проснуться и даже вполне самостоятельно вылезти из ванны. На кухне она залпом выпила стакан ледяного апельсинового сока и тут же схватилась за чашку с горячим кофе. Это был проверенный и испытанный годами способ привести себя в более или менее нормальное настроение и в почти рабочее состояние.

Он кивнул.

Она вернулась в ванную и пролезла через люк в машинный отсек. Прошла мимо гудящих двигателей, вдыхая сильный запах дизеля и машинного масла. Сняла со стены пожарный топор и, держа его в одной руке, превозмогая боль, полезла вверх по лестнице, останавливаясь, когда яхту начинало качать слишком сильно. Повернула ручку люка и надавила. Он легко открылся благодаря гидроприводу. На нее сразу дохнуло морем и холодом. У Мэг екнуло сердце, пересохло во рту. Предельно напряженная, она вылезла из люка. Налетел ветер. Мэг закрыла люк, чтобы нахлынувшая волна не залила двигатели.

Она всегда вставала с большим запасом времени, зная, что по утрам бывает вялой и медлительной. Настя Каменская терпеть не могла торопиться, потому что в спешке обязательно ухитрялась сделать что-нибудь не так. Времени до выхода на работу у нее было вполне достаточно, и, закуривая первую в этот день сигарету, она погрузилась в размышления о странном убийстве Людмилы Широковой. В нем все время что-то не увязывалось. Например, Стрельников. Зачем он спрятал переписку Людмилы? Если убийца – Люба Сергиенко, стало быть, его собственная ревность тут совершенно ни при чем. Для чего ему письма? Даже если бы оказалось, что Людмилу убил именно он, все равно непонятно, зачем хранить улики. Никакой логике не поддается.

Дрожа от холода, или страха, или адреналина, она присела на корточки, придерживаясь одной рукой за палубу и держа в другой топор. Заглянула за стеклянные двери. В кубрике горел слабый свет. Томми сидел на одном из двух капитанских кресел и, сосредоточенно наклонившись вперед, вел яхту сквозь шторм. Мэг медленно встала и направилась к двери.

* * *

Теперь Сергиенко. Все, конечно, указывает на нее. И мотив есть, и психическое состояние Любы вполне соответствует ситуации. Тяжелая депрессия с религиозными мотивами греховности и искупления. Но картина самого убийства остается непонятной. Что несла в руках Широкова, оказавшись на городской помойке? Какую тяжесть? Почему высоченные каблуки ее нарядных туфелек так глубоко ушли в землю? Эксперт Олег Зубов сказал, что на ее одежде обнаружил только тканевые волокна. Это значит, что ни деревянных ящиков, ни тем более металлических Широкова не носила. Может быть, это был камень? Но тогда были бы частицы почвы, пыли или иная грязь. Где можно взять абсолютно стерильный камень? Ответ очевиден: нигде. И вообще, зачем ей таскать камни? Даже если допустить, что каменная глыба без посторонней грязи все-таки была, то где она? Куда девалась? На месте обнаружения трупа Широковой никакого громоздкого предмета, в том числе камня, не было. Его Люба, что ли, с собой унесла? Тоже мне, две спортсменки-тяжелоатлетки, что одна, что другая. Нет, это полный бред. И потом, если Люба там была, то где следы ее обуви? Следы туфелек Широковой есть, а следы убийцы где? Не по воздуху же Люба передвигалась… Чертовщина какая-то.

Блейк светил фонарем, осматривая гравий вокруг горящих обломков. Дым обжигал нос, щипал глаза. Блейк сжал челюсть, заставляя себя сохранять спокойствие. Он методично сдерживал панику. Использовал военную выучку, доведенную до совершенства в «горячих точках», где он нередко был единственным солдатом, стоящим между жизнью и смертью раненого товарища, где ему порой приходилось ампутировать, зашивать, останавливать кровотечение прямо под вражеским огнем. Где ему приходилось справляться с животным ужасом перед глазами страдающего товарища.

Волокна ткани. Это может быть шарф или пальто, если свой зеленый шелковый костюм Широкова носила не только в теплое время года, но и в холодное, под пальто. Это может быть что угодно, если костюм висел на вешалке вплотную с другой одеждой или лежал в чемодане. Это могут быть волокна с одежды пассажиров в переполненном транспорте. Если же вспомнить о неустановленном тяжелом предмете, то это может оказаться чем-то завернутым в материю. Ну и что такое было в эту материю завернуто? Зубов клянется и божится, что вес предмета не меньше сорока восьми – пятидесяти килограммов, он десять раз перепроверял и пересчитывал.

Дом был пуст. Ни Ноя. Ни сиделки. То, что фургон Мэг стоял на пристани, значило, что она уже вернулась с вечеринки Томми. И была либо внутри горящей машины, либо в доме. Возможно, она отпустила сиделку, когда приехала.

– Ася, – донесся до нее голос мужа, который уже успел не только позавтракать, но и полностью одеться и был готов к выходу из дома. – Ты что, уснула?

Блейк замер – на гравии что-то блеснуло в свете фонарика. Опустившись на корточки, он поднял бриллиантовое кольцо. С маленькой разорванной цепочкой.

Настя встрепенулась и помотала головой.

Помолвочное кольцо Мэг.

– А что, уже пора?

Блейк убрал его в карман, принялся искать дальше. Прядь длинных рыжих волос. Он поднял ее, рассмотрел ближе. Волосы явно вырваны вместе с корнями и кожей. Он снова посветил на землю. Глубокие борозды. Следы шин. Довольно свежие, в слякоти, уже заполняющиеся мокрым снегом. Человеческие следы. Большие и поменьше – Ноя?

– Мне – да. Если ты быстро соберешься, я доброшу тебя до центра. Мне сегодня нельзя опаздывать, я на десять утра назначил совещание.

Блейк поднялся на ноги, пытаясь собраться с мыслями.

– Сейчас, солнышко.

Она погасила сигарету и стала натягивать джинсы и свитер. Завязывание шнурков на кроссовках превратилось для нее в целую проблему, наклоняться было больно даже из положения сидя, но Леша давно привык к этому, поэтому без лишних слов опустился на колени и помог ей.

Связи нет. Телефоны не работают. Электричество отключено. Полиция и береговая охрана перегружены. Он подумал о признании брата, о том, как все спланировал Томми Кессингер. Томми – единственный человек, который действительно потеряет все, если вскроется правда. Кукловод. Человек, который убил Шерри. Манипулятор и агрессивный социопат, который пытается контролировать все, что происходит в городе. В том числе Дейва Ковакса и выборы шерифа. Томми сильнее всех хочет заставить Мэг замолчать.

В машине они ехали молча. Настя сначала подумала было, что Алексей сердится на нее за что-то, но потом сообразила, что он просто собирается с мыслями перед совещанием. Сама же она снова вернулась к странному убийству Людмилы Широковой и непонятной роли некоего любвеобильного Виктора Дербышева, которому Мила должна была написать письмо и от которого даже ответ получила, но который клянется, что никаких писем от нее не получал, сам ей не писал и вообще в глаза красавицу блондинку не видел. Эксперты быстрого ответа по поводу почерка не обещали, но фотография-то совершенно точно Дербышева, а не его двойника. Привезенный на Петровку, Виктор «под протокол» опознал на снимке себя и свою одежду, а потом приехал вместе со следователем и оперативниками к себе домой и эту одежду предъявил. Не убийство, а сплошные загадки. Настя примерно представляла себе, что нужно делать дальше, если раскручивать эту линию расследования, но вот вопрос: а надо ли? Если Широкову убила ее подруга Сергиенко, то история с письмами никакого отношения к этому не имеет. Или все-таки имеет?

Нужно действовать. Быстро. Принять решение. Придется рискнуть, но другого выхода нет. Если Томми увез Мэг с пристани на машине, то куда направился? Где удобнее всего ее спрятать? И избавиться от нее?

– Леш, – робко сказала она, отрывая мужа от мыслей о предстоящем совещании, – ты письма хранишь или выбрасываешь?

И вдруг он вспомнил – Делия Спроатт. Утонувшая в море. Яхта Томми. Блейк побежал к пикапу, молясь, чтобы это сиделка увезла Ноя подальше от берега, в безопасное место. Но боялся худшего.

– Какие письма? – удивился Чистяков.

* * *

– Ну любые. Которые ты получаешь.

Рассчитывая, что шум шторма заглушит ее движения, Мэг медленно отодвинула стеклянную дверь. Пролезла в щелочку и тихо ее за собой закрыла. На стеклянном столике в пепельнице лежала зажигалка. Мэг взяла ее, спрятала в карман и медленно двинулась вперед.

– Асенька, в наш телефонный век письма стали раритетом и непроизводительной тратой времени. Всю деловую переписку я веду через институт, такие письма я, конечно, храню. Там нужные адреса, имена, даты. А личных я уже давно не получаю. С чего такой вопрос?

– Так, ни с чего, – вздохнула она. – Буду дальше думать.

Яхта качнулась, у Мэг екнуло сердце. Чтобы не упасть, ей пришлось схватиться за спинку кожаного дивана. Ужас и обжигающая, чистая ненависть наполнили ее душу, когда она посмотрела на спину Томми, сидящего в капитанском кресле, освещенного мягким голубым светом приборной панели. Ладонь, сжимающая топор, вспотела. Что делать? Убить его? Вонзить в голову топор? Она не знала, сможет ли. Ее начала бить дрожь.

Выйдя из машины на Комсомольской площади, Настя спустилась в метро и поехала на работу.

Мэгги-Пэг, ты боец. Ты должна это сделать.

* * *

Шерри, должен быть какой-то другой путь.

Найти адрес Надежды Цукановой оказалось довольно просто, потому что Лариса Томчак смогла точно указать год ее рождения. Правда, была опасность, что Цуканова за двадцать семь лет могла и фамилию сменить, но, к счастью, она этого, по-видимому, не сделала. Во всяком случае, в адресном столе Ларисе дали восемь адресов, по которым в Москве проживали женщины подходящего возраста с именем Цуканова Надежда Романовна.

Он убьет тебя. Убьет Ноя. Если ты не остановишь его первой. Думай, как коп: твоя задача не убить, а устранить угрозу – любой ценой.

Подумай о том, что он сотворил со мной в тот день. Как изнасиловал меня и задушил. Как он улыбался и поцеловал тебя, когда ты вернулась домой, каким он кажется очаровательным – гад ползучий. Больной самовлюбленный ублюдок. Все прекрасно, пока ты его не разозлишь, и тогда он становится смертельно опасен. Подумай о Тае Маке. О папе. О маме.

О Генри.

Первые четыре попытки были неудачными. Лариса ездила по указанным адресам, спрашивала Надежду Романовну, объясняя, что разыскивает свою однокурсницу. Случалось, что дверь ей никто не открывал, и тогда приходилось приезжать еще раз или два. Случалось, что дверь ей открывали, но Надежды Романовны не было дома, и тогда Лариса просто просила показать ей фотографию. На уговоры, объяснения и преодоление естественного недоверия и подозрительности уходили время и силы, но она не сдавалась. Ей очень хотелось выяснить, кто же в ту давнюю новогоднюю ночь воспользовался беспомощным состоянием опьяневшей и беспробудно спящей девушки. И еще больше ей хотелось, чтобы этим человеком оказался Владимир Стрельников.

Когда она явилась по пятому из указанных в списке адресов, дверь ей открыл рослый худощавый юноша лет восемнадцати-девятнадцати, до такой степени похожий на ТУ девушку в белом свитере, что у Ларисы мгновенно пропали все сомнения.

Мэгги, прежде всего подумай о Ное. Мальчик этого не заслужил. Это не его война. Ты не можешь позволить ему умереть, а Томми убьет его, если ты ничего не сделаешь, пока еще не поздно… Если бы вы не выбрались из автодома, то уже оба были бы мертвы… В его намерениях нет никаких сомнений…

По брови поползла капля пота. Мэг обеими руками сжала ручку топора. В ушах стучала кровь. Мэг медленно кралась вперед. Зашла в кубрик, высоко занесла топор и снова замешкалась, не в силах хладнокровно убить человека со спины. И вдруг капитанское кресло резко развернулось. Томми держал в руках нацеленный на нее пистолет.

– Здравствуйте, – вежливо сказал он, внимательно глядя на незнакомую женщину через очки с толстыми стеклами. – Вам кого?

Мэг ахнула.

– Мне нужна Надежда Романовна.

Он положил палец на курок.

– А вы кто?

– Чудесно, – сказал он, – что по ночам окна превращаются в зеркала.

– Мы с ней когда-то учились в одном институте. Скоро исполняется двадцать пять лет с тех пор, как мы закончили институт, и вот мы решили организовать встречу выпускников…

Она сглотнула и опустила топор.

Лариса внезапно осеклась под пристальным взглядом юноши.

Он внимательно рассмотрел ее. Криво ухмыльнулся.

– Мама умерла, – коротко сказал он.

– А я гадал, придешь ли ты в себя. Лучше лично присутствовать на собственной смерти, не находишь?

Лариса неловко переминалась у двери, не зная, что делать дальше. Удача была так близко… Умерла. Надо, наверное, как-то отреагировать на это известие.

– Это сделал ты, – хриплым голосом сказала она. – Ты задушил Шерри. Изнасиловал и убил мою сестру. Я вспомнила. Я видела.

– Прости. Я не знала. Когда это случилось?

Он повернул голову набок, словно разглядывая странного зверька.

– Не так давно. Меньше года назад.

– Скажи что-нибудь!

– Она болела?

– Что сказать? Что мне жаль? Она была шлюхой. И заплатила.

– Нет.

– Моя… Моя мать. – У Мэг задрожал голос. Из раны на голове снова пошла кровь – слишком много. Она теряла слишком много крови. Нужно ее остановить. Она слабела.

– Несчастный случай?

– Нет. Мама отравилась. Она не хотела жить. Встречу выпускников вам придется проводить без нее.

– Тара подобралась слишком близко. Подмешать порошок из капсул ей в чай было совсем несложно. Он был безвкусным, как я выяснил из книг Эммы. Когда она выпила свою порцию, нужно было всего лишь отнести милую Тару Броган в спальню погибшей дочери и оставить возле кровати пустую емкость от таблеток. Согласись, неплохая деталь – комната Шерри? Пока малышка Мэгги сидела, заперевшись в собственной комнате дальше по коридору, и слушала в наушниках музыку.

– Мне очень жаль, – пробормотала Лариса растерянно, отступая от двери.

Яхта снова наклонилась, Мэг споткнулась и отлетела в сторону, врезавшись в барную стойку.

Дверь закрылась, послышались удаляющиеся шаги. Она медленно пошла к лифту, но передумала, спустилась на один лестничный марш и прислонилась к узкому грязному подоконнику. Между подоконником и батареей отопления была засунута банка из-под растворимого кофе, до середины заполненная окурками. Вероятно, это было постоянное место для курения у тех жильцов, кому не разрешали дымить в квартирах.

На панели управления раздался сигнал тревоги, на мониторе запищал радар. Заволновавшись, Томми быстро обернулся через плечо. Мэг воспользовалась секундным замешательством и взмахнула топором, метя ему в шею. Он пригнулся в сторону и попытался скатиться с кресла, но ему помешал подлокотник, и лезвие вонзилось в правую руку. Он взвыл, как животное, пистолет полетел на пол. С безумными глазами он набросился на Мэг и изо всех сил ударил ее кулаком в лицо. Она повалилась на пол.

Лариса вытащила сигарету, щелкнула зажигалкой. Как глупо все получилось. И перед парнишкой неудобно. Явилась приглашать его мать на встречу выпускников! Ему, наверное, неприятно и тяжело объясняться с посторонними людьми…

Сигнал тревоги на мониторе запищал громче, быстрее. Они вот-вот с чем-то столкнутся. Риф. Скалы.

Томми зажал левой рукой кровоточащую рану на правом плече и склонился над панелью управления, пытаясь увести яхту от источника опасности. По бортам судна хлестали волны. Мэг слышала их грохот. Скорее всего, они приближаются к рифу Хобарта.

Да, но мальчик к той давней истории отношения не имеет, слишком молоденький. Если Надя Цуканова тогда все же решилась рожать, то ребенку должно быть двадцать шесть лет, никак не меньше, а этому очкарику с внимательными глазками уж точно не больше двадцати. Интересно, мальчика Цуканова родила в браке или нет? И если в браке, то почему фамилию не сменила? Или меняла, а после развода снова взяла девичью. В конце концов, никакого значения это не имеет. Но неужели придется отказаться от задуманного? Потратить столько времени на поиски – и отступить? Жалко.

Лариса решительно погасила сигарету и снова поднялась к квартире Цукановой. На этот раз дверь долго не открывали, но наконец замок щелкнул.

Мэг с трудом поднялась на ноги. Нащупала в кармане баллончик с лаком для волос, вытащила его. Нашла зажигалку. Подавшись вперед, с пеленой перед глазами, она нажала на кнопку, выпуская шипящую струю спрея. Щелкнула зажигалкой, и струя со свистом воспламенилась.

– Это снова вы? – Голос у сына Надежды Романовны был не очень-то приветливым.

– Извини, пожалуйста, но мне очень нужно поговорить с тобой. Можно мне войти?

Не отпуская кнопки, она направила полыхающий факел на Томми. Его волосы и одежда загорелись мгновенно. Он повернулся, объятый ужасом, повалился на ковер в салоне и начал с воплями кататься по полу. Мэг почувствовала едкий запах паленых волос.

– Проходите, – хмуро сказал он. – Обувь можно не снимать, у нас завтра генеральная уборка, все равно полы мыть будем.

Спотыкаясь, Мэг направилась к стене, на которой висел огнетушитель. Она собиралась вырубить Томми и погасить пожар, пока не загорелось все судно. Но внезапно нос яхты на что-то наткнулся, все содрогнулось. Застонав, яхта остановилась, хотя моторы еще рычали. Волна перехлестнула через борт, они начали крениться набок. Зазвенели сигналы тревоги. Томми дополз по полу до дивана. Взял висящий на спинке плед и забил остатки пламени. Еще одна волна захлестнула спереди. Яхта накренилась еще сильнее. Они во что-то уперлись. Томми пополз к стеклянным дверям, оставляя кровавый след. Поднялся на ноги, открыл дверь.

У нас уборка. Интересно, с кем мальчик живет? С отцом? Или со старшим ребенком Цукановой? А может, он уже женат.

Судно со стоном клонилось набок. Мэг поскользнулась на крови и упала. Увидела под панелью управления пистолет Томми. Подползла, схватила его, перевернулась на бок.

Лариса сняла плащ и вслед за юношей прошла в большую комнату, где повсюду были разложены книги и тетради. Она поняла, что парень занимался. Наверное, в институте учится, решила она. Лариса плохо представляла себе, с чего начать и как повести разговор, чтобы узнать то, что ее интересует. Но начинать надо было, деваться некуда, раз уж пришла.

Томми уже был снаружи, пытался извлечь пластиковый контейнер со спасательным плотом. Достал его и, пошатываясь, направился к правому борту и выбросил в воду. Лежа на боку, Мэг прицелилась и выстрелила. Разбилось стекло. Она с трудом села, снова выстрелила. Он вздрогнул и замер. Раздался мягкий хлопок – на воде раскрылся контейнер, начал надуваться плот. Мэг попыталась подползти ближе, у нее закружилась голова. Но он прыгнул за борт. И был таков.

– Знаешь, я как-то растерялась, узнав, что Нади больше нет. Даже соображаю плохо. Ты один живешь?

Мэг попробовала встать на ноги, но в глазах потемнело, она снова упала и потеряла сознание.

– С сестрой.

– Она младше тебя?

Снова придя в себя, Мэг не знала, много ли прошло времени. Час? Полминуты? По левую сторону капитанского мостика с треском полыхали жалюзи. Видимо, она случайно задела их своим самодельным огнеметом. Огнетушитель? Где он? Все еще висит на стене. Мэг встала. Задыхаясь от боли, сняла огнетушитель, выдернула кольцо, надавила на рычаг и выпустила заряд белой пены. Зазвучала новая сирена. С нижней палубы. Машинное отделение? Через пробоину в носовой части течет вода?

– Старше. Ей уже двадцать шесть. Вы что, хотели мне опеку предложить? Так не надо, я совершеннолетний. И вообще, мы отлично справляемся вдвоем.

Ной.

– Неужели двадцать шесть? – деланно удивилась Лариса. – Я не знала, что Надя так рано вышла замуж. Из наших однокурсников никто этого не знал. Надо же.

Она должна вытащить Ноя. Мэг бросила огнетушитель и побежала к лестнице, свалилась в нижний салон. Поспешила к следующим ступеням. Все под странным углом, судно тонет. Нос пробит, внутрь хлещет ледяная морская вода. Плещется на полу. Мэг добралась до двери каюты, попыталась открыть. Никак. Ключа в замке нет. Механизма тоже. Может, Томми забрал ключ? С другой стороны двери раздался стук.

– Она не была замужем.

– Мэг, помоги! Пожалуйста, помоги мне!

– Как, совсем не была? – Теперь уже Лариса удивилась по-настоящему. – А твой отец? Или у вас с сестрой общий отец?

– Ной, подожди! Уже иду. – Цепляясь за перила, она снова поднялась по ступеням наверх, к стеклянным дверям. Открыла запасной люк. Из него повалил густой черный дым. У Мэг упало сердце – видимо, вода затекла в электрику, спровоцировав возгорание. Она захлопнула люк. Господи. Ной в ловушке. Яхта тонет.

– Нет, отцы разные, но мама с ними не расписывалась. Так о чем вы хотели поговорить?

Мэг вернулась в салон, нашла топор. Наполовину спустилась, наполовину свалилась на нижний уровень.

– Может быть, тебе это покажется странным… Я хотела поговорить с тобой об отце твоей сестры. Собственно, я надеялась поговорить о нем с Надей. Я же не знала о том, что случилось.

– Ной! Отойди! – заорала она, замахиваясь топором. Вонзила его в дверь. Полетели щепки. Вынула топор, попыталась еще раз. И еще раз. Но дверь не поддавалась. Мэг начала рыдать, отчаянно рубанула снова, и по инерции руки отлетели назад, ударили по голове. Боль пронзила ее до самых ребер. По лицу потекла кровь. Она услышала скрежет, скрип и треск. Лодка наклонилась еще сильнее. Вода поднималась все выше.

– А что о нем говорить? Мы его и в глаза-то никогда не видели. А вы правда с мамой вместе учились?

– Мэг! Помоги! Вода прибывает. И из ванной пахнет дымом!

– Правда, – не моргнув глазом солгала Лариса.

– Ной, подойди к тому люку в душевой. – Она снова нанесла удар топором.

– Тогда вы должны его знать.

* * *

– Конечно, если он был с нашего курса. Как его звали?

Блейк обнаружил внедорожник Томми на променаде в гавани Ваками-Бэй – прямо у причала. А вот роскошной моторной яхты там не было.

– Не знаю, – парень пожал плечами. – Мама не сказала.

В гавани было темно и пусто. Ветер носил по земле оторванные светильники, в доках плавали обрывки предвыборных плакатов. Яхты сердито стучали, толкаясь в бушующих волнах. Блейк стоял у мостков, на ветру, под колючим снегом.

– Как же так? Почему не сказала?

Присутствие машины Томми и отсутствие его яхты отчасти подтверждали догадки Блейка – вероятно, он увез Мэг и Ноя в бушующее море. Может, даже не собирается возвращаться.

– Не знаю. Не сказала – и все. Я спрашивал, и сестра тоже спрашивала, но мама не говорила.

Можно было стоять на месте и ничего не делать. Или выбрать какой-то один путь, да побыстрее.

– Ну хорошо, отчество же у твоей сестры есть. Как ее зовут?

– Наталья Александровна.

Он осветил фонариком пустующий причал, и вдруг среди досок что-то блеснуло. Блейк торопливо подошел и увидел блестящий камешек. Опустился на корточки. Взял находку холодными пальцами, и у него чуть не разорвалось сердце. «Волшебный» кусок морского стекла, подаренный Ною Джеффом. Блейк зажал его в кулаке.

Александровна. Не Владимировна и, слава богу, не Вячеславовна. Но это еще ничего не значит. При отсутствии мужа имя отца в свидетельстве о рождении указывается какое угодно, на усмотрение матери.

Его мальчик был здесь.

– Вы знаете какого-нибудь Александра, который ухаживал за мамой на втором курсе?

Какие бы боги ни наблюдали за ним с небес, они оставляли знаки. Он должен верить, что Мэг и Ной еще живы.

– Видишь ли, – осторожно сказала Лариса, – Александр – имя очень распространенное. На нашем курсе их было не меньше двадцати, а может, и больше. Я не знаю, с кем тогда встречалась твоя мама, мы учились в разных группах. Но я бы очень хотела узнать, кто он.

Блейк поднялся на ноги. Его взгляд остановился на прогулочной лодке, пришвартованной рядом с пустующим местом яхты Томми. Вспомнились слова Ноя.

– Зачем?

– Он должен знать, что Нади больше нет и что у него взрослая дочь. Понимаешь, мне кажется, что он должен вам помогать, ведь он отец твоей сестры.

Из гавани всех будут возить смотреть китов. Бесплатно. Каждый час, даже в темноте.