– Так я и не говорил, – удивился Хаунд, – а сколько тут градусов?

Граф последовал за Людовиком XVI, размышляя о том, что материальная, грубая сторона человека иногда лишает коронованную особу величия, в чем гордая Мария-Антуанетта неустанно упрекала своего супруга.

– Ну… – Скородед глотнул и задумчиво погонял во рту, побулькал, покатал на языке, медленно спуская в пищевод, поморщился и, чинно да не торопясь, занюхал собственной папахой. – Ошибся, это не бурбон, тот мягче.

– А я тебе чего говорю!

Глава 21. ГЛАВА, В КОТОРОЙ КОРОЛЬ ЗАНИМАЕТСЯ ГОСУДАРСТВЕННЫМИ ДЕЛАМИ

– Тут… чуть крепче чачи и меньше абсента, градусов так под пятьдесят семь-восемь.

Хотя король переехал в Тюильри всего две недели тому назад, оборудование двух комнат в его апартаментах было полностью закончено.

– Ошалеть! – Хаунд задумался перед третьим подходом, но соблазн вдруг оказался сильнее. – А ничего так заходит, да?

Это были его кузница и кабинет.

– Верно, стекломой нормальный… закусить надо бы. А то упадем, а у нас же бой вокруг, а с утра и не ели, на пустой-то желудок непорядок.

Позже, при обстоятельствах, которые окажут на судьбу несчастного короля меньшее влияние, нежели теперешние, мы еще пригласим читателя в королевскую кузницу; а сейчас давайте войдем в кабинет вслед за Шарни; он уже стоит перед письменным столом, за который только что уселся король.

Гуня оказался рядом, деловито и молча притащил несколько мешков, забитых, судя по запаху, картошкой. Скородед проводил его совершенно недоумевающим взглядом.

Стол завален картами, книгами по географии, английскими газетами и бумагами; среди них нетрудно различить те, что исписаны рукой Людовика XVI: у него мелкий почерк, король не оставляет свободного места ни сверху, ни снизу, ни на полях.

– Чего он, ты не в курсе?

Характер проявляется в мелочах: бережливый Людовик XVI не только не оставлял на листе бумаги свободного места, но под его рукой белый листок покрывался таким количеством букв, какое, казалось, он теоретически просто не мог вместить.

– Раненую принесет, – Хаунд глотнул еще, – мм-м, послевкусие появилось.

Шарни, около четырех лет проживший в непосредственной близости от обоих венценосных супругов, давным-давно привык к этим мелочам, и потому не замечал их, вот отчего он, не останавливаясь взглядом ни на чем в особенности, почтительно ожидал, когда король к нему обратится.

– Аппетит приходит во время еды, мой лохматый друг.

– А мы друзья?

Однако, придя в кабинет, король, несмотря на то, что он заранее заявил о своем доверии, испытывал, казалось, некоторое смущение перед тем, как приступить к делу.

– Ну, – Скородед задумался, – если мы не пытаемся друг друга уконтропупить, бухая вместо этого, да еще в только-только захваченном… не до конца захваченном эн-пэ, то друзья, верно?

Прежде всего, чтобы придать себе решимости, он отпер один из ящиков стола, а в ящике — потайное отделение, достал несколько запечатанных писем и положил их на стол, придавив сверху рукой.

– Логично, – согласился Хаунд, чувствуя, как нервы немного расслабились.

— Господин де Шарни! — заговорил он наконец. — Я заметил вот что…

Он замолчал и пристально взглянул на Шарни, терпеливо ожидавшего, когда король снова заговорит.

— В ночь С пятого на шестое октября, когда надо было выбирать между охраной королевы и короля, вы поручили ее величество своему брату, а сами остались при мне.

Чертово пойло из фляги мертвого кавалериста втекало внутрь огнем и растекалось по крови лавой. Неожиданно накрыло, идти никуда не хотелось и даже стало наплевать на всякие там задачи и остальное.

— Государь! — отвечал Шарни. — Я — глава семьи, а вы — глава государства, вот почему я счел себя вправе умереть рядом с вами.

Да и прав оказался сотник – на голодный желудок такое хлебать – не встанешь потом, йа. Вот как сейчас, например.

— Это внушило мне мысль, — продолжал Людовик XVI, — что если когда-нибудь мне доведется искать человека для выполнения тайного, трудного и опасного поручения, я могу доверить его вам, как верному французу и как сердечному другу.

Гуня, недовольно ворча, приволок свою спасенную, женщину лет тридцати, закутанную с правой стороны в почти чистые бинты. Разложил расчехранный осколками матрац, пристроил ее сверху. На Хаунда и Скородеда уставился карий блестящий глаз.

— Государь! — вскричал Шарни. — Как бы высоко ни возносил меня король, я не настолько самонадеян, чтобы полагать себя чем-то большим, кроме как верным и признательным подданным.

– Мадам! – Скородед отсалютовал флягой. – Ваше здоровье!

— Господин де Шарни! Вы занимаете высокое положение, несмотря на то, что вам всего тридцать шесть лет; вы стараетесь осмыслить каждое из происшедших с нами событий и о каждом сделать свое заключение… Господин де Шарни, что вы думаете о моем положении? Что бы вы могли предложить для его улучшения, если бы вы были премьер-министром ?

Глаз не моргал.

— Государь! — скорее нерешительно, нежели смущенно отвечал Шарни. — Я — солдат... морской офицер… Эти сложные политические вопросы недоступны моему пониманию.

– Мадемуазель?

– Дайте выпить.

— Граф! — молвил король, протягивая Шарни руку с достоинством, будто только сейчас до конца осознанным им самим. — Вы — человек. А другой человек, считающий вас своим другом, обращается к вам просто, искренне, доверяясь вашему светлому уму, честному и преданному сердцу, и просит вас поставить себя на его место.

– Люблю женщин за конкретику, – поделился Скородед, – когда она есть. Захотела выпить, не стала мяться и попросила. Закусить нечем, а у нас тут, скажу вам, то еще пойло.

— Государь! — отвечал Шарни. — В менее серьезных обстоятельствах королева уже оказала мне однажды честь, которую в настоящую минуту оказывает мне король, спрашивая моего мнения; это было в день взятия Бастилии; королева намеревалась выдвинуть против ста тысяч, вооруженных парижан, катившихся, будто ощетинившаяся железом и пышущая огнем гидра, по улицам Сент-Антуанского предместья, всего восемь или десять тысяч наемных солдат. Если бы королева не так хорошо меня знала, если бы она не видела всей моей почтительности и преданности, мой ответ мог бы поссорить меня с ней… Увы, государь, сегодня я боюсь, что, искренне отвечая на вопрос короля, я могу обидеть ваше величество.

– Наплевать, дайте.

— Что же вы ответили королеве, граф?

Хаунд протянул флягу. Та приложилась, глотнула, замерла… Но не выплюнула и даже не закашлялась. Передала емкость обратно и зажала лицо ладонью, чуть позже вытерев набежавшие слезы.

— Что вы, ваше величество, недостаточно сильны, чтобы войти в Париж победителем, и потому должны войти как отец народа.

– А я предупреждал.

— Ну так что же, граф! — отвечал Людовик XVI. — Разве я не последовал этому совету?

– Я пошел дальше. – Гуня зарядил свой карабин на полную обойму. – Вы тут аккуратнее, мало ли.

— Совершенно верно, государь, вы ему последовали — Теперь остается узнать, правильно ли я сделал, что последовал ему, потому что на сей раз... скажите сами, вошел я сюда как король или как пленник?

— Государь! Позволено ли мне будет говорить со всею откровенностью? — спросил Шарни.

– Точно. – Скородед хмыкнул и копаться в небольшой сумке на боку. – Может, конины поджарим? Вон ее сколько.

— Говорите, граф; раз я спрашиваю вашего мнения, значит, собираюсь последовать вашему совету.

– Не, – Хаунд мотнул головой, – мне чего-то сейчас совсем не хочется лошадку кушать. Это же лошадка смотрела на меня, боялась.

— Государь! Я был против трапезы в Версале; я умолял королеву не ходить в ваше отсутствие в театр; я был в отчаянии, когда вы, ваше величество, попрали трехцветную кокарду, заменив ее черной, то есть австрийской кокардой.

– Эт да, лошадь лучше человека, – согласился сотник, – они не предают, не врут и всегда рядом, даже если какой дурак за своей не следит. Так о чем мы там с тобой говорили? Чем ты занимаешься в городе?

— Вы полагаете, господин де Шарни, что это послужило действительной причиной событий пятого и шестого октября?

– Нет. О дружбе. Что мы с тобой друзья.

– Верно, так оно и есть, ни дна мне, ни покрышки. А в городе что?

— Нет, государь, однако это было поводом. Государь! Вы справедливо относитесь к своему народу, верно? Народ добр, он вас любит, народ поддерживает королевскую власть; однако народ страдает, народ голодает, народ мерзнет; он окружен дурными советчиками, толкающими его против вас; народ идет, опрокидывает все на своем пути, потому что и сам еще не знает своих сил; стоит его однажды выпустить из рук, как он, подобно наводнению или пожару, затопляет все вокруг или сжигает дотла — Предположим, граф, — и это вполне естественно, — что я не хочу ни утонуть, ни сгореть; что же мне следует предпринять?

– Мрак, жупел и глубины пучин Ада, что же еще. – Хаунд хмыкнул и приложился снова. – Общий царящий обман, предательство ближнего ради выгоды, подставы, шлюхи с триппером, паленая водка, грязь, суета и насрано по углам. Будто когда иначе было.

— Государь! Не следует давать повода к тому, чтобы начались наводнение или пожар… Впрочем, прошу прощения, — спохватился Шарни, — я забываю, что даже по приказанию короля .

– Ну… – Скородед явно вспоминал прошлое. – В чем-то верно. Даже жаль, думал, чего поменялось и стало хорошо.

— Вы хотите сказать — по просьбе… Продолжайте, граф, продолжайте: король просит вас.

– Безумие какое-то. – Женщина чуть заметно дрожала. – Дайте еще, вроде не так больно.

— Итак, государь, вы видели парижан, так долго живших без короля и королевы и возжаждавших на них посмотреть; вы видели, каким страшным, угрожающим, сметающим все на своем пути был народ в Версале, вернее, таким он вам показался, потому что в Версале был не народ! Вы видели народ в Тюильри, когда, столпившись под двойным дворцовым балконом, он приветствовал вас, королеву, членов королевской семьи, пробирался в ваши покои в виде различных депутаций: депутаций рыночных торговок, депутаций ополченцев, депутаций представителей городских властей; все они стремились попасть в ваши апартаменты и перекинуться с вами словом; вы видели, как они толкались под окнами вашей столовой, а матери приказывали детишкам посылать через стекла воздушные поцелуи августейшим сотрапезникам!

– А пожалуйста, – как-то хитро протянул сотник, – пей, жалко, что ли чачи этой. Вон, у седла еще есть, точно вам говорю.

— Я все это видел, этим и объясняется моя нерешительность. Я хочу понять, какой же народ настоящий: тот, что поджигает и убивает, или тот, который приветствует и возвеличивает?

– Бред, – женщина глотнула, – дичь и сумасшествие.

— Конечно, последний, государь! Доверьтесь ему, и он защитит вас от того, кто поджигает и убивает.

И расплакалась.

— Граф! Вы с разницей в два часа слово в слово повторяете то, что уже сказал мне нынче утром доктор Жильбер.

– Обожаю женщин за постоянство в плане удивления и поразительных открытий глубин их психики. – Скородед хмыкнул, забирая флягу. – Грамотная, ишь чо, слова всякие умные знает. А по виду девчонка девчонкой.

— Ах, государь! Почему же, узнав мнение столь серьезного, ученого, важного господина, каковым является господин доктор, вы соблаговолили справиться о моей точке зрения? Ведь я — всего-навсего скромный офицер.

– Мне тридцать два.

– Я и говорю – мелкая ты, как есть. Ну, не в первом классе училась тогда… Что именно бред то?

— Я могу объяснить вам это, господин де Шарни, — отвечал Людовик XVI. — Вы с доктором совершенно непохожи. Вы преданы королю, а доктор Жильбер — лишь королевской власти.

– Вот это все. – Она мотнула белым кочаном головы. – Вся эта хренотень вокруг. Сижу с вами, сволочи, пью дрянь какую-то, слушаю вашу чушь, алкаши чертовы. А наших там…

Она всхлипнула.

— Я не совсем вас понимаю, государь.

— Я полагаю, что ради спасения королевской власти, то есть принципа, он не остановится перед тем, чтобы покинуть короля, то есть живого человека.

— В таком случае вы, ваше величество, правы, мы действительно по-разному смотрим на вещи: вы, государь, олицетворяете для меня и короля и королевскую власть, и я прошу вас располагать мною.

– Ну, блядь, ты как первый раз замужем, честное слово, – Скородед сплюнул и потянулся к портсигару почившего Морозова, – дело житейское, вокруг нас с тобой не цивилизация с ее благами, правами и обязанностями, в конце концов. Можно подумать, окажись мы на вашем месте, то твое командование нас бы пряниками потчевало, вприкуску с чаем да медком.

— Прежде всего мне хотелось бы услышать от вас, господин де Шарни, к кому вы обратились бы в переживаемую нами минуту затишья перед новой бурей, чтобы стереть следы бури минувшей и чтобы предотвратить грядущее несчастье.

– Они бы стреляли меньше насмерть, собрали бы раненых потом, вылечили и продали. Лишняя прибыль или рабочая сила для строительства нового мира штука нужная, – протянул Хаунд, – на хрена им было бы всех нас убивать?

— Если бы я имел честь и несчастье быть королем, государь, я вспомнил бы крики, раздававшиеся вокруг кареты по дороге из Версаля, и протянул бы правую руку господину де Лафайету, а левую — господину де Мирабо.

– Так и мы всех не собираемся кончать, вы чо! – возмутился сотник. – Чего ты нас за людоедов держишь-то, рожа бородатая?

— Граф! — с живостью воскликнул король — Как вы можете так говорить, испытывая ненависть к одному и презирая другого?

– Вы, смотрю, обо мне забыли! – Женщина выпрямилась, охнула и вернулась назад, в сжавшееся дрожащее нечто вместо девы-воительницы.

– Не, забывать мы не станем, да и забивать тоже. – Скородед поковырялся в сумках-чувалах у седла, радостно хекнул, доставая круг жареной колбасы в кишке. – Глянь, братишка, чо нашел! Стоило копнуть… А, да, наша прекрасная собеседница… Мы с Псом, мадам, к слову, настоящие кавалеры, судя по всему.

— Государь! Речь идет не о моих чувствах, а о спасении короля и будущем королевства.

– Почему по всему? – Хаунд взял колбасу и меланхолично откусил кусок.

— То же самое сказал мне и доктор Жильбер, — пробормотал король, будто разговаривая сам с собой.

– Были бы мы невоспитанные жлобы-анархисты, садюги и мародеры, плюнули бы на все эти бинты и оприходовали бы эту красавицу. Она вон какая, сдобная да выпуклая где надо. И это несмотря на хренов тридцать пятый год на дворе, разруху, местами голод и даже людоедство. Вкусная, как свежая плюшка.

– Козлина!

— Государь, я рад, что мое мнение совпадает с мнением человека столь известного, как доктор Жильбер, — отвечал Шарни.

– Спорный вопрос.

– Надо за Морозова выпить. – Хаунд отсалютовал флягой погибшему конному, глотнул. – Ух… молодец он.

— Так вы полагаете, дорогой граф, что союз этих двух людей мог бы привести ко всеобщему спокойствию и безопасности короля?

– Может, я сплю и мне все снится? – на всякий случай спросила женщина. – Дурь же какая-то… Станция горит, все горит, кровищей залито, порохом провоняло, я в бинтах наполовину и сижу, квашу с теми, кто наших убивает.

– Опять двадцать пять, – явно расстроился Скородед, – и чего? Хватит ныть-то. Ты, вообще, кто?

— С Божьей помощью, государь, я положился бы на союз этих двух людей.

– Фельдшер. Нина я.

— Однако если я положусь на этот союз, если я дам согласие на этот пакт, но, несмотря на мое и, возможно, их собственное желание, министерская интрига, которая должна их объединить, провалится, что тогда мне, по-вашему, делать?

– Очн хршо! – обрадовался Скородед и качнулся так сильно, что Хаунду пришлось его поддерживать. – Фершл нам нужн. Моррррзв помер.

— Я думаю, что когда король испробует все средства, данные ему судьбой, когда он исполнит все обязательств?, накладываемые на него положением, тогда настанет время подумать о безопасности короля и его семьи.

– Чейт с ним? – удивилась фельдшер Нина. – Крепкий ж мужк…

— Так вы предложили бы мне бежать?

Хаунд прислушался сам к себе. Где-то глубоко внутри вовсю звенели приятные колокольчики и расцветала не иначе как сирень. Скородед вдруг на глазах превратился в настоящего красноармейца, в буденновке с синей звездой и лихими усами, а на голове Нины сам собой вырос кокошник.

— Я предложил бы вашему величеству удалиться вместе с теми из своих полков и подданных, на которых он считает себя вправе рассчитывать, в какой-нибудь укрепленный район вроде Меца, Нанси или Страсбурга.

– Ну-у-у… эт не бурбон.

Лицо короля расплылось в улыбке — Ага! — радостно воскликнул он — А кому из генералов, доказавших мне свою преданность, вы доверили бы опасною миссию, увезти или принять короля? Ответьте мне искренне, ведь вы знаете всех генералов!

– Я пнла… – протянула Нина. – А чта?

— Государь! — прошептал Шарни. — Это очень большая ответственность: руководить выбором короля… Государь, я признаюсь в собственном невежестве, слабости, бессилии… Государь, позвольте мне не отвечать.

– Хрень какая-то, – Хаунд помахал рукой перед глазами, наблюдая, как та размывается, двигаясь медленно-медленно, – на мухоморах, не иначе.

— Я вам помогу, граф, — молвил король — Выбор уже сделан К этому человеку я и хочу вас послать Вот уже готовое письмо, вам следует его передать. Таким образом, если вы назовете имя подходящего, по вашему мнению, человека, это не повлияет на мой выбор. Зато я узнаю имя еще одного верного слуги, у которого, несомненно, будет случай доказать свою преданность Итак, господин де Шарни, если бы вам пришлось поручить вашего короля чьей-либо смелости, преданности, находчивости, на кого пал бы ваш выбор?

Скородед спал. Самым обычным образом лежал прямо на дохлом жеребце и спал. Фельдшер Нина, посапывая, присоединилась к нему.

— Государь! — с минуту подумав, отвечал Шарни — Готов поклясться вашему величеству, что я выбрал бы этого человека не потому, что меня связывают с ним дружеские и даже, я бы сказал, почти родственные отношения, но потому, что он известен всей армии своей преданностью королю; будучи командующим войсками на Антильских островах во время войны с Америкой, он бесстрашно охранял наши владения от посягательств неприятеля и даже отбил у него несколько островов; с тех пор ему поручались весьма ответственные посты, а в настоящее время он, если не ошибаюсь, является военным комендантом Меца. Я имею в виду маркиза де Буйе, государь. Будь я отцом, я не побоялся бы доверить ему своего сына; будучи сыном, я доверил бы ему своего отца; будучи верноподданным, я доверил бы ему моего короля!

Хаунд, рассматривая собственные пальцы левой руки, любовался огоньками, перекатывающимися по ним зеленовато-салатовыми брызгами. На душе снова стало неспокойно, но ему это все казалось неважным.

– Етическая ты сила… – рядом цокнули копыта. – Что с ними?

Несмотря на то, что внешне Людовик XVI оставался, как правило, невозмутим, на сей раз он с заметным беспокойством слушал графа; по мере того, как он угадывал, кого имел в виду Шарни, лицо его все более прояснялось. Когда граф произнес имя маркиза, король не сдержался и радостно вскрикнул.

Атилла, неожиданно оседлавшая не коня, а единорога и нарядившаяся в розовое платье с оборками, тревожно рассматривала своего отрубившегося бойца с новым союзником, пускавшим слюни и идиотски улыбающимся. На тетку, замотанную как мумия, внимания она не обратила.

– Оставь мужиков без присмотра на час, обязательно нажрутся, – сплюнула атаманша, – врача сюда.

— Вы только взгляните, граф, кому адресовано это письмо, — сказал он. — Должно быть, само Провидение внушило мне мысль обратиться к вам!



Шарни принял письмо из рук короля и прочитал на конверте:

Дорога ярости 9

«Господину Франсуа-Клоду-Амуру, маркизу де Буйе, командующему военным гарнизоном в Меце».

Спарка, явно оборудованная хитрым механическим отсекателем залпов, не дающим разнести в клочья носовой винт автожира, полыхнула выстрелами. Зуб чуть не присел, вполне явно опасаясь за свою жизнь. Калибр там семь шестьдесят два, два пулеметных ствола били слаженно, зацепят, поминай как звали.

Слезы радости и гордости навернулись на глаза Шарни.

Но стрелок-механ-грузчик, к огромной радости Зуба, и не думал исправляться. Пули шли куда угодно вокруг, кроме самой цели. Одна, правда, злобно вжикнув, прошлась почти по макушке. Зуб сплюнул, вскидывая штуцер и прицеливаясь. Попасть нужно точно, иначе потом все начнется сначала: петля, заход, стрельба и все такое. Горючки крылатым падлам явно хватало.

— Государь! — вскричал он. — После этого я могу сказать вам только одно: я готов умереть за моего короля!

Главное при выстреле что? Главного тут есть очень многое. Дыхание, руки, стойка, оружие, тренировка и все такое. До Войны, говаривал Кулибин, стрельба входила в олимпийские виды спорта. Люди годами учились хорошо стрелять. После Войны хороших стрелков оказалось не особо много. Сейчас, спустя почти четверть века, стрелять приходилось хорошо. Патронов все чаще не хватало.

— А я, граф, скажу вам вот что: после того, что произошло, я не вправе иметь от вас тайн, потому что в час испытаний я вам и только вам, — слышите?

— доверю свою жизнь, жизнь королевы и моих детей. Выслушайте же, что мне предлагают и от чего я отказываюсь Шарни поклонился и приготовился слушать.

Это не учебные выстрелы, это сраный бой. Тут работают рефлексы, если было кому их вбить. Зубу повезло, последние полгода в него вбивал науку волосатый огромный хрен по имени Хаунд. Пригодились и наука, и сожженные дорогие патроны, отрабатываемые тучей мелких поручений.

Ему нужно пробить двигатель и, желательно, попасть в бак. Вряд ли те не защищены, но у них нет дико вращающегося винта. Одна пуля его не повредит, а вот винт ее легко отбросит в сторону. Ну…

— Уже не в первый раз, как вы понимаете, граф, мне и моим близким приходится задуматься о том, как осуществить план, сходный с тем, который мы сейчас обсуждаем В ночь с пятого на шестое октября я собирался устроить побег королеве; ее должны были отвезти в Рамбуйе в экипаже, а я догнал бы ее верхом. Оттуда мы без особого труда добрались бы до границы, потому что тогда нас не охраняли столь тщательно, как теперь. Этот план провалился, потому что королева не пожелала без меня ехать и меня также заставила поклясться в том, что я без нее никуда не уеду.

Две секунды, всего-навсего. Прицелиться, замереть, выдохнуть, выбрать спуск.

— Государь! Я присутствовал при том, как трогательно обменялись тогда клятвами король и королева, вернее муж и жена.

Штуцер грохнул, толкая в плечо. Автожир фыркнул, вздрогнул пришпоренной лошадью. Выбросил дым и немного искр, скрежетнул, чихнул, взвыл основным винтом.

— С тех пор господин де Бретейль начал со мной переговоры через посредничество графа д\'Инисдала, а на прошлой неделе я получил письмо от Солера.

Зуб, закрепляя успех, стрелял. Всаживал пулю за пулей – в брюхо, пролетевшее над головой, в хвост, в бок, еще, пытаясь добить. Автожир кашлял, чихал, но справлялся, пусть и покачиваясь как пьяный. И уходил вправо, оттягиваясь в сторону Курумоча и даже пытаясь набрать скорость. Назад, за такой вроде легкой добычей, людей в нем не тянуло.

Король замолчал. Граф по-прежнему не проронил ни звука.

Он даже вскинул руку им вслед, выставил средний палец и…

— Почему вы молчите, граф? — спросил король.

– В рот твое коромысло!

— Государь! — с поклоном отвечал Шарни. — Я знаю, что барон де Бретейль представляет интересы Австрии, и боюсь оскорбить вполне понятные симпатии короля к королеве, а также к императору Иосифу Второму, который приходится вам шурином.

Тот самый лед. То самое тонкое и крепко застывшее масло, чуть не выбросившее его с трассы. Откуда оно взялось? Да вон оттуда.

Король схватил Шарни за руку и, наклонившись к нему, доверительно зашептал:

Дебил ты, братец, списал удирающих летунов на свой счет, ага, держи карман шире. Думать надо головой, а не только жрать в нее и биться о приборную доску и логично рассуждать, да быстрее, прикидывая все возможные опасности. Прямо как сейчас.

— Можете этого не бояться, граф: я, как и вы, не люблю Австрию.

Лед осенью сам по себе не возьмется. Природа все больше проявляла свою милость к выжившим остаткам людишек, но порой спуску не давала. Даже хуже, если уж честно. Раз неоткуда взяться на трассе гладкой и скользкой блестящей доске от холмов и вниз, так смотри лучше.

Рука Шарни задрожала, так велико было его изумление.

Аномалии. Паскудные дрянные остатки Беды, не желавшие уходить порой даже сильнее, чем мутировавшие твари. Возникающие из пустоты, прячущиеся в укромных и не только углах, убивающие дико, страшно, непонятно.

— Граф! Граф! Когда столь значительное лицо, как вы, собирается пожертвовать собою ради другого человека, имеющего перед ним лишь то преимущество, что он — король, этот господин должен знать, кому он готов принести себя в жертву. Граф! Я уже сказал вам и готов повторить: я не люблю Австрию. Я не люблю Марию-Терезию, навязавшую нам Семилетнюю войну, в которой мы потеряли двести тысяч человек и двести миллионов семьсот тысяч квадратных миль в Америке; я не люблю ее за то, что она называла госпожу де Помпадур — шлюху! — своей кузиной; за то, что моего отца — святого! — она приказала отравить господину де Шуазелю; за то, что она пользуется своими дочерьми как дипломатическими агентами, за то, что через посредство эрцгерцогини Каролины она распоряжалась Неаполем, а через посредство эрцгерцогини Марии-Антуанетты она рассчитывала подчинить себе Францию.

Синее и голубое переливалось в той стороне, куда ему было нужно. Переливалось еще не очень сильно, хотя и имеющегося заряда хватило на сотворенное убойное чудо по дороге. И Зуб уже прекрасно понял главное.

— Государь, государь! — заметил Шарни. — Вы забываете, что я — посторонний, я — только слуга королю и королеве Французским.

Удрать он может только в сторону города. Но там, у башни, ему точно обрадуются до той степени, когда машину и его самого превратят в решето из всех стволов.

Шарни сделал ударение на слове «королева».

А еще, что вполне ожидаемо, фиг выйдет обогнать надвигающуюся хреновину. Мир вокруг себя стылый ультрамарин превращал в ледяной ад за доли секунды. Зуб о таком слышал, потому и узнал.

Морозники. Зимние Очи. Синяя смерть. В эпицентре, крутящемся в паре километров от него и машины, все уже превратилось в ледяные статуи с травяно-лиственными орнаментами. Эдакий парк замерзшей жизни посреди испуганно удравшей осени.

И ему… И ему надо срочно что-то придумать. Хотя – Зуб уже знал, что именно. Нечего стоять просто так, иначе звенеть ему не только застуженными в жесть бубенцами, а сосульками, растущими из недышащей носопырки.

Он спрыгнул, перекидывая штуцер за спину, и торопливо полез за инструментами. Включил печку, прогревая «ласточку» и забив на сгорающее топливо. Хрен с ним, справится, отыщет, пешком дойдет, если что. Тут недалеко, километров семьдесят, даже меньше.

— Я уже говорил вам, граф, — возразил король, — что вы — Друг, и я тем откровеннее могу с вами об этом поговорить, что мое предубеждение против королевы давно стерлось в моей памяти. Я не по своей воле получил в жены представительницу королевского дома, дважды враждебного Франции, как со стороны Австрии, так и со стороны Лотарингин. Я был недоволен, когда увидел, что к моему двору прибыл этот аббат де Вермон, мнимый наставник королевы, а на самом деле шпион Марии-Терезии, на которого я наталкивался по несколько раз в день, потому что у него было задание постоянно крутиться у меня под ногами, хотя я за девятнадцать лет не сказал с ним ни одного слова. Я вопреки своей воле был вынужден после десяти лет борьбы назначить господина де Бретейля дворецким в своем доме и мэром Парижа. Мне пришлось, так же не по своей воле, назначить первым министром архиепископа Тулузского, этого безбожника. И, наконец, сам того не желая, я выплатил Австрии миллионы, которые она собиралась выкачать из Голландии. А сегодня, сейчас, когда я говорю с вами, кто, унаследовав трон Марии-Терезии, дает советы и направляет королеву? Ее брат Иосиф Второй, который, к счастью, уже при смерти. Через кого он дает ей советы? Вы это знаете не хуже меня: через доверенных лиц все того же аббата Вермона, то есть через барона де Бретейля, а также через австрийского посланника Мерси д\'Аржанто. За спиною этого старика прячется другой старик: Кауниц, семидесятилетний министр столетней Австрии. Оба эти старых фата, вернее обе эти старые вдовушки, помыкают королевой Французской через посредство модистки мадмуазель Бертен и цирюльника Леонара, которых они оплачивают из собственного кармана. И куда они ведут королеву? Они склоняют ее к союзу с Австрией! А Австрия всегда грозила гибелью Франции, и как союзница, и как соперница. Кто вложил нож в руки Жаку Клеману? Кинжал — в руки Равальяку? А Дамьену? Австрия! Прежняя католическая набожная Австрия сегодня отрекается от Бога и уже наполовину прониклась философским духом благодаря Иосифу Второму. Австрия ведет себя неосмотрительно, потому что вот-вот повернет против себя собственную шпагу, то есть Венгрию. Австрия близорука, она позволяет обкрадывать себя бельгийским священникам, уже захватившим лучшую часть ее короны — Нидерланды; Австрия зависит от Европы, однако она поворачивается к ней спиной, хотя, казалось бы, должна была не сводить с нее глаз, и бросает в войну с турками, нашими союзниками, отборные войска, чем помогает России. Нет, нет и нет, господин де Шарни, я ненавижу Австрию и не могу ей доверять.

Зубило, кувалда, ключи, отдельно бутыль с отработанным маслом. Выход-то один: четко ограничить себя огнем. Раньше морозники лупили точечно, прокаляя холодом пятаки метров в сто радиусом. Сейчас разбрасывали, вроде как, вокруг себя лепестки, где по краям можно и выжить. На то и надежда. И на свои руки со спиной, инструменты и ржавые болты с гайками на вроде бы относительно живых покрышках фуры.

— Государь! Государь! — пробормотал Шарни. — Такое доверие мне лестно, однако опасно для того, кто его оказывает. Государь! Не пришлось бы вам однажды раскаяться в том, что вы мне открылись!

Залить каждое из четырех дальних колес отработкой, дать впитаться по резьбе. Накидать на ближние сухого перекати-поля, досок от бортов самой шаланды, запалить костер в сторонке. Поджечь ближние к девятке пары колес, отогнав «ласточку» на пару метров. Вернуться к дальним покрышкам.

— О, это меня не пугает, граф, и в доказательство своих слов я продолжаю.

Одну Зуб смог тупо скрутить, использовав гнутую полую трубку как рычаг, вставив в нее ключ. Но только одну, тут же подкатив ее к морде машины и подпалив. Пусть занимается. Успеет, повезет и не окажется в центре, выживет. Может, даже вспотеет, жара хватит и металл в нем расплавить… наверное.

— Государь! Вы приказали мне слушать — я слушаю.

Оставшиеся колеса пришлось срубать. Вернее, как пришлось? Вышло срубать, и когда вдруг ощутил начало онемения пальцев с носом, успел только одно. Его и подкатил к дальнему борту своего точила, поминутно оглядываясь на накатывающие сине-голубые всполохи в раскрывшихся на небе зенках.

— Это предложение о бегстве — не единственное. Вы знаете маркиза де Фавра, граф?

Покрышка занялась, а от первой и от полыхающих на фуре уже пер жар. Но только потеть не вышло. Зуб, еще раз кинув взгляд назад, оторопел. По самому носу тягача, скрипя и хрустя, разбегались бело-полупрозрачные цветы-узоры. Растекались пока еще медленно, но очень уверенно, такие же бежали по земле, превращая траву в бело-кристальную острую шипастую дрянь.

— Маркиза де Фавра, бывшего капитана Белзунского полка и бывшего командующего гвардейцами его высочества? Да, государь.

— Он самый, — подтвердил король, подчеркивая последнее звание маркиза, — бывший командующий гвардейцами его высочества. Что вы о нем думаете?

– Господи, пронеси! – Зуб перепрыгнул через капот, дернул дверку и обалдел, разглядывая нешелохнувшуюся сталь, уже расписанную морозным кружевом. – Да ну, елы-палы, ты серьезно?!

— Это — храбрый солдат, преданный дворянин; к несчастью, он разорился и потому стал суетлив, бросается в крайности, берется за осуществление необдуманных проектов; однако он — человек порядочный, государь; он готов умереть, не отступив ни на шаг, ни на что не жалуясь, лишь бы исполнить данное слово. Ваше величество! Вы могли бы положиться на его Помощь, однако, боюсь, было бы безрассудством поручать ему возглавить такую операцию.

И задрал голову к небу. Ну, правда, нельзя же так, ему же еще доделать надо, ну…

— Так ведь он и не возглавляет это дело, — с некоторой горечью заметил король — Во главе стоит его высочество… Его высочество добывает деньги, его высочество ведет подготовку, его высочество, жертвуя собой, останется здесь, когда я уеду, если, разумеется, я поеду с Фавра.

Дверь подалась, лениво и нехотя. Зуб запрыгнул внутрь, закрылся, потянул из рюкзака варежки из собачьей шерсти, купленные недавно на рынке. Эдди все смеялся над хозяйственностью Зуба, а сейчас ему даже не было стыдно. Да, как белка, да, так и есть. И чо? Зато руки хоть отогреются.

Шарни сделал нетерпеливое движение.

Он промерз на улице, но понял это только сейчас. Зубы колотились друг о друга, руки краснели малиновыми кусками и, нацепив варежки, Зуб принялся их растирать. Печка шуровала вовсю, но у него изо рта валил парок. Покрышки трещали, полыхая по сторонам от девятки, но жара Зуб совершенно не ощущал.

— Чем вы недовольны, граф? — продолжал король. — Это ведь уж не дело австрийской партии, за это берется партия принцев, эмигрантов, знати.

По лобовухе, ощутимо и звонко треская ею, плели свои хитрые петли ледяные цветы. Ну, не повезло, выходит, эпицентр где-то рядом.

— Прошу прощения, государь. Я уже говорил о том, что не ставлю под сомнение ни преданность, ни храбрость маркиза Де Фавра. Куда бы маркиз де Фавра ни взялся доставить ваше величество, он вас доставит или умрет, защищая вас в пути Но почему его высочество не едет с вашим величеством? Почему его высочество остается?

Фляга с вырвиглазным «шилом», дистиллированным и настоянным на каменно-твердых сухофруктах, лежала под креслом. Кулибин засунул, добрая душа. Зуб помнил, что в мороз пить нельзя. Но это нельзя пить в открытом поле или лесу, там не заметишь, как замерзаешь и помрешь. А ему-то что, он все равно скоро станет скульптурной композицией «Тупой мудозвон внутри промерзшей классики», вот и все.

— Из самопожертвования, как я вам уже сказал. Ну и, кроме того, возможно, на тот случай, если возникнет необходимость низложения короля и провозглашения регента, народу, уставшему от безуспешной погони за королем, не придется слишком далеко искать регента.

Хлебнул. Поморщился. Хлебнул еще, наблюдая за первым распустившимся зимнецветом на руле. Вот такие вот дела, чо…

— Государь! — вскричал Шарни. — Вы говорите мне ужасные вещи!

Когда его мягко и ласково накрыл собой черный непроглядный сон, Зуб так и не понял. Просто провалился в него и все. Там было не так сильно холодно. Наверное.

— Я вам говорю то, что знают все, дорогой граф, о чем вчера написал мне ваш брат: на последнем заседании Совета принцев в Турине стоял вопрос о моем низложении и о провозглашении регента; на том же Совете мой кузен, принц Конде, предложил двинуться на Лион, что бы ни произошло с королем . Вам должно быть ясно, что, будь мое положение еще более бедственным, я все равно не могу принять предложение Фавра, как не соглашусь на участие в нем господина де Бретейля; я отвергаю и Австрию, и принцев. Вот, дорогой граф, чего я не говорил никому, кроме вас; я говорю вам это затем, чтобы ни единая душа, даже королева — король подчеркнул последние слова, — случайно или намеренно не могла рассчитывать на вашу преданность, потому что никто не сможет оказать вам такого доверия, как я.

— Государь! Мое путешествие также должно оставаться для всех в тайне? — с почтительным поклоном спросил Шарни.

— Да нет, дорогой граф, не страшно, если кто-то будет знать, что вы едете; главное — чтобы никто не догадывался о цели вашей поездки — Должен ли я понимать так, что я вправе открыться только господину де Буйе?

Глава десятая. Старая разбитая дорога

— Да, одному господину де Буйе, да и то лишь когда вы убедитесь в его чувствах. Письмо, которое я передаю с вами для него, — не более чем просто рекомендательное письмо. Вы знаете мое положение, мои опасения, мои надежды лучше, чем моя супруга, лучше, чем мой министр Неккер, лучше, чем мой советник Жильбер. Действуйте по обстоятельствам, я вложил вам в руки веревку и ножницы: вы можете либо распутать, либо разрезать ее по своему усмотрению.

Король протянул графу незапечатанное письмо.

— Прочтите! — предложил он. Шарни взял письмо и прочел:

Идя вперед – не забывай оглядываться Песни Койота
«Дворец Тюильри, 20 октября сего года. Надеюсь, сударь, что вы по-прежнему довольны вашим местом командующего гарнизоном в Меце. Графу де Шарни, командующему моей охраной, поручено узнать, не желаете ли вы, чтобы я дал вам другое место. В таком случае я буду счастлив оказать вам услугу так же, как теперь рад возможности заверить вас в том глубоком уважении, какое я к вам питаю.

Хаунд выбрал идти по трассе по двум причинам: это удобно и на остатках асфальта, пока снова не зарядил дождь, следов останется меньше. А в хвост он почему-то свято верил, йа. Впереди ждали сумерки, хотелось добраться до города.

Людовик».

За спиной висел рюкзак, не особо большой, не особо плотный, зато новоприобретенный и свой, да еще без чужого товара с принуждением к носке. Также за плечами Пес решил пока оставить все свои добрые замыслы насчет Кота с его зверинцем. Время поджимало, в Самаре опять копилось чувство войны и готовилась разрядка. Передышка после переговоров в июне заканчивалась. И ему жуть как хотелось вернуться, принять участие в разделке трепыхающейся туши миллионника, совместив оное с местью. От нее Хаунд не отказывался ни на секунду. От настоящей мести, прожигающей насквозь даже сейчас.

— А теперь идите, господин де Шарни, — молвил король — Вы вольны давать господину де Буйе любые обещания, если в том будет необходимость. Помните только, что вам не следует связывать меня такими обязательствами, которые я буду не в силах выполнить.

Время остальным, вставшим в очередь поменьше, за исковерканную руку, за хлыст поперек морды, за тычки, за Шарика-Бобика-Мухтара и даже за злые взгляды, Хаунд отвел на «потом». Хотя, яволь, мысли все же крутились.

Он еще раз подал графу руку.

Атилла и Скородед снарядили в дорогу основательно, пусть чем смогли, тем и помогли. Вода, еда, теплые портянки, даже шапка, большой лисий малахай. Нож, топор, пусть и не чета пропавшему «Рихтеру». Револьвер, переделанный из травматического под боевые девять миллиметров. Не пропавший в Кинеле «галан», конечно, но сойдет.

Шарни в волнении коснулся ее губами и вышел из кабинета, оставив короля в уверенности — и это в самом Деле было так, — что он своим доверием завоевал сердце графа скорее, чем мог бы это сделать благодаря всем богатствам и милостям, которыми он располагал в дни своего всемогущества.

Ружье, двуствольный ТОЗ-вертикалку, Хаунд отдал Ершу. Тот увязался следом, а отказывать ему не хотелось. Не из-за доброты душевной, натюрлих, хрен там ночевал. Из практических соображений. У Отрадного была собственная река, Большой Кинель, сейчас бежавший где-то неподалеку. У крепости Кинель река протекала под железнодорожным мостом, Хаунд его не видел, но нос подсказал: речка немалая, вброд не перейдешь. После творящегося вокруг пиздеца, льющего с неба, так тем более. И хотя переходить ее не светило, чутье так и говорило: бери этого кренделя с собой. Пригодится.

Вот он и взял.

Ерш, довольный и светящийся, как пряжка где-то найденного ремня, начищенная до зеркального блеска, шел чуть сбоку. Ремешок оказался примечательным: настоящим кожано-матросским, с якорем и звездой. Где, как и почем водоплавающий выменял эту штуку, Пес даже не думал. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы в штанишки не сикалось, йа.

Глава 22. У КОРОЛЕВЫ

В себя Хаунд пришел ближе к утру. Лежал на каком-то матраце, в тепле и неге, ясен пень. Скородед мирно посапывал рядом же. К своему удивлению Хаунд рассмотрел даже перебинтованную тетку, оказавшуюся совершенно даже милой молодой женщиной. В той части лица, что осталось целым.

У двери, похрапывая с приоткрытым глазом, сидел вездесущий Гуня. Как можно спать таким макаром, Хаунд не понял, но боец пришел в себя, стоило Псу сесть.

Когда Шарни выходил от короля, сердце его было преисполнено чувствами самыми противоречивыми.

– А, живой, – констатировал факт Гуня. – Я забился, что сдохнешь к утрецу-то.

Наиболее сильное ощущение, всплывавшее на поверхность захлестнувших его беспорядочных мыслей, было чувство глубочайшей признательности к королю за оказанное ему безграничное доверие.

– Вот сука.

Это доверие обязывало его тем более свято исполнить свой долг, что совесть его была неспокойна при воспоминании о том, как он был виноват перед этим достойнейшим человеком, который в минуту опасности не побоялся опереться на Шарни, как на верного и преданного друга.

– Ну, а чо? – Тот пожал плечами. – Вы ж все даже поблевать успели, раза по три, чуть не захлебнулись. Трясло вас, параликов, зубьями скрежетали и даже под себя ходили.

Чем больше Шарни в глубине души раскаивался в своей вине перед королем, тем скорее он был готов пожертвовать ради него жизнью.

– Кто?

И чем более охватывало сердце графа чувство почтительной преданности, тем скорее отступало недостойное чувство, в котором он многие дни, месяцы, годы клялся королеве.

– Ну, ты вот не ходил, кстати, – кхекнул Гуня, – организма крепкая.

Шарни впервые испытал было неясную надежду, зародившуюся в минуту смертельной опасности, подобно цветку, распустившемуся над пропастью и источавшему аромат бездны: эта надежда и привела его к Андре Но, потеряв надежду, Шарни судорожно ухватился за представившуюся возможность уехать подальше от двора, где он страдал вдвойне: оттого, что был еще любим женщиной, которую он сам уже не любил, и в то же время его не успела полюбить — так он, во всяком случае, думал — женщина, к которой он сам с недавних пор питал это чувство.

– Точно. – Хаунд огляделся. – Есть пить?

Воспользовавшись тем, что вот уже несколько дней в его отношения с королевой закралась некоторая холодность, он направился в свою мансарду, решив сообщить ей о своем отъезде в письме, но у своей двери он застал Ожидавшего его Вебера.

– На!

Королева хотела с ним поговорить и желала немедленно его видеть.

Флягу Пес выглотал в три глотка. Потом встал и побрел искать сортир.

Он никак не мог уклониться от приглашения королевы. Желания коронованных особ равносильны приказаниям.

– По коридору и направо. Потом обратно иди до конца и налево. Атилла сказала – сразу к ней.

Шарни отдал некоторые распоряжения своему камердинеру, приказал приготовить карету и спустился вслед за молочным братом королевы.

Атаманша спала на диванчике, протертом сером и удобном. На стенах висели карты местности, карта путей, еще что-то. Внутрь его пустили без вопросов, заставив подождать самую малость. Само собой, что на страже сидел Зуфар, весь вооруженный, мрачный и вообще. С Хаундом здоровяк поздоровался по-свойски, даже позволил себя дружески ухмыльнутся.

Мария-Антуанетта находилась в расположении духа, совершенно противоположном Шарни; она поняла, что была слишком сурова с графом, и при воспоминании о проявленной им в Версале самоотверженности, при воспоминании о брате графа — а он все время стоял у нее перед глазами, — лежавшем в крови поперек коридора, загораживая собою вход в ее комнату, она почувствовала нечто вроде угрызения совести и призналась себе, что даже если предположить, что граф де Шарни проявил по отношению к ней только преданность, то и в этом случае он был достоин более щедрого вознаграждения.

– Там есть кипяток. Ща она тебя барменом заделает.

Но разве не вправе она была требовать от Шарни нечто большее, чем просто преданность?..

Так и вышло, стоило скрипнуть двери, одеяло зашевелилось.

Однако если вдуматься, так ли уж виноват был перед ней Шарни, как она полагала?

Рука Атиллы, вынырнув из-под него, ткнула в сторону горячей печки. Кипяток находился в чайнике, стоящем на конфорке. Рядом, на столике, обнаружились жестяная банка с кофейным порошком и ломаный кусковой сахар. Такой недавно начали топить со свеклы в Кинеле, отливая в неровные головки.

Горячего хотелось неимоверно. А вот жрать – ни за что.

Не следовало ли отнести на счет траура по поводу гибели брата некоторое равнодушие, появившееся в нем после возвращения из Версаля? Равнодушие это, возможно, было лишь внешним, и обеспокоенная любовница слишком поторопилась отречься от Шарни, когда предложила послать его в Турин с целью удалить от Андре, а он отказался. Ее первой мыслью, мыслью дурной, продиктованной ревностью, было предположение, что его отказ вызван зарождавшейся любовью графа к Андре, его желанием остаться с женой; и действительно: графиня уехала из Тюильри в семь часов вечера, а часа два спустя муж последовал за ней на улицу Кок-Эрон. Однако Шарни отсутствовал недолго: ровно в девять он вернулся во дворец. По возвращении он отказался от апартаментов, состоявших из трех комнат, приготовленных для него по приказу короля, и удовольствовался мансардой, предназначенной для его лакея.

– Вы идиоты. – Атилла повернулась на другой бок, оказавшись лицом к нему. Смотрела поверх цигейки воротника своей промасленной кожанки, наброшенной на одеяло, поблескивала глазами, даже спозаранок, вполне зло. – Ты-то ладно, что с тебя взять. Но Скородед, он-то как влип? Да это же Морозов, он с доктором терся всегда. Самогон гнали со всего, чего только можно, вечно шарили по морфию или еще чему. Я их и порола, и даже выгоняла, все равно потом назад принимать приходилось.

Сначала стечение всех этих обстоятельств заставило королеву страдать; но самое строгое расследование не могло бы уличить Шарни в том, что он покидал дворец не по служебным надобностям; очень скоро не только королеве, но и другим жителям дворца стало очевидно, что со времени своего возвращения в Париж Шарни почти не выходил из своей мансарды.

– Варум?

Было также отмечено, что с тех пор, как Андре уехала из дворца, она там больше не появлялась.

– Чего Варум? Я ее даже не помню, маленькая же была.

Значит, если Андре и Шарни виделись, то это продолжалось не более часа в тот самый день, когда граф отказался ехать в Турин.

– Почему, говорю? Понял, не дурак, у тебя в бан… отряде наркоту не приветствуют.

Правда, во все это время Шарни не искал встречи и с королевой; но вместо того, чтобы усматривать в этом уклонении от свидания признак равнодушия, разве прозорливый ум не мог бы найти в нем, напротив, доказательства любви?

– Потому что, еб твою намотай! – Атилла села, взглядом попросила сделать горячего. – Потому что доктор наш гений, без него половина эскадрона скопытилась бы куда раньше.

Разве не могло быть так, что Шарни, оскорбленный несправедливыми подозрениями королевы, отдалился не оттого, что охладел, а, напротив, от избытка любви?

– А-а-а…

Ведь королева и сама понимала, что была несправедлива и излишне сурова к Шарни: несправедлива, когда упрекала его в том, что в страшную ночь с пятого на шестое октября он был рядом с королем, а не с нею и смотрел не только на нее, но однажды удостоил взглядом и Андре; сурова, потому что не приняла близко к сердцу и не разделила с ним глубокое страдание, которое Шарни испытал при виде убитого брата.

– А Морозов, волк трахомный, другом ему лучшим был, понимаешь? Выгонишь, так все равно назад зовешь, а тот вместе с доктором припрется. Помер, так туда ему и дорога. Лишь бы док с горя не запил хуже обычного.

– На чем пойло они настаивали?

Так случается, по существу, всегда, даже если люди любят глубоко, по-настоящему: когда любимое существо рядом, оно предстает в глазах другого со всеми своими недостатками. Вблизи все наши упреки кажутся нам обоснованными, а недостатки характера, странности, забывчивость другого — все это всплывает, как под увеличительным стеклом; мы недоумеваем, почему мы так долго не замечали всех этих изъянов в любимом человеке и так долго их терпели. Однако стоит объекту наших нападок удалиться, по собственной ли воле или уступив силе, как те же недостатки, ранившие нас вблизи, словно острые шипы, исчезают; четкие грани стираются; суровый реализм уходит под влиянием поэтического вдохновения, нежного воспоминания. Любимое существо не вызывает осуждения, его начинаешь сравнивать, а к себе теперь относишься со строгостью, соразмерной со снисходительностью, которую испытываешь к другому, и кажется, что не умел его ценить, а в результате этой работы души после недельной разлуки любимый человек представляется нам дорогим и необходимым как никогда.

– На мухоморах, на чем еще? – удивилась Атилла. – Да откуда мне знать, Пес, на чем мой доктор то говно выбродил и выгнал? Ладно, хрен с ним. Ты нормально?

Хаунд ухмыльнулся. Судя по всему – даже более чем. Ему даже руку заново перемотали, пока он спал. И голову.

Разумеется, мы говорим о том случае, когда никакая другая любовь не успевает в отсутствие любимого человека завладеть нашим сердцем.

– Да. – Атилла почесала пятку и порыскала вокруг глазами. – Кинь мне носки, пожалуйста, холодно.

Вот что испытывала королева по отношению к Шарни, когда дверь распахнулась и на пороге в безупречном офицерском мундире появился граф.

Цветастые шерстяные носочки больше подошли бы девочке-припевочке, чем ей, молодой бой-бабе, как-то непонятно державшей в узде полторы сотни мужиков.

Но было в его неизменно почтительной манере нечто холодное, и это будто останавливало королеву, готовую выплеснуть на него весь пыл своего сердца в надежде оживить в Шарни былые воспоминания, милые, нежные или болезненные, которые накапливались в его Душе четыре года по мере того, как время, то мимолетное, то томительно долгое, превращало настоящее в прошлое, а будущее — в настоящее.

– Да, – повторила она, – док твою зенку посмотрел, пока ты там летал в космосе и разговаривал с прошлым. Говорит, что тебе нужно взять у него компрессы и прикладывать. Больше ничем помочь не сможет. Какая-то там склера не повреждена, но вообще может быть проблема. Но он же у нас ни хрена не глазнюк, сам понимаешь.

Шарни поклонился и замер у двери.

– Поблагодарю доброго дядю-врача.

Королева огляделась, словно спрашивая, что удерживает молодого человека в другом конце комнаты, пока, наконец, не убедилась, что единственной причиной тому было желание Шарни.

– Угу… – Атилла покосилась на него как-то настороженно. – Будет правильно. Мы с тобой договорились?

– О взаимовыгодном сотрудничестве – да. Я, правда, пока не совсем понимаю, чем да как помогу тебе, но даже заранее немного нравится.

— Подойдите, — пригласила она — мы одни граф.

– Это хорошо. – Атилла зевнула и потянулась, как кошка, мягко цапнула подостывший кофе и хлебнула. – У-у-у, а так еще лучше. Я тебе много с собой дать не смогу, лошадок так тем более. Но с пустыми руками не отпущу.