– Сама посмотрю. Если проблема не решилась, я позвоню этому идиоту и заставлю все переделать. Я не собираюсь еще один вечер спотыкаться обо всю мебель, потому что из-за темноты не вижу дальше десяти футов.

Спорить с Вивиан бесполезно, особенно когда она раздражена. Мы идем в комнату. Разве я закрывала дверь? Не помню, как это делала. Затылок покалывает от неприятного предчувствия. Я хватаюсь за ручку раньше Вивиан в надежде, что успею спрятать от нее письма.

– Свет горит, – выпаливаю как можно скорей.

– Ты какая-то нервная. Все в порядке? – Она ловит мой взгляд и толкает дверь в комнату.

Я мгновенно кидаю взгляд на туалетный столик, но писем на нем нет. Исчезли! Что за?.. Подхожу ближе и отодвигаю стул, проверяя, не упали ли они.

– Эта комната – катастрофа. – Вивиан морщит носик. – Сэм, ты уверена, что все в порядке?

Сердце ухает в пятки. Не понимаю, куда они могли пропасть.

– Да. И это была не я.

– Со светом?

– С этим! – Указываю на одежду. – Когда я пришла, все так и было. И кое-что исчезло, пока не было света. Думаю, кто-то решил поиздеваться надо мной.

– Хочешь сказать, что кто-то проник в дом? Все двери закрыты.

– Из моей комнаты кое-что пропало, и моя одежда уже второй раз оказывается на полу. – Мне трудно сохранять спокойствие.

– Помедленней. Что пропало?

– Кое-что…

Взгляд ее останавливается на дыре в задней стенке моего шкафа.

– Если ты не хочешь рассказывать, как я могу помочь?

– Ладно. Это письма. Я нашла их в нише в шкафу.

– Итак, ты говоришь, что кто-то скинул на пол всю твою одежду. Каким-то образом ты отыскала в шкафу старые письма. А потом выключился свет и они исчезли?

– И кресло-качалка в бордовой комнате двигалось само по себе.

Вивиан хмурится.

– Ты хорошо спишь? Понимаешь, что я просто шутила, когда говорила, что ты не понравилась местному привидению, правда?

– Я не считаю, что это был призрак. Я считаю, что это человек.

На кухне свистит чайник.

– Пойду сниму. А потом можем нормально обо всем поговорить.

– Нет. – Я захлопываю за ней дверь.

Снова начнутся разговоры о визитах к психологу. Я не свихнулась. И плохой сон со всем этим никак не связан. Кто-то со мной намеренно играет. Могли ли эти сумасшедшие ведьмы из школы зайти так далеко и пробраться ко мне домой? Да, пожалуй, могли. Может, даже Джексон в этом замешан. Спорим, они сейчас умирают со смеху.

На тумбочке жужжит телефон. Сообщение. Джексон: «Нашла что-нибудь?» Почему-то от его вопроса закипает кровь. Он точно со мной играет! Я: «Лжец». Джексон: «???» Я швыряю телефон на кровать и хватаю металлический фонарик – источник света и потенциальное оружие. Удерживаюсь и не топаю по лестнице только потому, что не хочу, чтобы Вивиан знала, где я.

Захожу в комнату с роялем и останавливаюсь перед портретом Эбигейл, изучая каждую деталь. Она спокойная, с темно-коричневыми волосами и счастливыми серыми глазами. Задний фон скрыт плотными тенями, но я почти уверена, что девушка стоит у камина в библиотеке, прямо перед потайной дверью.

– Каким-то образом я попала в мир твоих секретов, – говорю я картине.

Я ищу подпись художника, но ее нигде нет. Осторожно освещаю фонариком задник портрета. Бинго! Сзади прикреплена карточка с надписью бабушкиным почерком. Спасибо тебе, Шарлотта. На ней значится: Эбигейл Роу, 1691.

За год до судов над ведьмами? Я снова присматриваюсь к шелку и кружевам. Кажется, это платье слишком причудливо для колониального периода. В учебнике по истории я видела портреты пуритан того времени, и все они носили максимально простую одежду и чепцы. Черных и землистых тонов, а не веселых голубых и белых. Насколько я читала, детям не разрешалось играть, у них не было игрушек, потому что это считалось проявлением легкомыслия и греховности. Эбигейл ни за что не могла разгуливать в таком виде по Салему семнадцатого века. Что-то здесь не так.

У меня за спиной падает на пол хрустальный бокал.

Глава 9

Проклятая

В школьном коридоре я замедляю шаг, чтобы Джексону не хватило времени поговорить со мной перед уроком. Это всего лишь третий день учебы, но никто хочет встречаться со мной взглядом. Там, где в обычной ситуации пришлось бы протискиваться между людьми, они просто расступаются передо мной. Не уважительно, как перед Наследниками, а будто боятся коснуться. До моего слуха доносятся обрывки разговоров о вчерашнем фиаско в библиотеке, о котором уже известно всем.

Когда подхожу к кабинету истории, звенит звонок, и я стараюсь не обращать внимания на сдавленность в груди. Надеваю непроницаемое выражение лица и открываю дверь. Уордуэлл одаряет меня неодобрительным взглядом, но не может и слова сказать против, так как фактически я не опоздала. Я занимаю законное место рядом с Джексоном, но смотрю только прямо перед собой.

– Начнем с вашего письменного задания. – На мистере Уордуэлле сегодня твидовый пиджак с замшевыми заплатками на локтях.

– Сэм? – шепчет Джексон.

Я игнорирую его, грудь сдавливает сильнее.

– Джексон, – говорит мистер Уордуэлл, – если вы настолько жаждете поговорить во время моего урока, может быть, расскажете нам тему вашего эссе.

– Конечно. – Джексон не теряется. – Я работаю с Сэм, мы будем писать о месте повешения ведьм. – Он упускает ту деталь, что мы считаем общеизвестное его нахождение ошибочным.

Все, кроме симпатичной девушки, которая вчера занимала Джексону место, оборачиваются, чтобы на нас посмотреть. «Не переживай, – мысленно говорю я ей, – можешь его забрать».

– Чудесный выбор, – кивает Уордуэлл. – В пятницу мы поедем в парк Галлоуз-Хилл. Вы как раз сможете его изучить.

Я поднимаю руку, мистер Уордуэлл кивает:

– Да?

– Могу я выполнить задание без напарника?

– Нет. Это парное задание. – Он переключается на другого ученика, а Джексон устремляет взгляд на меня. Не смею посмотреть на него в ответ, боясь расплакаться.

Лиззи, сидящая за несколько рядов передо мной, оборачивается, волосы прячут от мистера Уордуэлла ее ужасающую улыбку. Под партой она достает маленькую рукодельную куклу с вышитой фамилией Мэзер и петлей вокруг шеи. Джексон хватает меня за руку, словно предупреждая никак не реагировать на это. Я сбрасываю его ладонь.

Разместившийся за партой рядом с Лиззи Джон одними губами говорит: «Проклятая». Я замираю. В детстве это слово разрывало в клочки каждую мою дружбу. Все началось вскоре после того, как моя подруга Кара свалилась в вольер ко львам во время празднования моего седьмого дня рождения.

– Она еще недостаточно поправилась, чтобы встречаться с тобой, – заявила мама Кары, лишь наполовину приоткрыв дверь.

– Тогда мы вернемся через несколько дней, – сказал папа, положив руку мне на плечо.

– Сэм? – донесся голос Кары из глубины дома.

– Кара, мне так жаль! – крикнула я, пытаясь заглянуть за спину ее матери. Я не знала, за что извиняюсь, но знала, что мне жаль.

Когда подруга оказалась у двери, мать резко затолкала ее обратно.

– Кара, вы с Сэм больше не будете видеться. Они с папой уже уходят.

В глазах моих начали собираться слезы, а папа напрягся.

– Конечно, вы расстроены из-за того, что случилось. Но Сэм ни в чем не виновата. Не давать девочкам видеться – это пере…

Я бросилась к Каре, но ее мама встала на пути. Дверь захлопнулась прямо перед носом. Я тогда не понимала, что все это значит. Знала только, что Кары у меня больше нет, потому что со мной что-то неправильно, и была не уверена, что смогу это перенести.

Джон ухмыляется, замечая шок на моем лице. Могут ли они каким-то образом знать обо всех неудачах, преследовавших меня в детстве? Или это просто ужасное совпадение?

– Я не проклятая. И если посмеешь сказать это снова, я и тебе врежу так, что будет не до шуток! – кричу я.

В кабинете повисает тишина, все взгляды обращаются ко мне.

Мистер Уордуэлл сильней выпрямляется.

– Мисс Мэзер, я не потерплю подобных угроз в своем классе. Если вы не можете себя контролировать, то покиньте кабинет. Это ясно?

Лиззи затягивает петлю вокруг шеи куклы. Я сжимаю кулак.

– Значит, то, что у этой неадекватной с собой дурацкая кукла вуду с петлей на шее, абсолютно нормально? Да вы издеваетесь? Они у меня недавно волосы вырывали!

Мистер Уордуэлл смотрит на Лиззи, но куклы нигде не видно.

– Вон! – Он указывает на дверь.

Я рывком подхватываю сумку и вылетаю из класса.

– Мистер Уордуэлл, – начинает Джексон, – это не…

– Не хочу ничего слышать, Джексон. – Учитель следом за мной выходит в коридор.

– Пройдите вон в тот кабинет. – Мистер Уордуэлл трясет пальцем. – И успокойтесь. Когда закончу, я приду с вами поговорить.

Я пересекаю коридор, захожу в пустой кабинет и швыряю сумку на пол. Знаю, нельзя было позволять эмоциям одержать над собой верх, но эти Наследники совсем ненормальные. Кто так поступает? Да, я не верю в колдовство и в остальную магическую чепуху, но все же. А Джексон что, пытался меня защитить? Не нужна мне его помощь. Мне всегда было хорошо одной. Не представляю, с какого перепугу вбила себе в голову, что смогу здесь завести друзей.

Я меряю шагами комнату, пока не выдыхаюсь. Пинаю парту у окна и только потом сажусь за нее. Хочу, чтобы папа вернулся! Мне нужно с ним поговорить. Нужно услышать, что со временем все наладится. Сейчас все так неправильно. И кажется, с каждой минутой еще больше выходит из-под контроля. Я обхватываю голову руками, волосы падают на лицо.

Папа присел рядом со мной.

– Это не твоя вина. Ты ведь знаешь, да, Сэм? Эта женщина… она испугалась того, что произошло с Карой, и хочет кого-то обвинить. – Он смахнул волосы с моих мокрых щек. – Ты одна из самых добрых и прекрасных девочек на свете, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы исправить случившееся.

– Хорошо, папочка, – кивнула я.

Но где-то глубоко внутри я знала, что по-прежнему уже никогда не будет.

Несколько минут с закрытыми глазами – и дыхание замедляется. Когда я снова сажусь ровно, в дверях кабинета стоит темноволосый парень, с которым мы столкнулись в коридоре. Несколько секунд мы оба молчим.

– Ты покинешь его. – Голос у парня безжизненный, но лицо источает напряжение.

– Кабинет? Но я не могу.

– Салем, – говорит он, и я впервые замечаю, что он тоже одет во все черное.

Глава 10

Под всей этой бравадой

Звенит звонок, означающий конец литературы – шестого урока на сегодня, и я первой вылетаю из кабинета. Не могу дождаться, когда смогу сбежать из этого места. Если услышу еще хоть один шепоток о том, что Наследники меня прокляли, я точно закричу. Тороплюсь к своему шкафчику. Замечательно, Сюзанны нет. Поворачиваю замок, набирая нужную комбинацию, и быстро его отпираю. Когда собираю тетради, замечаю идущего в мою сторону Джексона. Я захлопываю дверцу шкафчика и устремляюсь к выходу. Но когда оказываюсь почти у самой двери, Джексон меня догоняет.

– Сэм, что, черт возьми, происходит?

– Отвали.

– Не отвалю, пока не расскажешь, почему так злишься. – Он едва поспевает за мной. – Ты весь день меня избегаешь.

– Сам знаешь почему. – Я сворачиваю на тротуар, прочь от школы.

– Нет, честно, не знаю.

– Пожалуйста, я не хочу чувствовать себя еще большим посмешищем, чем уже есть. – Я смотрю на трещины в асфальте, пытаясь отвлечься от душевной боли.

– Я ничего не сделал и хорошо к тебе относился. Я что-то упускаю?

Впервые за время разговора я поднимаю на него взгляд.

– Как Наследники узнали о том, что мой папа в больнице?

– Я не… ох, вот дерьмо.

– Именно дерьмо. – Я снова опускаю глаза и иду еще быстрее, чем раньше. До сих пор какая-то частичка меня еще надеялась, что это был не Джексон. Не стоило ему доверять.

– Все не так, как ты думаешь.

– Я не хочу это обсуждать.

– Сэм, тебя там не было. Ты не знаешь, что я сказал.

– Мне плевать. – Мне лучше остаться одной.

– Но мне не плевать, – говорит он. – В первый твой день здесь, во время ланча, я услышал, что Наследники решили превратить твою жизнь в ад. О тебе ходили разные слухи. Я поговорил с Сюзанной, попросил ее осадить остальных, сказал, что у тебя сейчас сложные времена. Я понятия не имел, что они используют это против.

Все тягости дня оседают на глазах, и мне хочется избавиться от Джексона, пока не получилось опозориться еще больше. Устремляюсь к тротуару рядом с моим домом, но не успеваю свернуть на подъездную дорожку – Джексон преграждает путь.

– Отойди, – требую я.

– Нет. Пока не скажешь, что веришь мне.

– Да ладно тебе, Джексон. – Я нахожу его глаза. – Ты старшеклассник с целой тонной друзей. Людям ты нравишься. Ни на секунду не поверю, что тебе хочется столько времени проводить со мной. – Голос мой слегка дрожит. – Я лишь хочу, чтобы ты перестал прикалываться надо мной.

– Я не прикалываюсь. – Джексон говорит так искренне, и я не могу решить, что лучше: стукнуть его за такую хорошую ложь или поверить.

– Ты и так выиграл. Я полностью раздавлена. Миссия выполнена.

– Зайди и поговори с моей мамой.

Я замираю. Что он замышляет?

– Давай заключим сделку. Зайди и поговори с моей мамой. Если после этого ты не поверишь, что я говорю правду, я оставлю тебя в покое. – Он замечает, что я раздумываю. – И я сам напишу эссе по истории. Тебе даже не придется со мной разговаривать.

Я устремляю на него подозрительный взгляд:

– Ладно. Но лучше тебе не облажаться по истории.

Следую за Джексоном к их дому с этой синей черепицей и звездой, символом морских служб. Когда он открывает сетку на двери, в нос мне ударяют вкуснейшие ароматы свежей выпечки и яблок с корицей. Дом внутри удивителен. Его обстановка навевает мысли о корабле с высокими мачтами, готовом к приключениям. Белые потолки подпирают деревенские балки из неотесанного дерева. Все полки сделаны из пла́вника, как и перила лестниц.

– Мам! – кричит Джексон и устремляется налево по коридору. Он приводит меня к деревянному арочному проходу.

Все столы на кухне заставлены печеньем, пирогами и иными чудесами кулинарии. Стены украшают модели кораблей, а на подоконнике выстроились в ряд стеклянные баночки со специями.

– Саманта! – Миссис Мэривезер сияет, помешивая ингредиенты в миске. – Наконец-то ты к нам зашла.

– Здравствуйте, миссис Мэривезер. – Я подхожу к кухонному островку, полному разных сладостей.

– Мама владелица пекарни «Сахарные чары», – поясняет Джексон. – Но бо́льшую часть времени она проводит здесь, придумывает новые рецепты.

Итак, значит, она владелица пекарни. Я киваю, надеясь, что Вивиан не накричала на миссис Мэривезер из-за тех булочек.

– Угощайся всем, что нравится, – улыбается миссис Мэривезер.

Я выбираю пирог в форме сердечка со свежей малиной и делаю первый укус.

– Какая вкуснятина!

– Мам, повтори Сэм то, что я тебе сказал, когда пришел домой после первого дня учебы, – просит Джексон.

– Он сказал, что ученики ополчились против тебя. – Она слегка наклоняет голову.

– И?..

Миссис Мэривезер с любопытством смотрит на сына.

– И он знает, каково это, когда тебя травят в школе, а потому постарается предотвратить.

– Вот видишь.

Я перевожу взгляд с Джексона на его маму. Миссис Мэривезер отставляет миску.

– Джексон, оставь нас на минутку.

– Мам…

– Джексон!

Он фыркает, но выходит из комнаты.

– Присядь, – говорит она, и я послушно выдвигаю из-за барного стола стул с высокой спинкой. Миссис Мэривезер насыпает в миску коричневый сахар, а потом продолжает: – Знаешь ли ты, что я выросла в этом доме?

Я качаю головой.

– Мы с твоим отцом были почти неразлучны. Родились с разницей в один месяц. Все делали вместе. Он был лучшим из лучших в выдумывании розыгрышей, но тем еще жуликом в беге. – Она смеется. – Отвлекал мое внимание и вырывался вперед.

Я попыталась представить, как папа дурачится с молодой миссис Мэривезер. Когда моя общественная жизнь начала катиться под откос, отец растерял бо́льшую часть своей шутливости. Он с трудом воспринимал тот факт, что ничего не может изменить. Я вздыхаю.

– Я всегда хотела больше узнать об этом месте, но папа ничего не рассказывал. Я не знала о вас.

Боюсь, что сказала что-то не то, но миссис Мэривезер выглядит не злой, а задумчивой.

– Да. – Она подхватывает миску. – Чарли оборвал все связи с Салемом, когда твоя мама умерла. Он был опустошен. Как и все мы. Но не позволил этому чувству помешать ему стать хорошим отцом. Видела бы ты, как он не выпускал тебя маленькую из рук.

Я смотрю на свои руки.

– Я скучаю по нему.

Каждый день без него кажется пустым.

– Я знаю, милая. – В ее голосе доброта. – У меня сердце болит при мысли, как ты, должно быть, страдаешь. Но, отталкивая от себя людей, не сделаешь лучше. Я вижу в тебе упрямство Чарли. Знаешь, однажды зимой, когда мы катались на коньках по реке, он вывихнул лодыжку. Ковылял домой целых полторы мили. Не позволил мне даже нести коньки. Шарлотту едва удар не хватил.

– Я не отталкиваю от себя людей. Просто… я никому здесь не нравлюсь.

– Ты нравишься Джексону. И если подпустишь его ближе, то, возможно, найдешь что-то стоящее под всей этой бравадой.

– Нет никакой бравады, – заявляет Джексон из коридора. – Я от природы такой потрясающий.

– Джексон, подслушивать – мерзкая привычка, – отвечает его мать, – распространенная среди мошенников и старушек.

Он с уверенной усмешкой появляется в дверях:

– Не волнуйся, я просто возвращался, чтобы проверить, не закончили ли вы тут.

– Зависит от Саманты, – говорит миссис Мэривезер.

– Думаю, да, – соглашаюсь я. – Можно мне как-нибудь прийти еще? С удовольствием послушаю истории о папе.

– О большем я и желать не могу. – Она зачерпывает горсть теста, приятно пахнущего эгг-ногом[1] и топленым маслом.

Джексон жестом показывает мне следовать за ним.

Глава 11

Дружба

– Как ты еще не растолстел? – спрашиваю я, сжимая в руках теплый стаканчик горячего шоколада из пекарни миссис Мэривезер с легкой ноткой чили и корицы.

Хорошие гены. – Джексон хлопает себя по животу.

Мы переходим улицу, направляясь к порту, и только тогда я впервые вижу огромный корабль.

– Стой.

– Ты еще не видела «Дружбу»? – Он улыбается.

– Так вот как зовется ваш пиратский корабль!

Джексон смеется:

– На самом деле это реконструкция восточно-индийского торгового судна, построенного в 1797 году.

– Ты знаешь точную дату? – Я искоса смотрю на него.

– Когда я был маленьким, папа часто приводил меня сюда. Он строил корабли и особенно любил этот.

Внезапно становится понятна обстановка его дома. Я делаю глоток горячего шоколада.

– Это судно дюжину раз плавало через весь земной шар и каждый раз возвращалось в Салем, привозя товары со всего света. – Джексон смотрит на мачты с многоярусными деревянными перекладинами.

– Правда? – Я очарована любовью Джексона к этому старому кораблю.

– К сожалению, англичане захватили оригинал в войну 1812 года и продали его по частям.

– Печально. Он красивый.

– Да, ненавижу, когда люди уничтожают красивые вещи. – Джексон так искренен, когда говорит об этом корабле.

К моим щекам приливает жар.

– Значит, ты приходил сюда с папой?

– Ага, он рассказывал обо всех частях корабля и как они работают. Потому мне и нравится делать мебель. Мы с отцом много чего создали вместе.

Небо начинает из оранжевого становиться розовым.

– Каким он был?

Джексон улыбается:

– Отец всегда носил подтяжки, и у него был глубокий смех, который сотрясает все тело. А еще он всегда брал с собой старую курительную трубку, из-за которой мама дико злилась. Она уверяла, что весь дом уже провонял этим запахом. Но больше всего на свете папа любил маму. Он был величайшим сладкоежкой. Прокрадывался посреди ночи на кухню и съедал приготовленную на продажу выпечку. Мама каждый раз жаловалась, но в глубине души ей это нравилось.

Его любовь к отцу так понятна и близка, что у меня перехватывает дыхание.

– Судя по твоему рассказу, он был чудесным.

Джексон кладет руку мне на плечо и притягивает ближе к себе. Я напрягаюсь от его прикосновения. Может, миссис Мэривезер была права насчет Джексона. Я ведь не дала ему даже шанса. Просто не привыкла, что люди могут быть добры. Пару раз ребята из школы поступали со мной по-хорошему, чтобы потом подшутить, что не добавило очков доверию к людям. Я расслабляю мышцы и осторожно прислоняюсь к плечу Джексона, вдыхая запах хвои.

– В Нью-Йорке у меня не было друзей.

Мы смотрим, как разноцветное небо отражается в водной глади, и я размышляю о его руке, так и не отпустившей моих плеч.

– Ты всегда говоришь то, что думаешь, правда? – спрашивает он, словно это хорошее качество.

Я пожимаю плечами:

– Вивиан говорит, я не умею фильтровать слова. Забавно, но, думаю, у меня это от нее. На самом деле я просто не вижу смысла приукрашивать действительность.

– Получается, ты не скучаешь по городу?

– Не особо. Но я скучаю по возможности каждый день приходить в больницу к папе. Мы не расставались так надолго, как сейчас, с самого первого дня его комы. Квартира была продана быстрее, чем Вивиан предполагала, и нам пришлось переехать раньше, до того, как его перевезут в Бостон.

Объятия Джексона становятся крепче, а я не сопротивляюсь возможности прижаться к нему. Мое дыхание чуть ускоряется, грудь вздымается быстрей, чем раньше. Джексон опускает взгляд на меня.

– Если не возражаешь, я спрошу: что с ним случилось?

Я замираю. Джексон первый человек, который попросил рассказать эту историю.

– Четыре месяца назад папа готовил завтрак. Было субботнее утро, а до его болезни у меня был настоящий талант спать до обеда. Меня не будили ни сигнализация, ни вой пожарных сирен – ничего. Но в то утро какая-то частичка сонного мозга уловила панику в голосе Вивиан, и я пулей подорвалась с постели. Тогда я еще не знала, но причиной резкого пробуждения стал ее звонок в девять-один-один.

Помню только, как забежала на кухню и увидела отца, лежащего на черном кафеле. Самое странное, что именно в тот момент я сообразила, что папа как раз готовил мой любимый завтрак – банановые оладьи с шоколадной крошкой. Его глаза закрылись за секунду до того, как я оказалась рядом. Врачи сказали, что у него был небольшой разрыв в стенке сердца. Они провели операцию, но с тех пор папа в коме. Врачи не знают почему.

– Мне ужасно жаль. – Джексон качает головой.

– Теперь я часто просыпаюсь от панических атак. Я… думаю, что сама в этом виновата. В смысле, в болезни папы. – Никогда никому в этом не признавалась.

– Сэм, в этом определенно нет твоей вины.

Внезапно накатывает ощущение незащищенности, и отчаянно хочется спрятаться. Я отстраняюсь от Джексона.

– Ты мало об этом знаешь. Люди рядом со мной всегда страдают. Я как магнит для катастроф.

– Ты не можешь винить себя в том, что…

– Давай просто закроем тему. – Я прикусываю нижнюю губу. – Лучше пойдем домой. Я так и не сказала Вивиан, куда пропала.

– Конечно.

Мы покидаем порт, снова оказываясь на улицах. Без руки Джексона на плечах становится холоднее, но не уверена, что мне комфортно находиться так близко к кому-либо. Чаще всего люди предпочитают ко мне не прикасаться.

– Можно еще что-нибудь посмотреть по дороге домой? – спрашиваю я в надежде отогнать мрачные мысли. – Памятники истории, например?

– Угу, они повсюду, – сообщает Джексон, не останавливаясь. – В паре кварталов по той дороге будет Старое кладбище, древнейшее кладбище Салема. Там покоится один из Мэзеров. Когда будет светло, я свожу тебя туда.

– И кто сейчас боится? – спрашиваю я, и Джексон усмехается.

Мы идем по маленькой улочке с красивыми старыми домами.

– А на этой улице жил судья Корвин. Многие люди Салема приходили сюда по поводу обвинений в колдовстве.

Его рука задевает мою, и я отдергиваю пальцы, не успев даже задуматься, хочу ли этого.

– Ты правда многое знаешь об истории. Впечатлена.

– Это комплимент?

– Я хвалю людей только заслуженно.

– Можешь повторить? Хочу запомнить этот момент.

– Нет. – Пытаюсь не улыбаться, но терплю полный провал.

Джексон останавливается перед огромным особняком с большими стеклянными окнами и сводчатой крышей. Он похож на замок в новоанглийском стиле. Ухоженная зелень вокруг и внушительный забор, окружающий территорию.

– Что это за место? – интересуюсь я.

– Когда-то было тюрьмой.

– Необычная тюрьма.

– В ней содержали военнопленных 1812 года, – поясняет он. – Многие умерли здесь, большинство было повешено. Последнее пристанище Бостонского душителя. – Он указывает на кладбище за особняком. – Кладбище Говард-стрит.

– У вас тут повсюду кладбища.

– Подозреваю, у нас в Салеме просто много мертвецов.

– Ни капли не страшно, – заявляю я.

– Здесь, в этом самом переулке, Джайлза Кори раздавили насмерть. – В его голосе слышен театральный надрыв.

– Что? Зачем это делать?

– Ну, когда какой-то древний старикашка обвинил его в колдовской практике, Джайлз отказался признавать себя виновным или невиновным. Его раздели и кинули в яму, на грудь ему положили две массивные доски, на которые потом сбрасывали тяжелые булыжники.

– Какое варварство. Почему он просто не сказал, что невиновен?

Джексон пожимает плечами:

– Я лишь знаю, что за два дня Джайлзу трижды предлагали признаться. Он только повторял: «Больше веса!» Говорят, в какой-то момент у него язык выдавило изо рта, и шериф тростью затолкал его обратно. А за мгновение до смерти Джайлз проклял шерифа.

– Ничего отвратительней в жизни не слышала. – Надеюсь, я не стану это представлять.

– Считается, что с тех пор каждый шериф умирал от сердечного приступа или подхватывал болезнь крови.

– О боже. Так что в этом особняке теперь?

– В конце концов городские власти выкупили здание и сделали из него жилой дом с рестораном.

– Фу, люди живут в старой тюрьме. – Интересно, а я бы так смогла?

– Говорят, здесь бродит призрак Джайлза Кори и порой можно ощутить холодное прикосновение его руки к плечу. – Джексон поднимает брови.

– Я не верю в привидения.

– Да, я тоже. Но мы тут, наверное, такие одни.

Поднимается ветер, и я скрещиваю руки на груди. В этот момент что-то легко касается плеча. Я подскакиваю. Джексон ржет.

– Не смешно!

– Я думал, ты не веришь в привидения.

– Не верю! Но это не означает, что я не дергаюсь, когда кто-то неожиданно тыкает меня в плечо.

– Усек. Никаких неожиданных тыканий. – Он глупо ухмыляется. – Только ожидаемые.

– На долю мгновения я почти подумала: Джексон такой взрослый и образованный… а потом ты повел себя как полный болван.

– Что-что? Я расслышал только про взрослого и образованного.

– Невероятно. – Я качаю головой. Мы уходим, заворачиваем за угол, а солнце опускается ниже, скрываясь за старинными домами и верхушками деревьев.

Глава 12

Пришло время уходить

Половицы в длинном коридоре, ведущем в библиотеку, скрипят под ногами. Взгляд мой привлекает портрет чрезвычайно сердитого пожилого мужчины с большой собакой, и я резко останавливаюсь. Папа говорил об этой картине.

– Расскажи еще раз, как ты встретил маму, – попросила я, залезая под одеяло.

Папа присел на край кровати и подоткнул одеяло вокруг моих ног.

– Тогда мне было пятнадцать, на шесть лет больше, чем тебе сейчас. И я был самым привлекательным парнем на свете.

Я хихикнула, потому что видела фотографии пятнадцатилетнего папы. Он тогда был тощим, а волосы торчали клоками, как у лысеющего дикобраза.

– Мама в тот день принесла кое-какие книги твоей бабушке. Ее семья владела местным книжным. Я шел по коридору ей навстречу. Она шагнула вправо, пропуская меня, но я одновременно шагнул в ту же сторону. Мы перетаптывались так раз пять или шесть. Не буду спорить, что под конец делал это уже специально, лишь бы смотреть на нее дольше. – Он подмигнул мне. – В итоге твоя мама потребовала, чтобы я замер, а когда подчинился, она обеими руками толкнула меня в стену. В то мгновение я уже знал, что влюбился в нее и в ее необузданные кудряшки. А со стены неодобрительно хмурился портрет прадедушки. Я не смог удержаться и усмехнулся ворчливому старику и его бассет-хаунду.

Вздыхаю и иду в библиотеку, прямо к камину. Я столько всего не знаю о своей семье. Даже как умерла мама. Папа всегда говорил, что такой счастливой, как в последние мгновения жизни, он никогда ее не видел, потому что она держала на руках меня. Так что несколько коротких минут после моего рождения мы были идеальной семьей. Он говорил это, а потом запирался в кабинете на всю ночь.

Я тяну за крюк, включаю лампу и затворяю за спиной потайную дверь. Свет озаряет кирпичи и старые деревянные балки. Иду к винтовой лестнице и медленно поднимаюсь по ступеням, наслаждаясь трепетом, который вызывает это тайное место. Я задумываюсь: а знал ли папа об этом ходе или это место бабушка берегла для себя?

Улыбаюсь при виде крошечной комнатки, полной книг, и подхожу к бабушкиному столу, заваленному бумагами, к которым она, должно быть, собиралась вернуться. Я опускаю лампу, располагаюсь рядом со столом, открываю дневник и приступаю к чтению.



Сегодня я получила от Чарльза письмо с фотографиями моей дорогой Саманты. Невыносима стена, которую он воздвиг между нами. Он даже не позволяет мне приезжать в Нью-Йорк. Но я понимаю, почему Чарльз так боится нашей семьи. Он страшится проклятия, хоть и не признает это из-за своего упрямства.

Теперь я полна решимости раскрыть сию тайну, как никогда раньше. Мэйбл оказывает мне огромную помощь и дарит утешение. Хотя, боюсь, я набрала пару фунтов с ее стряпней.



На слове «проклятие» у меня перехватывает дыхание, а руки трясутся, переворачивая страницу.



Я поговорила с потомками обвиненных ведьм и попросила записи о смертях в их семьях. Уверена, они решили, что я сошла с ума. Но буду откровенна, мне некогда об этом переживать. Спустя несколько часов бессмысленных разговоров я направилась прямиком в ратушу и потребовала список всех потомков ведьм, казненных во время судов.

Завтра я нанесу их на карту, но могу сказать даже сейчас: у них есть закономерность. Раз в сотню лет или около того за короткий промежуток времени умирает большое количество родственников тех людей, которые участвовали в суде над ведьмами. Моя семья не исключение. Причина неизвестна, но я должна разорвать проклятие, пока оно не добралось до моих дорогих Чарльза и Саманты. Точка.



Если она хотела знать меня, почему папа разлучил нас? Это на него не похоже. Варианта всего два. Первый: бабушка была не в себе. И второй: бабушка права, и наша семья действительно проклята. Тогда кома папы не случайна. Может, он действительно болен из-за меня? В груди бьется тупая боль. Я прижимаю ладонь к сердцу, пытаясь удержать ее и не позволить разлиться дальше. Пожалуйста, нет.

Снизу раздается приглушенный шаркающий звук. Должно быть, Вивиан вернулась. Я захлопываю дневник и подхватываю лампу. Тихо-тихо спускаюсь по извилистой лестнице и прислушиваюсь к происходящему за дверью. Приоткрываю ее самую малость, только чтобы выглянуть одним глазком. Никого. Я распахиваю дверь, выскальзываю наружу и закрываю ее за спиной одним плавным движением. Сердце колотится, в ушах звенит.

На цыпочках крадусь через библиотеку, и тут мне под ногу попадает книга. Я кубарем лечу вперед, но успеваю все же выставить руки и не впечататься лицом в стену. Черт возьми, откуда она тут взялась? Прежде чем поставить книгу на полку, замечаю заголовок: «Пришло время уходить». Напрягаюсь, припоминая слова темноволосого парня о том, что я должна «покинуть Салем». Я сжимаю книгу и открываю дверь.

– Вивиан! – кричу я, но не получаю ответа.

Осматриваю коридор по обеим сторонам от библиотеки.

– Я знаю, что запирала двери, – говорю себе. Вредная привычка любого нью-йоркского невротика. Я прохожу в переднюю и внимательно ее оглядываю. – Вивиан!

По-прежнему сжимая книгу, взлетаю на второй этаж. За пару секунд оказываюсь у комнаты и запираю дверь за спиной. Кто и как мог узнать, что я в библиотеке? За мной следят?