Хаунд подхватил забранный у сестры-близняшки пояс, повесил половину фляг и двинулся назад. Сказано – назад, яволь, мой генерал, он идет. Что-то подсказывало – сцепиться им все же придется. Славная выйдет драка, кто-то помрет, как пить дать.

По дороге, глядя на перевернутый котел и сжавшихся комками баб, стало ясно – пожрать точно не светит.

Кот оказался явно недовольным. Видно, не сложилось что-то из задуманного. Может, рассчитывал еще проехать все же по железке, может, какой-то транспорт должен был отвезти по трассе. Хрен его, в принципе, знает, но караванщик, полтора суток спокойный, сейчас переживал и погружался в меланхолию. Вкупе с мизантропией.

Нелюбовь к людям, помешавшим планам, Кот выражал в раздаваемых своей свежеприобретенной собственности пинках, затрещинах и лещах. Сильно не бил, явно не планируя прибавить проблем пешему походу, покалечив рабов. Но пока Хаунд возвращался с водопоя, успел услышать несколько сдавленных охов, звонкие затрещины, шипение через зубы и прочие неприятные звуки. Шерсть на загривке, то есть, конечно, короткие волосы на шее, встали дыбом. Было с чего – Кот совершенно не смущался, показывать свою власть… хотя бы над кем-то.

Анна обзавелась серьезным синячищем на левом глазу. Кроподтек, налившийся изнутри до черноты, закрыл его почти полностью. Ерш, видно, с дуру заступившийся, плевался кровью и ковырялся во рту. Под ногами, в красной слюне, белели зубы.

– О-о-о, вот и мое любимое приобретение! – Кот обрадовался появлению новых лиц. – Чего так долго ходим? Ко мне!

Хаунд начал считать до пяти. Хотя стоило и до десяти. Краснота наваливалась все сильнее, стискивая виски, разбегалась яростью по жилам, заставляла дрожать ноздрями.

– Что-то хочешь сказать? – поинтересовался Кот, похлопывая по ноге откуда-то возникшей кожаной плетью. – Потявкать не желается, Мухтар?

Хаунд мотнул головой, стараясь одновременно следить за рукой караванщика и Большим, который стоял сбоку и не опускал ствол.

– Надо же, самый языкастый из стада не может гавкнуть в ответ… – Кот не просто злился, нет. Дело оказалось хуже, если судить по дергающемуся лицу.

У мужика с головой не в порядке, вот оно чего. Странно, такие обычно долго не живут. Особенно с подобной работой. Ладно еще срываться, где живешь постоянно – попривыкли, скрутят и запрут, пока в себя приходишь. А тут-то, на большой Дороге, где людей встречаешь нечасто и половина, если не больше, незнакомые? Чего же в нем, паскуднике, есть такое, что жив до сих пор, натюрлих?

– Я к тебе обращаюсь, обезьяна! – Кот упорно заводил сам себя, краснея-бледнея и дергая даже уголком рта, а не только левым веком. – Молчишь, гнида?

Удара стоило ждать. Сильного удара, такого, что легко глаз выбьет к чертовой матери, если попадет. Скоро, прямо сейчас.

Хаунд, сцепив зубы, старался считать дальше, сдерживаясь из последних сил. Нельзя помирать глупо, нихт! Не здесь и не сейчас. Сложно терпеть брызжущую в лицо слюну и слова, за которые следует выдрать на хер язык? Начисто, вцепившись именно пальцами, забравшись в глотку, ухватив его, скользкий и дрожащий, йа-йа, сложно?

Очень.

Он успел закрыть глаза, сумел, сцепив кулаки и рыкнув, врасти в землю. Лицо будто развалили пополам шашкой, боль пронзила раскаленной спицей от макушки до задницы, растеклась по ногам и не собиралась успокаиваться. Кожа развалилась, сочно плюнув кровью, побежавшей в бороду, горячо и густо.

Держаться. Стоять. Терпеть.

– Трус поганый! – Кот плюнул, попал, добавив к крови липкого и вонючего. – Харчка и стоишь, бздун волосатый. Сортиры чистить станешь, как придем.

Станет, станет… Хаунд приоткрыл левый глаз, взглянул на него. И тут же зажмурился – от глаза в череп ударила молния боли. Скрежетнул клыками друг о друга.

– О, никак снова храбрость проснулась? – Караванщик смотрел на Пса как на дерьмо. – Ляпнешь чего, сраный ты йети?

– Хорош, Кот. – Костя давно привык к перепадам настроения старшего и уже поднимал народ, проверял груз и экипировку. – Идти пора. Не вышло с дрезиной?

– Да мудаки! – Кот фыркнул, моментально становясь самим собой. – Конченые полупокеры, пиздуны, блядь. Ты ж, говорю, Ермак, обещал помочь и хули?

– Хули-гули. – Костя задрал лицо Анны вверх, достал самый настоящий канцелярский нож, совершенно без ржавчины. – Залупу нам на воротник, понял. Не дергайся, кобыла, ровно стой. На, бинт держи, помни мою доброту.

Женщина дико косилась на нож, с щелчком выпустивший лезвие.

– Сипа, прокали.

Хаунд, потрогав лицо, посмотрел на ладонь – та блестела почти переставшей лить кровью. Йети? Да и хер с тобой, Барсик, поливай помоями, зато на йети такая-то хрень зарастет быстро. Останется шрам на всю рожу? Останется, натюрлих. Ничего, он Коту потом все лицо снимет, не порвав лишнего миллиметра кожи и заживо.

Рюкзак лег на плечи удобно. Хаунд, закинувшись горьким порошком, глотнул воды, глядя на хирургическое вмешательство в гематому Анны. Так-то, само собой, верно, глаз заплыл почти полностью, впереди Дорога, куда деваться?

– Дернешься, шамотра, я тебе кусок носа отрежу, – предупредил Костя. – Можешь бинт прикусить.

Женщина, последовав совету, запыхтела. Скрипнула зубами и глухо взвыла, когда прокаленная сталь вскрыла синяк, выпуская кровь, застонала, когда пальцы караванщика надавили на чавкающую опухоль с нескольких сторон. Но держалась Анна хорошо, не дергалась и не пыталась свалиться в обморок.

Лучше оказалось другое. Она точно не подсадная и все параноидальные мысли Хаунда мимо кассы. Своей бы такого даже больной на голову Кот не придумал.

– Хайло промойте лохматому. И замотайте. – Кот кивнул на Хаунда Ершу. – Тебе-то теперь зубы не жмут, падла?

Ерш не ответил, занялся делом. Ему выделили чистой ветоши, сейчас превращавшей голову Пса в шар.

– Красавец, чего уж. – Кот успокоился и довольно скалился в ухмылке. – Мумия прям, блядь.

Мумия так мумия, хрен с тобой, золотая рыбка. Плакать будешь, натюрлих.

– Строимся и выходим. Дождь на носу.

Кот встал сбоку от каравана, растущего на глазах, и похлопывал по сапогу плетью. Такие же появились у остальных караванщиков. Вольные косились на них со страхом, явно понимая – пройдется и по ним.

– Выводи, Костя!

Тот кивнул, оказавшись в начале колонны.

– За мной, по два, шагом… марш!

– И не топаем ни хрена, бараны!

Хаунд, выслушав последнее вскукарекивание Сипы, чуть не сплюнул. Идиот он, что ли? Если люди идут в колонну по два, да в шаг друг другу, в любом случае слышно станет. Или это они сейчас заранее тренируют перед тем, как убраться из относительно безопасного села?

Перед глазами маячила спина одной из грудастых девок, второй утыкался в груз носом Ерш. Анну погнали за Хаундом, прицепив к одному из одинаковых мужиков. Так и пошли, начав месить грязь уже на выходе. Почему?

Местные караванщиков за что-то не любили. Под ноги так и летели со всех сторон, расплескиваясь и воняя, помои и содержимое поганых ведер, пользуемых деревенскими по ночам, чтобы не ходить в сортиры. Так что грязь им выпала та еще, с полной гаммой ароматов, склизкая и мерзкая.

Кот, идя в стороне, только скалился и толкал плечом сельский молодняк, который вспыхивал, но в драку не лез. Мужики, хозяева разносортных домов по обеим сторонам улицы, выгибающейся к остаткам трассы, только поплевывали у заборов-укреплений. Крепкие, не жирные, а именно крепкие, полноценно питающиеся дядьки с оружием в руках. Они его даже не прятали, держа рядом, как продолжение самих себя.

Странно, йа. Там, в Городе, это никогда не бросалось в глаза. Возможно, из-за серости каменных мешков, вобравших в себя тысячи человеческих жизней за двадцать лет войны. Там обрез обнимали крепче девушки, а садясь есть в столовой, ствол клали на колени, чтобы палец был на спусковом крючке.

Здесь оружие казалось другим. И не обязательно огнестрельным, хотя его хватало. Здесь предпочитали старые-добрые двустволки. Патронташи крепились к толстым кожаным поясам узорчато вырезанными карманами. Да и сами пояса бросались в глаза, сделанные точно одним мастером: широкие, плотные, ножом сразу не пробить, с фигурным металлом пряжек. Нож, топор – все подогнано по хозяину, висит, не мешая.

Хаунд глазел по сторонам, переваривая увиденное. Иногда нужно оказаться вне своей земли, чтобы понять других. Выживать в Самаре, окруженной Рубежом, казалось кому-то страшным? Да не страшнее, чем здесь, на приволье, таившем в себе не меньше зла и опасности.

Эти, выжив после Войны и забрав себе свою землю назад, стали тертыми ребятками. На таких управу найти – круче вареных яиц нужно стать. И то, кабы зубы не обломать. И, йа, Хаунд вполне их понимал, рассматривая и запоминая. На потом.

Караван выбрался на дорогу. Мышино-грязная неровная полоса, вся в разломах и кучах грязи вперемешку с перегноем, желтая от выцветшей травы, разбегалась в обе стороны. Клубки перекати-поля, какие-то странно серебристые, катались по земле.

Асфальт впереди выгибался вправо, делая резкий поворот в обратную сторону за густым подлеском. Посадки, когда-то сделанные для защиты трассы от снегопадов, превратились в густые рощи и грозящили стать настоящими дебрями.

У поворота, провожая караван глазами, стоял блокпост кинельских. Этих легко было отличить по форме и организованности. Местных виднелось трое, для хоть какого-то соблюдения типа независимости села.

– Костя!

Караванщик, идущий чуть поодаль, удивился. Оглянулся, выискивая Хаунда глазами.

– Чего тебе?

– Сколько нам идти и куда?

– Рот прикрой, не твое дело.

– Силы рассчитать нужно. Мне, так-то, ампутацию проводили еще вчера. Или позавчера?

– Блоховоз ты пиздливый! – Костя развернулся, явно думая – бить или не бить? – Ты…

– В Кротовку мы идем. – Кот возник сзади бесшумно и зло. – Ногами перебирай и не трынди. Тринадцать с половиной кэмэ, три с половиной часа хода по трассе, если расслабленно. Вам, зверью, даю два часа. Тем более сзади вон подпирает. Шевелитесь.

Хаунд оскалился, прищурился видящим глазом. Левый заплыл под тряпками, стрелял откатом после удара, чуть дергал болью по веку и внутри.

К обеду, значит, должны прибыть в Кротовку? Гут, йа. Но с одной стороны.

С другой, вот ведь, зер-зер шлехт, очень плохо. Потому как все вроде бы просто и сложно одновременно. Как водится, само собой.

Цель-то какая? Рихтиг, Отрадный, а он идет почти сразу за Кротовкой, там еще километров десять и все, на месте. То есть к цели своего путешествия Хаунд движется с весьма серьезной скоростью. Только есть проблема. Целых пять хорошо вооруженных проблем, где главная – Кот. Они рождают шестую, само отсутствие свободы и все остальное. Сегодня они доберутся до Кротовки, если не смоет все быстрее и быстрее настигающим дождем. Небольшая передышка, Кот распродаст часть товара на месте и вперед, топать дальше. И если к вечеру вся их шайка-лейка притопает в Отрадный, то проблему придется решать как-то очень быстро. И жестко.

Хаунд покосился на правую руку, все еще сильно ноющую, но уже отдающую знакомой чесоткой заживающей плоти. Вот она, проблема номер семь. Да такая, что не обойдешь, йа.

Караванщики шли очень умело. Один впереди, молчун Филин, постоянно оказывался незаметным и явно был разведчиком в группе. Костя и Сипа по бокам колонны, стволы на изготовку. Большой замыкал с пулеметом и явным желанием пользоваться им, шаря глазами из прорезей балаклавы. Ну и дядя Кот постоянно оказывался тут да там, раздавал пинки, зуботычины, указания и советы вперемежку с матюгами.

Расклад хреновый, просто так этих ребятишек не завалить, если только не закидать их до смерти чьими-то выбитыми зубами или наломанными по пути зубочистками. Но настолько снайпером себя Хаунд никогда не считал.

– Живее! – прикрикнул Кот. – И меньше топаем, не кони ни хера. Услышу цокот сивки-бурки, ошарашу.

Этот ошарашит, с него станется, Хаунд даже не сомневался. Угроза пока подействовала, слитный шелест и шорох разбился на отдельные звуки, стал тише, мягче, почти растворился. Навьюченное добро не скрипело, не звякало и не шуршало, упряжь и сами баулы караванщики проверяли на совесть. Осталось добиться от своего стада тихого шага и все вообще в порядке. Ну-ну, натюрлих, усрутся.

Йа-йа, так Хаунд и думал, идя, слушая, нюхая и думая. Больше ему ничего не оставалось. Пока, во всяком случае.

Окриков и поджопников хватит на полчаса, потом начнется усталость. Она уже началась, если вдуматься и наблюдать не только глазами. Караванное дело тяжелое, не всем по плечу, не всем по ногам и спине. Переть на себе килограмм сорок все могут по-разному. Пока сил хватает у всех – даже с шага не собьются, но дорога свое возьмет.

– Живее! – коротко бросил Костя. – Ногами двигаем!

Хаунд в себе не сомневался, меряя растрескавшуюся полосу ножищами. На него навьючили чуть больше остальных, не нарушая основного правила – дели ровно, чтобы не дать повода ворчать, ныть, требовать убавить или вообще возбухать. Всем поровну, что девчушке-подростку, с шеей, стянутой ошейником, что ему, здоровенной и явно мутировавшей оглобле, что наемному вроде бы крепкому мужику. Йа-йа, рихтиг.

Раз-два, раз-два, караваны сокращают неизвестное и опасное пройденными километрами. Хаунд уважал караванщиков, тех, что сами таскали на горбу груз. Такие попадались пятьдесят на пятьдесят, люди опасные, опытные и житейски хитрые. Такие-то на самом деле верили в Дорогу куда сильнее, чем в Библию, заветы Ильича или светлое будущее. Потому сами и ломали спины, показывая пример другим, нанимавшимся идти с ними.

Крепкий мужичок из кинельских, который наверняка подвязался идти из-за какой-то нежданной беды, крепким только казался. Запах выдавал его с головой, запах разлагающихся внутри тела потрохов и прочей требухи. Болезнь точила дядьку, как древоточцы трухлявое бревно. С вижу не скажешь, но это пока, хватит того часа на два, потом сдастся.

Он и сейчас-то потел, что твоя ломовая лошадь, прущая телегу с кирпичом вверх по глине после дождичка. Бледнеть мужик начнет уже скоро, потом будет перхать, сперва тихо и в кулак, потом, не заметив, бухнет крепко, распугав притаившихся из-за дождя редких безобидных птах вдоль дороги. К вечеру лже-крепыш доберется до стоянки едва идя и шатаясь из стороны в сторону. Ночью начнется отходняк, болезнь завоняет сильнее, его будет бросать то в густую красноту, то в сметанную белизну, пот польет ручьем, а к обеду следующего дня, кто знает, сможет и тупо рухнуть прямо на ходу.

Опытных ходоков Хаунд не наблюдал, если не считать, как ни странно, двух почти сестер девок-мутанток с сиськами. Эти, сразу заметно, перли спокойно и умело, явно настроившись поддерживать да помогать друг дружке. И усталости у них не наблюдалось вообще. Даже первой, самой бросающейся в глаза, проходящей сама собой, как втянешься в тяжелое дело и разогреешься полностью. Так, чуть водички хлебнуть, рот прополоскать и выплюнуть с липкими тягучими нитями.

– Позырим, кудлатый, какой из тебя кэмел, – бросил Кот, проходя мимо. – Может, передумаю тебя в общественный сортир отдавать.

– Искренне польщен, – Хаунд оскалился, – могу прослезиться от вашей доброты, масса.

– Шутить изволишь, балда лохматая?

– Никак нет, ваша светлость, истина во мне просто так и рвется наружу, так и тянет что-то доброе и хорошее для вас сделать.

Например, как выпадет случай, переломав руки-ноги, выдавить ему глаза. И бросить где-то в пролеске неподалеку. Помочь фауне, а может и флоре, немного разбавить рацион и подарить порцию ценного и легкоусвояемого животного белка.

– Ох и не верю я тебе, рожа волосатая… – задумчиво процедил Кот. – Да и ладно.

Хаунд даже согласился. Лишнее внимание со стороны его типа хозяина сейчас совершенно ни к чему.

Ерш пыхтел рядом. Вырос на реке, а прет, как полжизни вот так оттопал. Парняга что надо, двужильный, сразу видно. И есть в нем что-то такое, от чего даже Хаунда тянуло взять да проверить собственные карманы. Если не сказать больше, нанеся превентивный удар прежде довольного прищура темных глаз, скошенных не по-человечески к вискам, приставленного к башке обреза и объективного требования – кошелек или жизнь. Бурлило внутри парня, прорываясь в редких злых взглядах, бурлило волей и лихостью, черным флагом и анархией.

Ветер донес редко втягиваемый запах. Хаунд, выпрямившись, кивнул мыслям.

– Ты чо? – поинтересовался Ерш.

– Сейчас будем бежать, а потом, если повезет, отдыхать.

– А? – не понял парняга.

Ответ пришел быстро. Кот, завидев разведчика, озабоченно кивнул тому, задавая немой вопрос.

Филин показал на небо позади каравана, на серо-черное, вдруг выросшее по курсу и два раза растопырил ладонь.

– Через десять минут? – Кот сплюнул. – Точно укрываться нужно?

Хорошей команде лишние слова лишь помеха. Филин мотнул головой. Хаунд довольно оскалился, подмигнул Ершу.

Кот сверялся с картой, Костя и Сипа немного нервничали. Большой поплевывал и сверлил глазами Хаунда. Тот сверлил в ответ, обернувшись к Здоровяку.

– Заправка была. – Кот поцокал языком, недовольно кривя рот. – Километр где-то, слева.

– Чего думаешь? – Костя смотрел на него с недоумением.

– Да… что-то не тянет меня на нее. – Кот скользил глазами по каравану. – Ладно… дождь будет адов, думаю. Да еще и хрен знает, откуда и что принесет? Так… караван, к бегу приготовиться.

Они приготовились. И побежали. Оглядываясь на черную погибель, полыхающую внутри вспышками молний. Видя серую пелену, которая хлестала совсем рядом и шла на них. Неслись как могли. Все. Включая начавшего булькать давешнего крепыша.

– Звездец мужику, – сплюнул Хаунд, – а нам груза прибавится.



Дорога ярости 6

Пробит бак у «ласточки». Машина Борова горит и нагревается дальше. Что делать?

Правильно, тут, как в танке, главное не бздеть и не суетиться. И применить логику с расчетом.

Одну канистру подставить под журчащие капли, которые уже успели обернуться струйкой. Ничего, пусть льется.

Со второй, быстро, но не суетясь, двинуть к «медведю», пышущему жаром. Боров, земля ему стекловатой, все же не идиот, а тупо сторчавшийся нарк и маньяк. И по-своему гениальный автомеханик, с растущими откуда надо руками и умной башкой. Во всем, что касалось тачек, убийств и нападений. Кроме последнего.

Зил, полыхая впереди, потихоньку раскалялся и по раме. Пусть в кабине почти все прогорело, капот уже чадил, а бензобаки не сдавались, стоило сильно опасаться. Зуб подбежал, остановился в нескольких метрах, пригляделся к бакам, перенесенным дальше от кабины. Вот как, значит…

Баки Боров закрыл бронепластинами, добавив прослойки чего-то явно негорючего. Надо полагать, еще и ухитрился поставить какие-то огнеупорные фильтры в топливные шланги, не иначе.

С кабины, мазнув жарким дыханием, дотянулась вонь спаленного мяса. Зуб поморщился, шагнул раз, другой, оказался у бака. Переделанный родной, объемный коробка-прямоугольник, горловина переварена сзади. И замок. Замок, мать его, это нехорошо. Но и не страшно.

Он нырнул под машину, оказался у задней стенки бака. Тут от осколков приделаны тонкие лепестки. Хорошо… где любимая монтировка? Поддеть гнущуюся пластину, повернуть, открывая черный лоснящийся бок. Вторую… отлично.

Каждый раз доставая зубило, Зубу хотелось улыбаться. Но не сейчас, сейчас надо работать. Прижать промышленный прочный штырь, примериться, ударить. Еще раз, сильнее! Неудобно? Терпи, братец, тут надо дело закончить. Очень надо.

С пятого у него вышло. Даже пришлось быстро откатываться, чтобы не окатило, подтягивать открытую заранее канистру, вставляя воронку и уместить всю эту конструкцию под ароматно воняющую струю. Высший класс, авиационный, точно. Почему авиационный – Зуб не знал, объективно полагая про заправки летучих хреновин вообще керосином. Но Кулибин, любящий высооктанку, именовал ее только так. Авиационный и баста.

Теперь к «ласточке», бегом и решая проблему хотя бы в теории. Стоп, идиот!

С Кулибиным бы такое никогда не случилось, у того точность, расчет и отсутствие нервов прямо в генный код вписаны, не иначе. Зуб снова порадовался судьбе, сведшей его со всей этой сумасшедшей бандой и чудо-механиком в отдельности. Хрен с ними, с мудреными определениями вроде генного кода или даже термодинамики воздушно-реактивных двигателей, выдаваемых Кулибиным в моменты душевных кризисов, которые обычно совпадали с потреблением собственного самогона на металлических стружках с опилками. А вот гениальные и кажущиеся такими простыми приспособления…

Через две минуты, проверив канистру, успокоившись насчет взрыва баков из-за почти потухшей и мирно чадящей кабины, пыхтя, сопя и потея, Зуб двигался назад. Двигался, стиснув зубы и широко расставляя ноги в стороны. Руки оттягивал тяжелый аккумулятор. И Зубу очень хотелось верить в его хороший заряд.

Допер, смахнув пот, осторожно поставил рядом совторой емкостью под топливо. Так… слилось под чертову дырку, останавливается. Ёперный театр, блин!

Зуб запрыгнул на капот, на крышу, доставая аккуратно сложенную подзорную трубу из чехла-тубуса, висевшего на боку как немецкий противогаз в Великую Отечественную. Натурально, медную подзорку, даже с клеймом какого-то там английского умельца аж девятнадцатого века. У всех нормальные бинокли, у него зато антиквариат. Трубу эту совершенно случайно Зуб нашел на полностью вынесенном вроде бы Птичьем рынке. Отыскал в куче грязи, принес Кулибину, а тот, понося «охамевшего малолетнего дебила» последними словами, проковырялся с ней неделю. Откуда у него отыскались линзы – Зуб даже не подозревал. Но труба работала. И даже отлично… ладно, хорошо, на четверочку… с минусом, приходилось сокращать расстояние в два раза, иначе сильно ошибался.

Что вокруг?

Слева высоченный холм с остатками надписи про какой-то хлеб, выложенной камнями на мохнато-буром боку. Справа мертвый дачный массив и поселок, почему-то так и не заселенный заново. Впереди убегала дорога и не виднелось не души. Чудо просто какое-то, аж не верилось. И стоило не упустить такой случай.

Пластиковый кейс с инструментами грохнулся у заднего колеса. Ключи Зуб подбирал советские, хром-ванадий – блестели даже спустя полвека после изготовления. Гайки, удерживающие бронепластину, подались с трудом, но пошли, смазанные литолом. Одна, две, три, четыре… фу-у-у… пять, шесть… сука-а-а… седьмая! Не парь ты мозг, пожалуйста!

Все восемь он скрутил быстро. Кулибин бы, наверное, показал большой палец и, довольно гыкнув, сказал бы высшую оценку, непонятную, но приятную:

– Пит-стоп, Гвидо!

Сука, память дырявая! Баллон с воздухом!

Принес, брякнув металлом по асфальту. Теперь шланг к ножницам. Помнится, ругался на Кулибина, мол, на хрена, на хрена… А вот, прав был старый.

Ножницы раскромсали корпус, оголив пробитый металл. Стреляли самопалом, тупо свинцом, а тот, видно, залез под пластину, добрался до бака и утонул, успев остыть. А то рванул бы, и все, кранты Зубу и всему вокруг.

Ну, самое важное, паяем. Только бы аккумулятор выдал нужный заряд и хватило для хитро смастыренного паяльника, лежавшего в кейсе. Крокодилы на контакты, пусть нагревается. Крупный наждак, закрепленный на деревяшке с ручкой. Готовая стальная пластина, канифоль и припой.

Зачистить вокруг дырки и саму пластину-заплатку. Теперь залудить. «Канифоль, оболтус, вещь нужная», подмигивал в голове Кулибин, и Зуб не спорил. Ну, теперь паяем и надеемся, что все правильно и все получится. Ох и воняет…

Он справился. Поковырявшись, изуродовал заплатку и быстро выхватил еще одну. Все операции заново и повторение, мать учения. И получилось. Зуб, хмыкнув, прикусил губу, разглядывая дело своих рук.

– А ты, старый, все – рукожоп да лоботоряс…

«Ты не радуйся, бестолочь, – ласково ответил в голове Кулибин, – ты залей сперва под горлышко». Эт правильно, пора заливать. Хотя сперва – сходить и забрать.

Грохнуло, когда он отошел почти к «ласточке». Жбякнуло о борт взрывной волной, приложило крепко, до новой шишки на половину лба и разбередив вроде подсохшую хреновину под шапкой.

– Спасибо, Господи, – сказал Зуб, глядя в небо, – пусть у тебя никогда гидроусилитель не лопнет.

Шарахнул второй бак, о коем Зуб по дурости и думать забыл. Перло ему, не иначе, фортуна и все такое, поворачивалась красивой сочной задницей и, наверное, передницей тоже. Горючку он залил, потрясываясь в душе от ожидания расплаты за удачу со взрывом. Но повезло, ни капли не просочилось между жирной гусеницей пайки. Точно не рукожоп. И пластину на место, не забыл. Ваще молодчина.

Закинув весь разбросанный и найденный скарб в машину, Зуб почти сел за руль. Прислушался к странному рокоту откуда-то со стороны Красного Яра. Прищурился, заметив совершенно дикое, маячившее в небе и заметно дымящее. Выхватил трубу, навел, всматриваясь.

– Твою мать!

В небе, пусть и болтаясь из стороны в сторону, к нему бодро пер автожир из Курумоча.

Смертельная гонка продолжалась.

Глава седьмая. Холодная и опасная ночь

Говоря с чужаком – внимательно слушай и больше молчи Песни Койота
Ливень бил по земле, деревьям и людям ледяной непрекращающейся шрапнелью. Черно-непроглядное небо не принесло с собой кислоты, ему хватило самого себя. Молнии били раз за разом, втыкаясь в землю раскаленными ломаными вилами. Хлестало сверху, с боков, порой прилетало сзади, чуть не сбивая с ног.

Навалилась темнота, лучшая подруга обложных дождей Беды. Светлый день на дворе, казалось бы, йа, а вокруг натуральные сумерки. Да и с неба льет так, руку не разглядишь… у соседа впереди.

Вода разбегалась понизу, бурлила, караван как будто бежал через половодье. Вода оказалась везде, затекая через поднятый воротник на спину, ниже, булькая в сапогах и перекатываясь между пальцев ног. Сбивала с ног кого послабее, хлестала напару с ветром, сносила на обочину, заставляя нырять в жидкую липкую грязь. Гудела деревьями, выбравшимися почти к самой дороге, заставляла те полоскать ветви, порой хлестко ударяя зазевавшуюся двуногую букашку под ними.

Филин через водопад, льющий с неба, показал вправо. Там, едва заметно, светлело вытянутое плоское пятно.

– Заправка! – каркнул-выдохнул мужик за спиной Хаунда. – Добрались!

Пятно оказалось покореженным навесом над колонками. Поворот к нему загораживала ржавая каракатица дохлой фуры, и каравану пришлось скользить, падать и поддерживать друг друга на спуске от дороги.

Большой модуль, прежде светло-синий, теперь больше напоминал холм-укрепление, сплошь заросшее вездесущей травой-ковылем по крыше, стянутое высохшими за лето вьюнками, занесенное грязью, ветками и прочим дерьмом. Дверь, как ни странно, оказалась рабочей. Видно, заправку вовсю пользовали коллеги Кота и просто бродяги с трассы.

В углу сохранился большой очаг, сделанный из разваленной пополам стальной бочки. Вторая половина, теперь уже жаровня, стояла рядом на козлах. Там же оказалась немалая горка сложенных сухих дров. Дорога давала о себе знать негласными правилами и законами. Не ты первый, не ты последний, уходишь – приготовь топливо для следующего бродяги.

– Разжечь огонь! Проверить груз! Перепаковать! Ткань достать и растянуть на просушку. Проверить пакеты с сахаром! Проверить упаковку воска! Проверить нитки! Зашитые чехлы не трогать!

Проверить, проверить, проверить…

Чтобы вернуть себе Землю, людям нужно многое. Топливо, оружие, химикаты, жратва, тягловая сила и люди. А люди, зараза такая, нуждаются во многих вещах. Можно таскать кожу, сшить из нее куртки, штаны, рубахи, плащи и тулупы, если есть овчина. Обувь, само собой, тачать из нее сейчас куда проще, чем искать склад с пыльными и почему-то целыми военными ботинками. Только склады те не грибы, чтобы после дождя появляться.

Так что кожа – вещь важная. Но из кожи, опять же, трусов не сошьешь, а бабам лифчиков не наделаешь. Нихт, Хаунд не спорил, любая дева, нацепив гладкую и блестящую кожу на естественные выпуклости, становится порой даже приятнее глазу, чем без оной. Но это все херня, телу нужен хлопок или лен.

Ткани искали и тряслись над найденными и на треть целыми рулонами. Научились ткать заново, отыскивая схемы станков. Лен и коноплю, как двести лет назад, выращивали полями, собирая, разминая на волокна и превращая в готовые штуки полотна. Научились не везде, да и растить получалось тоже не у всех. Потому плотных валиков с тканями в каждом рюкзаке оказалось по два. Для переноски их зашивали в провощенную кожу, чтобы продать потом подороже. Нести, правда, оказывалось куда тяжелее.

С нитками та же байда, Хаунд, доставая толстые катушки искусственных, черных, зеленых и даже цветных, не совсем понимал переживаний по их поводу. Но, как оказалось, порядок должен быть. Среди десятка из рюкзака три катушки оказались натуральными. Как только выжили, интересно.

Сахар паковали в несколько пакетов из плотного полиэтилена. Этого-то говна человечество себе заготовило сколько угодно. Отмытый, продезинфицированный, расплавленный на сгибах утюгами – отлично для сахарка. Его-то, из свеклы, Кинель имел уже достаточно. Лишний раз подтверждая простую вещь: жесткий контроль центральной власти, обладающей механизацией, мобильной и обученной военной силой, собранным отовсюду медперсоналом с мединвентарем, скрепленными воедино интеллектуально-инженерным меньшинством и подконтрольным аграрным большинством, грамотно удерживаемым в ежовых рукавицах – единственный верный путь из свалившегося на страну дерьмища.

Мед медком, Башкирия, северные части Самарской и Оренбургской областей, им славились всегда, но сахар – он и в Африке сахар. Дорого и прибыльно. Кот караванщик умелый, не отнять. Не был бы такой тварью, глядишь, Хаунд бы даже подумал о партнерстве, йа. Даже после первых двенадцати часов в его обществе был готов что-то простить. До устроенного старшим каравана избиения. Такое, натюрлих, не исправить и не простить.

– Эй, – Кот, прохаживаясь и наблюдая, пнул одну из грудастых девок, – сиськи с голосами, заканчивайте и на готовку. Живее, дуры тупые, жрать хочу. Киндер, кюхе, кирхе, мать вашу, будете слушаться, обеспечу вам такое счастье.

Анна, разложившая груз на специально закрепленном к рюкзаку куске брезента, поморщилась.

– О, образованная баба нам попалась, братва! – Кот хмыкнул, оказавшись рядом. – Не согласны, милочка, с женской формулой счастья, озвученной мною?

– Согласна.

– Сразу видно самую подлую бабскую породу. – Караванщик не отходил от нее. – Типа прикинулась паинькой и думает, поверил ей. Угу, держи карман шире.

Анна не ответила, села и вытянула ноги.

– Что это мы тут выдумали отдыхать? – изумился Кот. – Жопку-то подними, красотка, да вали подметай вон там. Нам тут сидеть черт знает сколько, не в грязи же.

– Не хватает одного. – Большой, пыхтя, встал у двери, развернув ПК внутрь заправки. – Этого, молодого кинельского.

– Сука! – Кот пересчитал караван. – Хер там одного! То-то, думаю, эту пиздливую мразь давно не слышно стало. Он же шел посередке? С кем-то еще из наемных, верно?

– Да. – Костя кивнул. – Филин, видно, из-за него до сих пор там бродит.

– Сипа! – рявкнул Кот. – Ты с его стороны шел?

– Ну…

– Чо ну, ебанько?! Ты как проглядел, что этот упырь свинтил, а?

– Кот, я это…

Ерш, подвинувшись к Хаунду, лихорадочно блестел глазами, жившими сейчас только странной надеждой и ожиданием боя.

– Слышишь, Пес, может, ну…

– Нет. – Хаунд разложил остатки поклажи, передал двойняшкам свою ткань, рулон, явно намокший из-за разошедшейся дратвы на боку. – Положат.

Как пить дать, даже покладут, напичканных свинцом и прямо здесь. Большой на выходе не зря стоит так удобно, пристроив пулемет на подтащенные лишние козлы. Здоровяк свое дело знает туго, наверняка не стреляет, а шьет, как хорошая швея иглой. Попадает ровно куда хочет.

– Сипа, ты опять накосячил. – Кот фыркал, уже знакомо, опять начиная заводиться. – Два тела пропало, сорок пять кило товара. Смехуечки все тебе?

– Кот, да я…

– Головка от фаллоса, епта. – Кот дал пинка тишком крадущемуся мимо двойняшке-пареньку. – Если Филин их не найдет, Сипа, ты меня знаешь, да?

– Идут, – буркнул Большой. – Двое.

Кот подтащил ближе к уже начавшему гудеть очагу колоду, уселся. И уставился на вход.

– Вдоль стены сели, – негромко сказал Костя, – вон там.

«Вон там» оказалось прямо под стволом Большого. Натюрлих, сам Хаунд поступил бы также. Вроде и помещеньице небольшое, но все угнездились где сказано. Одной очередью всех перечертить – как два пальца об асфальт, йа.

– Это чистилище. – Анна не понижала голоса. – Самое натуральное. И мы начинаем спускаться все глубже и глубже.

– Ненавижу, сука, чересчур образованных и типа умных баб. – Кот ткнул в ее сторону плетью. – Им бы сидеть и не отсвечивать, нет, все туда же, что и до войны. Готовить умеешь, звезда?

Анна не ответила, смотрела странно, вдруг разом погаснув.

– Во-во, – продолжал Кот, – как читать, так, мать твою, убожище, подавай ей Данте. Ты бы лучше книгу о вкусной и здоровой пище выучила бы наизусть. Чистилище, блядь. Добро пожаловать в настоящую жизнь, ваше высочество городская мамзель, у нас тут нравы простые, уж не серчайте. Чистилище, ну-ну… Буду твоим личным дьяволом, уговорила.

– Из тебя и бес-то так себе, – Анна усмехнулась, – только и можешь, что баб плеткой лупить. Флагеллант хуев.

– Доконала, блядь, – пожаловался Кот. – Дождешься.

Большой отодвинулся в сторону, приоткрыв ногой дверь шире.

Первым, в обнимку с рюкзаком, влетел тот самый, кинельский, молодой и борзый. Сейчас выглядел он паршивенько, никак не тянув на хотя бы какой-то там гонор. Да и сложно оно, натюрлих, если весь в грязи, аки свинья. Оно понятно, рюкзаки висели на нем спереди и сзади. Передний оказался примотан к рукам парняги, вытянутым вперед и ободранным в мясо. Вот он и катался, видно, как колобок, спотыкаясь и падая.

Правое ухо отсутствовало, кровища, смываемая на улице дождем, сейчас ожила, потекла вниз гуще и радостнее. Дышал парняга жадно, временами захлебываясь, и совершенно непонимающе смотрел перед собой.

– Эк его раскондратило-то, – покачал головой Кот, – прямо жалость до печенок пробирает. Второй?

Вопрос ушел в сторону Филина. Тот пожал плечами, показал на правую ногу, мол, сломана и провел рукой по горлу. Йа, тут все ясно, мужичонка упал и сломал какую-то косточку. Возможно, и косточка-то была не самая важная, и можно того было притащить сюда, оставить, вдруг дождался бы кого в обратную сторону и выжил, да… Только наказать-то следовало, за бегство и воровство. Кинельского-то, Хаунд был уверен на сто процентов, убивать Кот не станет, кто за него груз попрет-то? А наука с убитым уже пошла впрок. Вон, сидят, зыркают по сторонам, друг на друга, трясутся и едва уловимо шепчутся.

– Так… харэ трепаться! – рявкнул Кот. – Рассказывай, дружище, как ты дошел до жизни такой, раз решил обуть нас с братвой. Покайся, глядишь, скидка выйдет.

Дорога штука справедливая, но и жестокая. Караванщик, убив покалеченного, был в своем праве. У них украли ни много ни мало, а два баула с товаром. Оставь переломанного Филин там, где догнал, было бы хуже. Подыхать в пасти местного зверья, а такое-то быстро бы отыскало беспомощного человечка, куда страшнее. Можно сказать, что молчаливый следопыт оказал благое дело.

Ну, если мерять моралью две тыщи тридцать пятого года, а не общечеловеческой.

– Я не хотел, бес попутал, – кинельский зачастил, рухнув на колени и набок, – мне кранты везде, а с тобой идти, так расклад неизвестный. То ли пан, то ли пропал, то ли чего хуже. Я ж жратвовозку не видел ни разу, испугался.

– В штаны же не наделал, не? – Кот удивленно смотрел на него. – Мы ж почуяли б… Кость, ты рядом с ним сидел, он не гадил?

Костя мотнул головой.

– Вот, а я о чем? Раз не опростался с испугу, так, считай, все в порядке было. – Кот шмыгнул. – Ты, братишка, неужто считал, что справишься? Думал, в Георгиевку вернуться и там зашкериться, отсидеться и наш товар толкнуть? Купить назад теплое местечко в Кинеле?

Парняга замотал головой.

– Тебя ж Сашкой кличут?

– Да.

– Хорошо.

Что хорошего было в имени и его применении к ситуации, никто не понял. А Хаунд и не пытался, уловив в поте Кота уже знакомую нотку каких-то забушевавших гормонов. Того явно корежило внутри, разрывало от желания забить этого мудака до смерти или чего хуже. Например, засунуть в очаг, разгоревшийся и полыхавший уже очень люто. И… да ладно?!

– Ухо тебе Филин отрезал?

– Да.

– Лады… считай, легко отделался. – Кот хитро улыбнулся. – Да не ссы, братишка, с кем не случается. Верно говорю, Кость?

Костя кивнул. Но как-то очень неуверенно. Кот встал, махнул рукой Сашке, подзывая к себе. Приобнял, когда тот подошел.

– Ты, Саша, конечно, поступил как форменная гнида, это верно. Спер наш товар, подбил носильщика бежать, мы его потеряли. Это, Саша, натуральный косяк. В другое время ты бы у меня сейчас визжал как поросенок, когда я твои кишки выпустил бы и вон в той жаровне заживо бы запек. Понимаешь?

Тот кивал и кивал, вроде бы все такой же испуганный, но потихоньку приходящий в себя. Вот хитрая скотина человек, натюрлих… Чуть не помер, а уже начинает хорохориться. Даже на товарищей по походу, вольных, смотрит, думая, что не заметно, прямо кум королю.

Хаунд нехорошо прищурился, все еще ощущая тонкий злой запах Кота. Не проходящий, а становящийся сильнее. Мешаясь с тем, в который не верилось. Да и Костя хмурится, видно, понимает – дело-то идет куда-то не в ту сторону, не верит вожаку, знакомому куда как хорошо.

А этот все расслабляется да успокаивается… идиот. Ну, рожоного ума нет, так никакого не даешь. Как еще Кот умудряется выживать и работать по Дороге, коли у него, за сутки похода, уже два трупа и третий явно на подходе. Или не ошибся Хаунд, понимая, что трезвый расчет с логикой должны перебить дерганые расхлябанные нервы Кота?

И…

Ошибся.

Нож скакнул в ладонь Кота почти сам собой. Порхнул дальше, впившись в тело Сашки, узкий, короткий и обоюдоострый. Таким небось даже бриться можно. И снова, опять, еще, втыкаясь и втыкаясь в шею, живот, пах, под ребра…

– Ты кого, падла… – удар, снова удар, – кого… сука… хотел уделать?!

Сашка с Кинеля хрипел, плевался темно-красной пеной, брызгал блестящими каплями кровавой слюны. Кот бил, скрипел сталью по ребрам, пластал уже почти умершего вора-неудачника, вгоняя нож в тело раз за разом.

– Кот! – Костя поморщился, глядя на творящееся.

Хаунд глядел на летящую кровь, брызжущую такими яркими струйками, смотрел и пытался понять главное – что их всех связывает так сильно, если съехавший с катушек вожак позволяет себе убить носильщика, такого нужного дальше? Да еще на глазах вольнонаемных, вряд ли сумеющих такое забыть? Да еще и когда старший нар…

– Фу-у-у! – Кот выпрямился, отхаркался, дышал часто и глубоко, улыбался. – Не удержался, Кость, ты уж прости. Ничего, дотащат как-нибудь. Разберемся.

Он двинулся к сидящим у стенки. Девчонка-двойняшка с всхлипом втянула воздух, пытаясь вжаться в металл спиной. Кот хмыкнул, положил ладонь на ее голову, смяв золотистые волосы в кулаке. Та пискнула, а караванщик вдруг начал ее гладить.

– Ты хорошая девочка, тебе переживать не стоит. Не бойся.

Хаунд, втянув потихоньку воздух, чуть расслабился. Адреналин и остальное дерьмо в крови Кота явно успокаивались. Не ушли в никуда, растворившись внутри артерий с венами, переработанные печенью с почками, но потихоньку приходили в норму. Дас гут, йа. А то он уже собирался попробовать сломать Косте шею и, прикрывшись им от очередей Большого, начать воевать. Шансы Хаунд расценивал где-то сорок к шестидесяти, а такой расклад, учитывая калибр и емкость ПК, все равно что полный ноль.

Золотистая солома волос девчушки покрывалась размазанной ладонью Кота красноватой ржавчиной.

– Как хорошо то… – Караванщик почти ласково коснулся ее щеки. – Мне нравится, ты меня успокаиваешь. Не бойся, я его просто наказал.

– Бред какой-то. – Анна, монотонно качающаяся взад-вперед, обхватив колени, смотрела на валяющееся тело. – У тебя с головой не в порядке.

– Ротик закрой, умничка. – Кот вытер ладони об плечи девчонки и зевнул. – То ты в чистилище, то меня бесом называешь, то заявляешь обо мне, как о дебиле. Не слишком нагло?

Хаунд положил руку на плечо Анны. Сжал, молча прося помолчать. Да, творилось странное, ненужное и дикое. Никакой логике и расчету сделанное Котом не поддавалось. Филин убил покалеченного из-за нескольких причин, и все они, жестокие и не особо справедливо-человечные, все же понятны. Только причину Хаунд уже понял, нос не обманешь.

– Вытащите его отсюда и бросьте в лес. – Кот пнул убитого. – Сипа, ты на контроле. Этих-то не упустишь?

Нести тело выпало наемным, смотревшим на караванщиков с лютой злостью. В дождь вышли трое, и мало ли, вернуться вполне мог бы один. Довести человека на самом деле легко. А спорить с Сипой, вооружившимся на конвой пистолетом, даже не спорить, а пытаться напасть – глупо. Смог бы сам Хаунд? Смог, даже сейчас. Одной левой уделал бы ублюдка. Только его-то никуда и не отправляли, оставив как есть.

Беда выхолостила многое, и мораль с чувствами в первую очередь. Да, только что убили человека. Пусть неизвестного, даже успевшего напакостить по-крупному, да целых два раза, все верно. Но переживать о его судьбе никто не стал. Такая вот дрянная правда жизни здесь и сейчас. Тем более со стороны очага весьма неплохо потянуло разваренной крупой и даже салом. Кашу девки варили пшеничную, самую настоящую сечку, с крупными кусками нарезанного свиного жира, засоленного в крутую.

Котелки рабам караванщики раздали вместе с грузом. Старые, все в царапинах по защитной краске, вышкребанные изнутри ложками до блеска. Сами ложки, смех прямо, оказались деревянными. Все верно, на рабочую купленную скотину заводить все более редкие приборы из металла – тупо ненужная роскошь. И липовыми поедят, благо бить дерево на чурки-баклуши и резать из тех ложки, вилки и лопатки для жарки научились заново очень быстро.

Сипа с похоронной командой обернулись быстро. Мокрые, в грязи по колено, зашли, недовольно отдуваясь. Им все же пришлось рыть землю, штыки складных лопаток темнели налипшим суглинком.

– Засыпали? – поинтересовался медленно жующий Кот.

– Да. – Сипа хотел шагнуть за едой, но его остановил Большой, вручив пулемет и отправившись жрать. – Не, ну чего такое?!

– Проштрафился ты, друг! – Кот поднял ложку как скипетр, покрутил ей в воздухе. – Изволь отвечать.

– Да ну, Кот, ты чего!

– Охренеть! – Вожак покачал головой. – Ты в глаза, что ли, ебался, когда они у тебя из-под носа ушли? Две головы потеряли, два рюкзака теперь распределить надо как-то, а у нас уже один раскидан был. Время, время уходит, Сипа. Тебе же этих вот потом подгонять, чтобы быстрее шли!

«Эти», стучавшие ложками и жадно глотающие горячее варево, косились, но молчали. По крыше все колотил дождь.

– Филин, как думаешь, на сколько? – Кот показал на потолок.

Разведчик отошел к входу, высунулся, поторчал снаружи не очень долго. Обернулся он с задумчивым и немного расстроенным лицом. Ткнул пальцем на пол и дрова:

– Спать нужно. До ночи зарядил.

– Точно? – Кот сморщился. – Вот прям на…

– Ты спросил, я ответил. – Филин кинув свой котелок мальчишке-двойняшке, отстегнул от рюкзака спальник. – Вымоешь дочиста. Я спать, поднимите, как сумерки начнутся. Большой, разбужу в четыре. Все, спокойной ночи.

С ним не спорили, авторитет у Филина оказался потрясающий, йа. Так что следовало в очередной раз задуматься – почему же верховодит здесь истеричный и дерганый Кот со своими повадками маньяка, натюрлих. И начинающий наркоман. Тут Хаунд не ошибся.

Понять стоило по очень простой причине: скоро Хаунду придется столкнуться с ним лицом к лицу. Если что-то пойдет не так, йа. Если выгорит намечающийся план, то Кот помрет, как и положено, с ножом и дыркой от пули в спине. Так что…

Так что, либо с Котом такое случается недавно, из-за дури, и напарники, а они точно давно сработавшиеся, пока это терпят из-за незаурядных лидерских качеств. Либо есть подвох, и он кроется в связях вожака. Это только с виду кажется, что дело идущих по Дороге лихое и простое. Навьючился и пошел, пришел, продал, взял что-то с собой и отправился восвояси. Так пусть дураки, думкопф, считают. Хаунд-то давно заметил не самые приятные, но вполне себе логичные вещи.

Мир вокруг менялся. Менялся стремительно, ломая тошнотворный сон, куда его погрузила Война. Его возвращали назад, разворачивая лицом к людям и привычному, пусть и подзабытому.

Два с половиной года назад, когда рухнул Рубеж, Самара ждала нашествия всех вокруг. Посты и укрепления стояли на всех развязках, а на окраинах выставляли секреты с дозорами. Только вот силы, способной поглотить остатки города, в округе не оказалось. Нашлись разномастные анклавы, промышляющие кто чем, сильные и слабые, нужные и бесполезные. И в конце концов, большие дяди с тетями сели за стол переговоров. Порешали, узаконили, договорились о многом, поделив сферы влияния и саму землю области. Ну, не считая рейдеров вокруг бывшего миллионника. И мутантов на выселках. Но это уж как водится.

Дорога между Самарой и Бугурусланом тоже перестала быть совсем дикой. Наполовину ее контролировал Кинель, вторую часть, пусть и несколько жадно-глупо, пытался прибрать город Похвистнево. Там вроде как ребятки жили схожие с железнодорожниками, совсем не дураки, пусть и не такие крутые.

Слышал Хаунд и о странном нападении каких-то крутых спецов на Кротовку, светившую ему завтра. Как раз два года назад, такой же осенью, отряд суровых и деревянных по самое не балуй военных со стороны Оренбуржья взял станцию себе. Потом пришли еще такие же, но не настолько крутые. Их-то Кинель и выбил, вернув себе станцию и установив на лакомом куске железки дополнительные посты с гарнизоном.

Там, где все поделено, всегда отыщутся любители нагреться на чужом. Караванщики, как не ходи они только им известными тропами, все равно попадаются. Рано или поздно, но находят всех. Здесь же не тайга, не ледяные северные торосы, не горы. Раз так, то дело, скорее всего, именно в таком случае.

Кот у караванщиков как мандат для прохода повсюду. А уж почему так вышло – дело другое.

– Э, жрите быстрее и за дровами, – Костя, отдав посуду тому же пацаненку, что и Филин, встал, – мне вас уговаривать, что ли, нужно?

Топоры и двуручная пила лежали у поленницы. Законы дороги люди, покупавшие других людей, блюли строго. Спалил кем-то приготовленное топливо? Изволь оставить после себя столько же. А то, мало ли, натюрлих, в следующий раз приведется оказаться без такого счастья. Зимой, в пургу и спустившуюся морозную аномалию, промерзнув до костей и лишь позванивая мудями, когда на тебя наткнутся другие ходоки.

За дровами с мужиками-рабами и Ершом ушли Кот и Костя. Вожак не пренебрегал обязанностями, когда оказывался в пути. Жаль, что не особо воспользуешься моментом. Хаунд, уже все прикинув, вполне себе разложил весьма интересный пасьянс.

Был бы тут Ерш, Пес просто попросил бы отпустить до ветру, зайдя за угол заправки. Наверняка оказался бы не один, и тут бы смог добраться до Большого, а там, глядишь, уделал бы его одной рукой, взяв неожиданностью. Но оставался Сипа, и тут помог бы только Ерш. На Анну рассчитывать не выходило, та «спеклась».

Кровища, сейчас затираемая одной из безымянных девок, сломала умную и сильную вроде бы бабу сразу. Жестокостью и звериной яростью Кота, резавшего вора у всех на глазах. Хаунд уже тогда это понял, следя за лицом и глазами Анны. Понимать ее ему не хотелось. Испугалась до усрачки, пробрало до трясущегося от страха позвоночника? Да и ладно, она ему никто, не утешать же теперь.

Досадно, все верно. Почему-то казалось, что та ему сможет помочь. Отвлечь чем-то в нужный момент сторожа, если не попытаться прибить. Погибла бы? Наверняка, но в таких делах без смертей никак.

А теперь – все, абзац, натюрлих. Сидит, смотрит перед собой, что-то там шепчет. Молится, наверное. Или чего еще такое же, если не свихнулась от увиденного.

– Сипа! – Большой, вернувшийся следить за ходоками, свободными и не совсем, кашлянул. – Поел – проследи, чтобы все отлили и потом разобрались спать правильно.

Вот он тебе и шанс, сам прыгающий в руки… Хаунд скрипнул зубами и уставился в пол. Ничего, он подождет следующего. А пока… займется собой. От нужды и до руки, давно требующей новой перевязки. Умыться бы еще не помешало.

«Правильно» укладываться оказалось вполне понятным порядком, когда ходоки укладывались «вальтом», ноги у головы соседа и наоборот. Таким макаром, если вдруг все разом решатся на бунт, не особо выйдет всем да разом вскочить и броситься. Кому развернутся, кому отпихнуть чей-то говнодав с руки. В аккурат для одной хорошей очереди.

Ерш и остальные вернулись нескоро, злые и мокрые с ног до головы. Притащили пару больших спиленных деревьев и кучу хвороста. Пилить выпало по очереди двойняшкам и оставшимся в живых вольным. Те матюгались, но не спорили, взвизгивая пилой и пинками откатывая кругляши под колун того же Ерша.

Так и вышло, что жрать ему остался совсем остывший бурый кисель с остатками сала.

– Ну и говно, – сплюнул он, проглотив ложку, – от одного вкуса сдохнуть можно.

– Ешь. – Хаунд прислонив голову к неполному рюкзаку, сам мотал бинт на руку.

Пальцы подживали. Как он не нюхал, поднося пеньки к носу, ничего плохого не учуял. Гнили не было, метод той доброй лекарки помог. Странное оказалось дело – смотреть на руку, вроде как свою и, одновременно, кажущуюся чужой. Шевелил обрубками, совсем крошечным мизинца и где-то полсантиметром оставшегося от безымянного.

Да и смотрел только правым глазом. Левый, выпутанный из насквозь промокшей повязки, затек полностью. И вот он-то Хаунду не нравился. Хорошо, Коту не довелось поймать на себе взгляд Пса, несколько раз провожавший его совершенно недвусмысленно.

Хотя караванный вожак как чувствовал, останавливался и явно осматривал свое стадо, искал в нем источник ненависти, которая цепкой паутиной разрасталась вокруг. Натюрлих, было в нем что-то от настоящего кота, владеющего шестым, седьмым и еще какими-то чувствами. Пялься в рыжую от сполохов полутьму, ищи, не найдешь. Вообще, Кот совершил много ошибок за последние двое суток. Но главная, купленная на невольничьем рынке, сейчас любовалась искалеченной конечностью и старалась не отсвечивать.

За ошибки всегда приходит расплата. Ему, Коту, его собственная не понравится.

Ерш принялся заматывать голову Хаунда. А тот слушал, ведь как все лягут спать, то больно не поговоришь. Тем более скоро должны будут будить Филина, а этому караванщику Хаунд совершенно не доверял. Больно уж серьезен, чуток и насторожен.

– Они хотят с рассветом идти в Кротовку.

Хаунд хмыкнул. Это и так понятно.