– Безусловно. Только затем в игру вступает книга Коттона. Она снабдила народ информацией, необходимой, чтобы их жалобы выглядели правдоподобно. – В голосе Элайджи слышится сожаление.
– Получается, в то время сложилась идеальная ситуация, чтобы события вышли из-под контроля. – Я замолкаю на мгновение. – Так происходит сейчас и со мной. Школьники в любой момент готовы перегрызть друг другу глотку. И раз война началась, то будет полыхать, пока кто-нибудь не падет ее жертвой.
– Полагаю, обвинения в колдовстве не исчезли полностью. – Элайджа хмурится. – Они просто видоизменились.
Я надеялась, что задача будет проще.
– Как можно изменить целую систему? Нечто такое, что повторяется уже многие годы?
Элайджа улыбается, услышав слово «изменить».
– Хочу, чтобы ты поняла обстоятельства, в которых проходили салемские обвинения в колдовстве. Мы можем рассмотреть все более подробно, выделить необходимые моменты, для того чтобы обвинить колдунью.
– Ладно. – Эта идея мне нравится. – Ты рассказывай, что происходило в Салеме в те времена, а я буду подыскивать равнозначные события в нашей ситуации.
Я записываю:
КАК ПОВЕСИТЬ ВЕДЬМУ
САЛЕМСКИЕ СУДЫ СЕЙЧАС
– Для начала нам нужно испуганное общество, – говорит Элайджа. – Помимо прочего, войны с Францией и индийскими поселенцами сделали жителей Новой Англии крайне осторожными. Среди населения Салема были люди, принимавшие участие в сражениях, потерявшие близких и любимых и даже беженцы. Они боялись дикой природы и всегда были готовы к плохому. Им было необходимо то, что смогло бы объяснить все потери и страхи.
– Так же и с таинственными смертями и странными вещами, происходящими сейчас. Элис сказала, что люди пытаются найти этому объяснение.
Элайджа кивает:
– И бо́льшая часть обвинений была выдвинута избранной группой людей.
– Наследницы.
– Если эта группа выступала против ведьмы, никто в городе не решался встать у них на пути. Люди боялись, что, если посмеют сказать слово против, их тоже обвинят в колдовстве.
– Все в моей школе боялись пойти против Наследниц, особенно против Лиззи. Может быть, и весь город. – Связать эти пункты так легко. Мне это не нравится.
– Чаще всего после первых жалоб на ведьму все больше жителей присоединялось к обвиняющим и уверяло, будто с тем или иным человеком что-то не так.
– Жалобы, которые зачитывала мне миссис Липпи…
Элайджа вновь кивает:
– Затем предоставлялись доказательства, они выступали в виде физического вреда или видений, вплоть до того, что на ведьму навешивали старые убийства.
– Сыпь и смерть Джона. – Это довольно зловеще.
– В суде показания свидетелей оценивали священники и общественность. Когда все соглашались, что доказательства достаточны, ведьме выносили смертный приговор.
Сердце мое бешено колотится. Меня же не могут повесить, правда? Даже в переносном смысле эта идея вызывает тошноту и тревогу. Память услужливо подкидывает рисунок виселицы на земле в парке Галлоуз-Хилл и пятно в виде петли на подставке для кофе.
– Для этого аналогов еще нет.
– Не знаю, что может быть равносильно суду, – говорю я. – К тому же бо́льшая часть событий из списка уже произошла, я не смогу ее предотвратить. Было ли вообще реально избежать смертного приговора?
– Порой да. Но этому человеку необходима была немалая поддержка со стороны и возможность быть услышанным. Тебе нужны публика и вся сила убеждения.
У меня сердце падает в пятки.
– Придется произнести речь?
– Да. Пожалуй, да. – Элайджа делает паузу, но я уже знаю, что он собирается сказать. – К тому же наши суды были не официальными, как, наверное, ты их себе представляешь. Они больше напоминали общественное мероприятие. В школе собираются обсуждать смерть Джона?
Я разглядываю свои руки, переставая делать заметки.
– Да. Сегодня будет собрание.
– Вот оно, само Провидение.
– Имеешь в виду, худшая вещь на свете?
Глава 38
Причины меня не любить
Я сжимаю листок, исписанный собственным кривым почерком, и занимаю крайнее сиденье в последнем ряду актового зала. Собравшиеся говорят приглушенно, но исходящая от них энергия просто огромна. На сцену выходит директор Бреннан и прочищает горло.
– Как все вы знаете, с одним из наших учеников вчера произошла трагедия.
Отключаюсь от его слов и сосредотачиваю все внимание на подготовленной речи. Руки мои дрожат, бумага шелестит. Только бы не упасть в обморок, что было уже дважды со времени моего безумного переезда в Салем. И хоть бы в меня не начали бросать чем попало.
– Саманта, осторожней, ты ее порвешь, – предупреждает Элайджа.
Я слегка ослабляю хватку. Разглядываю затылки учеников и неосознанно начинаю их пересчитывать. Когда дохожу до сотни, скручиваюсь от рвотного позыва. Элайджа выглядит спокойным, но по едва заметной морщинке на лбу я понимаю, что он тоже волнуется.
– Если тебе так необходимо избавиться от лишней еды, советую сделать это до речи.
– Я сегодня ничего не ела.
– Видимо, тебе повезло. – Он изгибает бровь. Не могу не согласиться.
– А сейчас я бы хотел передать слово близким друзьям Джона, – говорит Бреннан, завершая короткую вступительную речь.
На сцену выходят Наследницы в длинных черных платьях до пола – кажется, словно девушки парят над землей. Лиззи держит в руках букет роз, насыщенно-бордовых, издалека практически черных. Она опускает их на сцену рядом с фотографией Джона.
Розы! Они такие же, как были у фонарного столба в городе. Мысли мечутся в голове. Могли ли те цветы тоже быть от нее? Сюзанна сказала, что на Лиззи проклятие оказало большее влияние, чем на всех остальных, и она винит в этом меня. Неужели с кем-то еще из ее близких случилось несчастье?
Лиззи поднимается к трибуне, за ней остальные Наследницы.
– Я не смогу сейчас произнести идеально написанную речь о том, каким Джон был особенным и какой прекрасной была его жизнь до вчерашнего дня. Все вы его знали. И знаете. – Она держится отстраненно и величественно. – Я не стану заставлять вас плакать или смеяться, даже не расскажу, как мне теперь без него плохо. Мои чувства очевидны. Их можно объединить в одно слово – злость.
Наследницы за спиной Лиззи переглядываются. Думаю, не такой речи они ожидали.
– Он не должен был умереть. Это не было несчастным случаем. И человек, ответственный за это, должен расплатиться. Мы все знаем, кто виноват. Саманта Мэзер.
На лбу выступает пот, и я как можно ниже сползаю с сиденья. Тошнота скручивает тело, а в глазах темнеет.
– Сюзанна видела, как Саманта пыталась напасть на него в коридоре. Я была в классе, когда Саманта ему угрожала. А Джексон был свидетелем ее укуса на безжизненной ладони Джона.
Сердце мое едва не останавливается, когда она упоминает Джексона. Он разговаривал обо мне с Наследницами? Только он слышал, как я сказала капитану Брэдбери, что укусила Джона за руку. Все это время Джексон лгал мне? Предательство колет сердце, и хочется только убежать. По толпе прокатывается волна удивленных вздохов и шепотков. Многие оборачиваются, ищут меня взглядом. Элайджа злится. Да, вот оно, мое обвинение. Бреннан поднимается со стула, словно собирается прервать речь.
– На этом все. – Лиззи отворачивается от микрофона.
Сюзанна замирает в сомнении, но Лиззи перехватывает ее руку. Следом за ней Наследницы спускаются со сцены. Она убедила их, что я как-то замешана в смерти Джона. И еще Джексон… Мне хочется плакать. Микрофон берет взволнованный Бреннан.
– Что ж… замечу, что в полицейском отчете указано, что смерть Джона, скорее всего, была несчастным случаем, как я и говорил ранее. Теперь я хочу пригласить на сцену доктора Майерса, психотерапевта, работающего с подобными ситуациями.
Доктор Майерс принимает у него микрофон.
– Может, эта идея не так уж и хороша? – спрашиваю я Элайджу.
– Саманта, отступать нельзя. Ты либо выступишь перед публикой, либо твой суд будет завершен. Лиззи победит.
– Как после такого мне удастся заставить их изменить мнение?
– Тебе нужно всего лишь посеять сомнения. Заставь усомниться в неприязни к тебе. Это даст нам необходимое время. У тебя есть шанс. Не упусти его.
Я вздыхаю. Нужно сосредоточиться на том, почему я так стараюсь избавиться от проклятия. Папа… а теперь еще и Сюзанна. Я видела ее сомнения на сцене. Она не согласна с Лиззи – по крайней мере, не совсем. А мне нужна каждая капля поддержки.
Все тело дрожит, когда я встаю. К счастью, внимание учеников приковано к доктору Майерсу. Держась ближе к стене, я пробираюсь в переднюю часть зала. Я ни на кого не смотрю – знаю, что не смогу перенести увиденное, – а просто поднимаюсь на сцену.
– Держись, Саманта, – ободряет Элайджа.
Доктор Майерс выглядит сбитым с толку, когда я подхожу к трибуне.
– Я должна кое-что сказать. – Голос мой тих.
Бреннан пытается тоже выскочить сцену, но Майерс останавливает его взмахом руки. К моему великому удивлению, доктор возвращает микрофон на трибуну и освобождает место. Даже не знаю, благодарна я ему или жалею, что меня не остановили.
Я кладу на трибуну измятый листок с речью. В зале царит неестественная тишина. Никто не двигается. Я не смотрю на собравшихся. Не могу. Просто концентрируюсь на речи и стараюсь, чтобы голос звучал уверенно.
– Я… я знаю, что… что на большинство из вас я не произвела хорошего впечатления. Некоторые… что ж, у вас есть законные причины меня недолюбливать.
Народ начинает шептаться, психолог шикает на зал.
– Убирайся со сцены! – вопит кто-то, а несколько человек поощряют его неодобрительными криками и свистом.
Я делаю только хуже:
– Есть много…
Крики и свист становятся громче. Лиззи визжит: «Убийца!» – и остальные эхом подхватывают ее обвинение. Поднимаю голову и в первый раз осматриваю зал. Злые лица собравшихся повернуты в мою сторону. Прочищаю горло, Бреннан и доктор Майерс пытаются успокоить разбушевавшихся учеников. Я разглаживаю листок с речью, надеясь, что крики прекратятся хоть ненадолго и у меня получится озвучить написанные слова.
Одним резким неловким движением я смахиваю лист с трибуны, и он улетает за край сцены. Элайджа подхватывает его в полете. Лишь секунду спустя я понимаю, что зал затих. Медленно-медленно Элайджа поднимает бумагу. Все смотрят на парящий в воздухе лист. Я забираю его, но теперь уже глупо возобновлять старую речь. Разве после такого можно продолжать уверять, будто в городе не происходит ничего странного?
Я оглядываю зал, словно смотрю на необработанный порез. Мне удалось привлечь внимание Наследниц. Хорошо. Краем глаза замечаю Джексона, но не смотрю прямо на него. Я сворачиваю листок с речью и убираю его в карман.
– Я не идеальна. Далеко не идеальна. Я странная. Вокруг меня всегда происходят странные вещи. Не знаю почему и, возможно, никогда не узнаю. Зато я могу объяснить, что случилось с листом. Это был дух. Завести друзей в школе у меня не получается, а вот видеть мертвых – спокойно. Ну хоть они у меня есть.
По залу проносится несколько нервных смешков, оборвавшихся так же внезапно, как и начавшихся.
– И я почти уверена, что знаю, отчего умер Джон, хоть и не представляю как. – Напряжение в зале ощутимо почти физически. – Но чтобы объяснить это, мне придется вернуться немного назад. Понимаете ли, со времен салемских судов в городе было три периода, когда умирало множество потомков ведьм. Мой друг из духов помог выяснить, что смерти эти происходили по определенной системе. Они начинались, когда в Салеме присутствовали потомки всех, кто был причастен к судам над ведьмами. Несколько недель назад Мэзеры оказались единственной недостающей семьей. И как вы, должно быть, заметили, стоило мне сюда переехать, начали внезапно умирать люди.
На удивление, народ реагирует не так, словно мои слова – самое нелепое, что они когда-либо слышали. Кинув беглый взгляд на Джексона, я замечаю, что он спрятал лицо в ладонях. Губы мои начинают дрожать.
– Вы говорили, я проклята. И я проклята. Как и все Наследницы, их семьи и, возможно, весь город. – Мне становится так легко, когда эти слова наконец-то обретают форму. Я так долго убегала от этой правды. – Я пытаюсь разобраться. Но не уверена, что смогу справиться в одиночку. Я не прошу вас любить меня. Я прошу хоть ненадолго перестать меня ненавидеть и позволить все решить. – По залу проносится шепот. – Пожалуй, это все. Спасибо за внимание.
Когда я спускаюсь со сцены, какая-то девчонка кричит: «Докажи, что видишь призраков!» Только не это. Снова. Весь зал ждет ответа.
– Нет.
Но в то же мгновение, когда слово срывается с губ, Элайджа легко подхватывает меня за талию и поднимает в воздух. Публика взрывается возгласами. Никто не пытается взять ситуацию под контроль. Когда Элайджа опускает меня на пол, я встречаюсь взглядом с Сюзанной. Она спокойно кивает, а с другой стороны от нее, рядом с болезненно-бледной Мэри, ругаются Элис и Лиззи.
Я не собираюсь вновь садиться. Кидаю взгляд в сторону Джексона, но его место пустует. Я выхожу через тяжелые двойные двери из зала и покидаю школу.
Глава 39
Ворона и петля
Весь стол, за которым сидим мы с Элайджей, завален книгами и старыми дубликатами записей времен судов над ведьмами. В маленьком читальном зале, как и в прошлый раз, очень душно, но здесь хотя бы нет чужих глаз.
– Здесь говорится, что у Коттона были предубеждения против Берроуза из-за его неортодоксальных взглядов. – Я указываю на книгу, которую читаю. – Насколько могу судить, повешение Берроуза – единственное, спровоцированное лично Коттоном. Хотя я еще не дошла до записей суда.
Элайджа кивает:
– Я помню Берроуза. У него была одна неприятная история с семьей моей невесты. Он задолжал им деньги. И хотя в конечном счете Берроуз вернул всю сумму, моя невеста была хорошо осведомлена, знала о нем все слухи. Вывернув эти слухи, она превратила их в обвинения в колдовстве. Берроуза назвали предводителем всех ведьм только потому, что он был священником.
Должно быть, Элайдже не по себе читать обо всех этих людях, которых обвинила его невеста.
– Не уверена, что это связано. Все так запутано. Но должна же быть какая-то общая нить, которую мы упускаем.
– Несомненно.
Я играю с колпачком ручки.
– Просто мысли вслух. Но что мы узнали из моих видений? В первом сне были ворона и петля. Во втором – проповедь Коттона о колдовстве и очередная петля. А еще были видения о том, как раздавило Джона, и о повешенной девушке. В тот раз, когда я сама попыталась вызвать Коттона, в видении была сцена повешения Берроуза. Который после превратился в Сюзанну.
Мы с Элайджей замолчали, в сотый раз размышляя, какая связь между всеми этими событиями.
– Загадки, метафоры, скрытые значения, – вздыхаю я. – Ты нашел что-нибудь о вороньей женщине, которая, если верить миссис Мэривезер, часто снилась бабушке?
– В период судов – ничего. Но в то время люди были более подозрительными и не предавали бумаге мысли и знамения, которые могли привлечь проклятие или черную магию. Но я не просматривал записи достаточно тщательно. Поищу в более ранних дневниках, из тысяча восьмисотых. Возможно, птица должна быть другая. Или я не могу найти правильную метафору к птице.
Метафора к птице… полет, летать, перья. Перья, вырезанные на подоконнике. Дом в лесу. История женщины с мертвыми птицами.
– Я действительно кое-что упускала, – говорю я, откладывая ручку. – Честно говоря, думаю, я неосознанно заблокировала эти воспоминания. Тогда я еще не верила, что бо́льшая часть всех творящихся странностей вообще возможна. Помнишь, когда я целый день провела с Джексоном, а ты ждал нас на пороге? Ты видел, куда мы тогда ходили? – Имя Джексона, сказанное вслух, больно колет грудь.
– Нет. Я занимался своим исследованием.
Именно когда это оказалось бы полезно, Элайджа за мной не следил.
– Мы были в лесу. Искали дом, который – не вру – оказался самым жутким местом в моей жизни. Там есть комната, стены которой сплошь покрыты бредовыми письменами какого-то психа. А на подоконнике вырезаны перья. Джексон в тот день рассказал мне историю о старухе, которая жила в этом доме и ела птиц. История казалась такой безумной, что я совершенно не обратила на нее внимания.
Элайджа сидит неестественно прямо.
– А еще среди надписей на стенах были наши с отцом имена. Без фамилий, конечно, но все же. Даже не задумывалась, что эти перья могут иметь отношение к вороньей женщине. – Я невероятно разочарована собой за такой промах.
Дух щелкает зажатым в пальцах механическим карандашом и кладет его на стол. Как можно быть такой идиоткой? Стоило еще тогда рассказать ему об именах.
– Где этот дом, Саманта?
– Могу нарисовать карту.
– Быстрее.
Я схематично зарисовываю улицы и часть леса, которую удается вспомнить.
– Джексон смог увидеть старую тропинку, которая ведет к дому, но я не знаю, куда именно она сворачивала. А еще уверена, в этом месте есть духи.
– Ты кого-нибудь видела? – спрашивает Элайджа. Он почти в бешенстве.
– Нет, но слышала женский плач.
Он исчезает. Я до сих пор считаю историю Джексона полной чушью, но в ней может быть зерно правды. Например, птицы. Птицы, перья, вороны. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два. Мысли о Джексоне ранят больнее, чем хотелось бы. Поверить не могу, что он разговаривал обо мне с Наследницами. Готова поспорить, они хорошо посмеялись над историей, как он прикидывался, будто я ему нравлюсь.
Листаю страницы книги, даже не читая их. На глазах выступают слезы, но я заталкиваю чувства подальше, пряча их под другими бушующими эмоциями, теми, с которыми сейчас еще могу справиться. Джексон не первый друг, предавший меня, и, наверное, не последний. Именно поэтому я не сближаюсь с людьми.
Тускло освещенная комнатка, такая по-старинному романтичная, когда в ней находится Элайджа, внезапно кажется изолированной от всего мира и слишком душной. Я открываю деревянную дверь, чтобы впустить немного воздуха. В проходе между книгами стоит мальчишка из нашей школы. Он с любопытством меня рассматривает. Возвращаюсь к круглому столу и собираю вещи.
– Мэзер? – спрашивает он.
– А? – Сердце начинает биться чуть быстрей.
– Я видел сегодня твое выступление. – Пацан опирается о дверь. Он невысок, но весьма коренаст и занимает бо́льшую часть прохода.
– Ясно.
Я оцениваю взглядом расстояние между ним и косяком, пытаясь определить, получится ли протиснуться мимо, если он окажется полным придурком.
– Я знаю о твоей семье все.
– Отлично. – Он прикалывается надо мной или просто пытается поговорить?
– Могу тебя сфоткать? – спрашивает пацан, вытаскивая мобильный.
– Ты что, серьезно? Иди и валяй дурака где-нибудь в другом месте.
Я хотела, чтобы меня перестали ненавидеть, а не начали глазеть, как в цирке.
– Сы-ы-ыр, – тянет он.
Не успеваю я возмутиться, как этот маленький засранец щелкает камерой, сверкая вспышкой прямо мне в лицо, и делает худшую фотографию на свете. Потом, смеясь, убегает по проходу.
– Я сломаю твой телефон! – кричу ему вслед, и в этот же момент из-за угла появляется седовласая библиотекарша. Я с этой библиотекой скоро фобию заработаю.
– Говорите тише, – требует она. – Пять минут до закрытия. – Затем одаривает пристальным взглядом «вы сами знаете, как провинились, леди» и уходит.
Я закидываю сумку на плечо и устремляюсь к лестнице. Зачем этому мальчишке моя фотография? Это знак, что люди больше не ненавидят меня или что они просто нашли новые способы надо мной издеваться?
Выходя из библиотеки, я складываю руки на груди, спасаясь от ночной прохлады.
– Снова заклятья, – сообщает Элайджа, появляясь рядом.
– Что?
– Дом… – Он еще более взволнован, чем когда уходил. – У окон и дверей лежат камни, перевязанные веревками и запечатанные черным воском. Я не ведаю значения этого колдовства, а потому не рискнул пересечь барьер.
Я пытаюсь припомнить, видела ли подобное, но, по всей вероятности, тогда просто этого не заметила.
– Но ты мертв. Что еще может случиться?
Его взгляд многозначительно заверяет, что я и половины всего не знаю.
– Нам нужно поговорить. Важные разговоры не ведутся на улице.
Я улыбаюсь его официальности.
– Здесь неподалеку есть сад. – И указываю в сторону особняка Роупс, где встречалась с Наследницами.
– Хорошо, это подойдет.
Элайджа идет так быстро, что мне приходится практически бежать, чтобы не отставать от него. Никогда еще не видела его таким.
Мы проходим под аркой в лабиринт цветов. Даже в темноте это место кажется живым. Над нами в лунном свете высится готическая башня. Элайджа петляет по тропинкам, он идет в сторону небольшой лавки под навесом. Не дожидаясь приглашения, я сажусь. Дух присаживается рядом и собирается с мыслями.
– Листая старые дневники, я нашел информацию о своей невесте, она вызвала беспокойство. Я ничего не рассказал тебе, потому что считал эти данные неуместными, моим личным делом. Понимаешь ли, моя смерть вызвала у невесты помешательство. Она похоронила мое тело на границе своих владений.
Точно. Совершивший самоубийство не может быть упокоен на святой земле. Как-то так. Меня разрывает между любопытством и страхом.
– Семья видела, как она день и ночь рыдала над моей могилой. Дома она спокойно разговаривала со мной, не желая принимать смерть. – Мне вспомнился рассказ Джексона о маме, как она вела себя, когда умер его отец. – Назло всему она еще ожесточеннее и требовательнее начала обвинять людей в колдовстве. Когда суды закончились, она сорвалась. Стала злой и рассеянной. Впрочем, удача была на ее стороне. Поскольку позор от завершившихся судов был слишком велик, а семья ее была влиятельной, ее не стали арестовывать.
– За безумие могли арестовать?
– Если оно причиняет другим физический вред, то да. А ее припадки, судя по записям, были… ужасающими. Хотя ареста удалось избежать, ее изгнали из города. Но невеста отказалась покидать родные земли, чтобы не расставаться со мной.
– Значит, ты думаешь, что это она жила в том доме? В лесу? – прерываю я, ощущая нарастающую тревогу.
– Не думаю. Знаю. Родители купили этот дом для моей невесты, потому что он был вблизи границ города. Дом даже тогда стоял отдельно от всего, густо окруженный деревьями. Какое-то время мать еще навещала ее. Но моя невеста сходила с ума, ее вспышки ярости усиливались. И вскоре мать перестала к ней приходить. Я нашел письмо, в котором говорится, что несколько лет спустя она издалека видела свою дочь, дикую и грязную.
– Ладно, – говорю я размеренно. – И как это связано с перьями на подоконнике и историей о птицах, которую рассказал Джексон?
Элайджа печален.
– Как все в те времена, я вел дневник. Он был в кожаном переплете, с пером на обложке. Он был частью набора, второй такой же достался моей невесте. На самом деле это она настояла на покупке. Она часто повторяла, что волосы мои черны, как воронье крыло, а я ласково звал ее Птичка. Она говорила: когда мы умрем, то вместе улетим далеко-далеко. – Он отводит взгляд.
Внезапно надписи на стенах кажутся еще более зловещими. И плач, который я услышала, когда коснулась вырезанного на подоконнике пера. Мозг мой перегружен. Почему на стене было написано мое имя и для чего это место используется теперь?
– Элайджа, может, истории о злой старухе с птицами, которая там жила, была о твоей невесте, а не о вороньей женщине… – Голос затихает, когда я пытаюсь мысленно разделить невесту Элайджи и воронью женщину. И не могу.
– Слово «ворона» никогда не ассоциировалось у меня с невестой. Я разочарован, что не смог раньше понять эту связь. Что-то в рисунке твоей бабушки показалось мне знакомым. Как лежали волосы женщины. Положение ее тела. Просто до сих пор я не мог этого осознать.
Сердце начинает биться быстрей.
– Почему моя бабушка рисовала твою невесту?
– И почему Коттон во сне показал тебе ворону? – В голосе его слышно такое же беспокойство, какое сейчас охватывает меня.
Невеста Элайджи – воронья женщина. Этому есть только одно объяснение.
– Она тоже часть проклятия. Должна быть.
– Я просто никогда не представлял… – Он не заканчивает предложение.
Элайджа несколько раз повторял мне, что его невеста была одной из главных обвинительниц ведьм. Логично, что она часть проклятия.
– Она помогла начать массовую истерию.
– Да. И если она стала одной из составляющих проклятия, то и я не могу больше считать себя не вовлеченным в данную ситуацию, – говорит Элайджа.
– Имеешь в виду, что ты тоже часть проклятия?
– Да. Это возможно. Именно я в те времена не одобрял ее поведения. А потом из-за судов совершил самоубийство и оставил ее одну. И вот я снова здесь, помогаю тебе снять проклятие. У нее есть все основания мстить.
– Если ты связан с проклятием и мы сможем от него избавиться, что станет с тобой? – Я всегда думала, что Элайджа застрял в нашем мире из-за самоубийства, а никак не из-за проклятия.
– Ты интересуешься, останусь ли я духом?
Я киваю.
– Не могу сказать.
Грудь сдавливает. Впервые с тех пор, как я узнала о проклятии, мысль о том, чтобы разрушить его, не приносит облегчения.
– Ты хочешь перестать быть духом?
Выражение лица Элайджи невозможно прочесть, но он продолжает смотреть мне в глаза.
– Я часто этого желал.
Стеснение в груди становится сильнее, распространяется дальше.
– Ну конечно.
– По правде, все эти годы не были для меня наслаждением. К большей их части я испытываю отвращение. А возвращение в Салем только усилило страдания. Но потом…
Он говорит, а мне с каждым словом становится все труднее дышать.
– Что потом? – шепчу я.
– Я вспомнил причину, из-за которой испытывал боль. Потеря прекрасного. Моментов, когда Эбигейл пела, пока я рисовал. Как мы смеялись, когда никто не видел. И как цветы Черноглазой Сьюзен, зажатые между страниц деловых контрактов, напоминали о том, ради чего вообще стоило заниматься делами. Искренняя забота о ком-то – вот смысл жизни. Когда мой мир лишили этого прекрасного чувства, в нем не хотелось больше оставаться.
Я отлично его понимаю. Не знаю, кем я буду без отца.
– Ты вновь напомнила мне об этом чувстве. Ни разу, ни единой минуты после смерти я не желал вернуться к жизни, пока не встретил тебя.
Здесь, сейчас, на этой маленькой скамейке под пологом листвы я смотрю в его серые глаза. Не успев подумать, что творю, я подвигаюсь ближе, пока не оказываюсь всего в паре дюймов от его лица. Элайджа нежно заправляет прядь волос мне за ухо, зарываясь в них пальцами.
– Саманта, я…
– Мне все равно, – шепчу я.
Элайджа не спорит. Вместо этого он подается вперед и прижимается к моим губам. Сперва мягко, потом все настойчивей. Его прохладные губы кажутся теплыми по сравнению с моими. И все в нем такое настоящее, жаждущее, живое. Рука Элайджи спускается с волос на шею и притягивает меня ближе.
Его язык проскальзывает в мой рот, и все мое тело от губ до бедер и кончиков пальцев покалывает от ощущений. Мне нужен этот поцелуй, он, все это. Плевать, что в этом желании нет никакого смысла. Я протягиваю руку, цепляясь за рубашку Элайджи и притягивая его к себе. Он держит меня крепко, и кончики его пальцев впиваются мне в спину. А потом словно щелкает выключатель, и Элайджа прерывает наш поцелуй. Я смотрю на него, не понимая, что происходит. Проходит несколько мгновений, прежде чем я убираю руки с его груди.
– Что?
Элайджа качает головой и встает:
– Так нельзя, Саманта. Ты живая.
Глава 40
Полуночная миссия
Часы на прикроватной тумбочке показывают 2:27 ночи. Я крепче укутываюсь в одеяло. Я так чертовски мало спала последнее время, что давно уже должна была отрубиться. Но из головы не выходят все детали проклятия, и тот факт, что мне никак не удается сложить их в единую картину, сводит с ума. Сколько у нас осталось времени?
Кто-то тихонько стучится в окно, и я подскакиваю в кровати в коконе из одеял. Щурюсь, всматриваясь в темную фигуру на крыше, но рассмотреть удается только женский силуэт с крупным пучком на голове.
– Сюзанна?
– Извини, – говорит она, но голос заглушает стекло. Я встаю на колени на подоконник и открываю окно.
– Как ты забралась на крышу? – Я выглядываю на улицу, убеждаясь, что она одна.
Сюзанна проскальзывает в комнату и закрывает за собой окно.
– Залезла по решетке и перепрыгнула.
Она вот так сюда вскарабкалась? Я включаю ночник. На ней зеленая клетчатая пижама и белое пушистое пальто. О\'кей. Итак, Сюзанна не в черном и она мини-ниндзя, выбравшийся на полуночную миссию. Что еще я не знаю об этой девушке?
– Все пошло наперекосяк, Саманта, – говорит она, присаживаясь на подоконник.
– Да, знаю, – соглашаюсь я. И как воспринимать этот визит? Я одновременно испытываю облегчение и не могу избавиться от подозрения. Особенно после полной ненависти речи Лиззи.
– Нет, имею в виду, все стало еще хуже. Мне необходимо знать: у тебя были другие видения? – спрашивает Сюзанна, и я отчетливо слышу страх в ее голосе.
– Кроме того, что про тебя? – Эх, надо было лучше подбирать слова.
– Ага. Никого больше? Может быть, кто-нибудь незнакомый?
Я узнаю этот взгляд. У меня он точно такой же.
– Твоя сестра…
Глаза ее расширяются.
– Нет-нет, в смысле, твою сестру я не видела. Но неужели с ней что-то случилось?
Паника прекращается. Сюзанна кивает.
– Ее увезли в больницу сразу после того, как я вернулась из школы. Она упала в обморок. – Голос ее дрожит.
Я сажусь рядом.
– Мне так жаль. Не знаю, что и сказать.
– И она не единственная. Брат и кузина Лиззи попали в аварию. Кузина умерла, брат до сих пор в интенсивной терапии. А у дяди Элис, того самого, который владеет кофейней, был сердечный приступ.
Брат и кузина Лиззи? Так вот для кого были те бордовые розы в городе. Мне приходится собрать в кулак все самообладание, чтобы не вскочить с места и не начать мерить шагами комнату.
– Ситуация обостряется.
– Я думаю, ты ключ к решению этой проблемы.
Я так нервничаю, что практически смеюсь.
– Но вы держали меня в неведении все это время. Зачем это делать, если вы верили, будто я могу снять проклятие?
– Потому-то я и здесь. Я расскажу все, что мне известно. Все, что может помочь.
Такого ответа я точно не ожидала.
– Что изменилось?
Она делает глубокий вдох:
– Мы провели ритуал прозрения с Лиззи… и он не сработал.
– То есть вы не увидели размытых лиц?
– Позволь объясню. Элис, Лиззи, Мэри и я дружили с самого детства. Наши матери были подругами, а до этого и их мамы. Примерно с десяти лет мы начали колдовать. Нам пришлось долго тренироваться, прежде чем хоть что-то сработало, а в одиночку творить заклинания до недавних пор не мог никто, кроме Лиззи. Нам всегда нужен был круг. Для некоторых ритуалов он необходим до сих пор.
– Круг?
– Четыре колдуньи.
– А как же Джон?
Сюзанна сомневается при упоминании его имени, и я начинаю жалеть, что вообще вспомнила о нем.
– Он не был настолько заинтересован в магии. И если присутствовал во время колдовства, то только ради Лиззи.
– Значит, все знают, что вы умеете колдовать, а не просто распускают слухи?
– Не совсем. Народ строит догадки, но мы никогда не обсуждаем магию с людьми не из нашего круга. Поэтому я и не отвечала на твои вопросы тогда, перед вечеринкой.
Я была права. Они словно тайное общество.
– Но вы проводили со мной ритуал. Разве это не считается нарушением вашей секретности?
– И да и нет. Дело в том, что я могу чувствовать людей. Не всех, а лишь тех, о которых я что-то знаю. И как бы Лиззи и Элис ни твердили, что ты – та самая беда, нависшая над Салемом, я с самого первого мгновения нашей встречи знала: это не так. Элис спорила со мной, а Лиззи просто не слышала. В конце концов Элис согласилась с тем, что, если я смогу это доказать, она поможет убедить Лиззи. Поэтому мы и встретились с тобой в саду, а Элис была готова вместе провести ритуал.
Элис гадает на костях, а Сюзанна «читает» людей? Теперь я ничего не понимаю.
– Так вы меня проверяли?
– Да. Ритуал прозрения должен был поведать нам о тебе, пролить свет на правду. Но появление размытых лиц спутало все планы. Ничего подобного никогда еще не происходило. Увидев вместо тебя Коттона, мы с Элис вновь начали ругаться и решили вернуться еще раз, чтобы разобраться во всем, прежде чем рассказывать Лиззи.
– Но почему из-за меня ты ругалась с подругами? – Что она увидела, прочитав меня?
Она накрывает мою ладонь своей:
– Саманта, кости Элис продолжали указывать на тебя. Хорошо это или плохо, но ты явно связана с нами.
– А что насчет Лиззи?
– Мы пытались провести ритуал прозрения на том же месте в лесу и не смогли даже добиться нормального видения. Ничего. Заклинание вообще не подействовало.
– Может, это была случайность? – Не представляю, как все это работает, но почему-то кажется, что мне необходимо это знать. Я смотрю на фотографию отца.
Сюзанна качает головой:
– Подобное не происходит случайно. Это благодаря тебе заклинание сработало, я уверена.
Я открываю рот, собираясь возразить, но снова его закрываю.
– Вы говорили с Лиззи?
Сюзанна нервно дергает замок пальто.
– Элис рассказала ей о тебе в актовом зале, как раз перед тем, как… все случилось.
О нет! Худшее совпадение на свете.
– Лиззи сейчас не может мыслить трезво. Она придет за тобой. Она убеждена, что все смерти и несчастные случаи – твоя вина, и делает все возможное, чтобы убедить в этом весь город. На нас Лиззи злится, а потому не рассказывает, что планирует делать. Но она не просто распускает сплетни. У ее семьи здесь хорошие связи.
– Что мне делать?
– Завтра в полночь встретимся в лесу за Уолгринс. Мы приедем с Лиззи и все решим. Если не сможем работать сообща, то все останемся в проигрыше. Эта вражда забирает у нас драгоценное время.
По спине пробегает холодок.
– Ладно.
Сюзанна достает телефон.
– Мне нужно бежать. Родители ждут в больнице. – Она поднимает окно и легко выскальзывает на улицу.
– Сюзанна, будь осторожна. То видение…
– Просто встреться с нами завтра, – просит она и закрывает за собой окно.
Глава 41
Стать ведьмой