– Кто, кроме тебя, знал об этом?

– Штаб. Я сообщила в Штаб о предполагаемом мною у тебя намерения вмешаться в дело другого следователя по мотивам сохранения личных связей. Эту информацию должны были передать в следотдел для начала проверки и возбуждения внутреннего расследования. Почему тебя пошли встречать какие-то боевики – понятия не имею.

– Ладно, пусть так. Так зачем же тебе было меня дискредитировать, что ты еще хотела от меня?

– О! Ты разрешаешь мне продолжить мою мысль… Итак, ты, Вера, не ведая того, представляешь огромную опасность. Пора было обезопасить Муос от тебя, а значит, надавить на привод в лице Вячеслава, что и было мною своевременно сделано. Пока что это подействовало – ты пошла к нему, оставила запись о посещении узника, не связанного с расследованием, и попалась в ловушку. Я думаю, внутреннее расследование в отношении тебя уже начато. Тебя интересует, что будет с тобой дальше?

– Для начала скажи, зачем ты отца Андрея опорочить хотела и устроила это похабное представление в Монастыре? Я имею в виду тот период, когда ты была Софьей?

– А как ты догадалась, что это я?

– Так мастерски, подло и пошло играть могла только ты. Да и совокупность внешних черт: темные волосы, блестящие глаза, большой рот – это твой портрет. Так что же ты там делала?

– Конечно же мне как психологу было интересно посетить Монастырь, эдакое хранилище сокровенных истин, которым уже больше двух тысяч лет. Библию я читала, читала от начала до конца – и что-то меня она не зацепила. Вот захотелось воочию понаблюдать за теми, кто отрешился от мира сего и живет в небесных сферах. А заодно проверить, насколько сильна их решимость не возвращаться к мирским делам. Поставила такой вот психологический экспериментик над первым попавшимся монахом…

– Это был не первый попавшийся монах, ты выбрала самый слабый в психологическом плане материал, как ты любишь выражаться.

– Но так или иначе, монахи – это твердыня Господня на земле, и один из них готов был сдаться.

– Но ведь не сдался?

– Будь уверена, еще пару недель, и он сам бы попросился ко мне в постель. Просто времени у меня не было – нужно было выполнить основную задачу по дискредитации Монастыря.

– Я так и предположила, но вот зачем это было делать? Неужели и монахи, по твоему мнению, приближали Крах?

– Они мешали нашим планам, внушая людям то, что происходящее с Муосом – не важно, решение проблем государства – второстепенно, засоряли людям мозги устаревшими правилами и табу, которые и в прошлые тысячелетия не особо спасали мир от войн и бедствий. Христианство свою роль в Муосе выполнило еще во времена Присланного и войн с ленточниками. А потом постепенно отмирало и все равно бы рано или поздно ушло в небытие. Монастырь и без моей помощи лет через несколько стал бы никому не нужной замкнутой сектой, а всякие там крестики, которые и сейчас по привычке носит половина людей в Муосе, стали бы не более священными безделушками, чем серьги и кольца. Но времени ждать у нас не было, реформы нужны уже сейчас, а для этого Муосу нужна только одна истина – та, которую предложим ему мы. Никакой другой, даже поблекшей и поношенной альтернативы, типа веры в воздаяние и загробную жизнь, допускать нельзя. Поэтому мы вынуждены были форсированно развенчать этот надуманный ореол, который Монастырю незаслуженно пририсовали темные людские массы. И я ж ничего особенного не сделала, просто показала, что монах – он обычный человек, как каждый из тех, кто собрался в Монастыре перед Вербным Воскресеньем. Но это, как ты выразилась, маленькое представление напрочь вычеркнуло Монастырь из сознания людей…

– Его вычеркнула не твоя нагота, а резня, устроенная в Монастыре после твоего ухода.

– Вот об этом ничего тебе сказать не могу. Поройся в рапортах своих следователей и выясни сама, что там у монахов с их соседями произошло через неделю после моего ухода. Быть может, моя нагота, как ты едко подметила, открыла этим слугам Божьим глаза на то, кто они есть на самом деле. А там, где дана воля похоти, появятся алчность, злоба и какие-то там еще грехи из христианского перечня.

– Ладно, с Монастырем разберемся, а вот чем вам диггеры помешали? Раз вы считаете Крах неминуемым, то зачем было, манипулируя мной, начинать эту бессмысленную войну?

– Диггеры? Спасти Муос можно, только сделав из него единое целое. Республика охватывает сейчас девяносто процентов Муоса. Оставшаяся часть оседлых поселений войдет в состав Республики уже в ближайшее время. А вот диггеры – их психотип просто непробиваем, и ими невозможно управлять. Наглядный пример – ты: побыла там всего пару лет, а сколько с тобой теперь возни. Окончательное решение о начале войны с диггерами было принято по результатам изучения твоих записей – тех, которые ты нам оставила еще в нашу первую встречу, стараясь в них доказать, что ты не агент диггеров. Этот твой подробный отчет о численности, иерархии, принципах миграции, жизненных целях, быте диггеров оказался для нас бесценной разведывательной информацией. Инспектора-психологи, изучив твои мемуары, пришли к однозначному выводу: диггеры никак и никогда не впишутся в число граждан Республики. Они пытаются оставаться нейтральными к нам, но по сути – это чуждая идеология, которая причиняет вред Республике намного больший, чем мог бы причинить явный враг. К тому же они не привязаны к какому-то месту, то есть их невозможно захватить. Они, сколько существуют, столько будут бродить по Муосу, расшатывая и без того некрепкие нервы его обитателей. Своим примером бродяжничества, своими дурацкими песенками будут отвлекать народ от работ, разрушать то зыбкое единство, над которым мы корпим день и ночь. Выход один: тотальное уничтожение самого непокорного и неисправимого народа – от мала до велика!

– Как «от мала до велика»? В Штабе ведь говорили, что женщин и детей просто расселят и ассимилируют.

– Эта придуманная Инспекторатом дезинформация, девочка, была рассчитана только на тебя одну. Диггеры будут уничтожены все! Все до одного! И ты по планам Инспектората тоже подлежала уничтожению, правда, лишь после того, как поможешь расправиться со своими бывшими собратьями. Только мне удалось убедить Инспекторат, что ты очень полезный полудиггер и для тебя можно сделать исключение.

Жанна с абсолютным спокойствием излагала нацистские планы Инспектората. Вере казалось, что та вот-вот рассмеется и скажет, что все это шутка или эксперимент, что она просто хотела увидеть реакцию Веры. Но этого не происходило. Вместо того Жанна с полной серьезностью добавила:

– Тебя интересует, как к этим планам Инспектората отношусь я? Да никак, просто никак. По теории Краха, в Муосе выживет от трех до семи процентов населения. Так что тогда значит гибель пары сотен диггеров? А если это даст позитивный эффект, и уничтожение диггеров только увеличит процент выживших?

– Теорию чистоты народа ты, я так думаю, тоже поддерживаешь?

– Ой, только давай без этих нюней! Скажи-ка, бывший спецназовец, идя на опасное задание, ты брала бы с собой косых и криворуких бойцов? Нет, конечно! Так знай, предстоящий Крах – это самое страшное испытание и самое ответственное задание, которое знал в своей истории Муос! Только физически сильная, интеллектуально развитая и психологически единая общность в силах выжить в грядущем Хаосе и построить на обломках Муоса новую Республику! Именно поэтому я считаю последние веяния в Инспекторате правильными и оправданными.

Жанна с почти научным интересом всматривалась в лицо Веры, пытаясь выявить какие-то изменения в нем, хотя бы малейшие признаки, по которым можно было судить, как следователь относится к сказанному ею. Но Вера своим эмоциям поставила железный барьер и сейчас спокойно и невозмутимо смотрела на Жанну, как будто находилась не здесь, не в центре событий, и все это происходило не с нею, а с кем-то далеким и незнакомым, чья судьба ее совсем не волновала, отчего складывающаяся ситуация ей была совсем не интересна. Жанна поняла, что у Веры больше нет аргументов, и тоном уставшего победителя спросила:

– Ну, следователь, у тебя еще есть вопросы?

– Есть… А зачем ты мне все это рассказываешь?

– Не поняла вопроса. Ты спрашиваешь – я тебе отвечаю.

– Да нет, Жанна, ты ничего и никогда не делаешь просто так. На большинство моих вопросов ты могла ответить: «да», «нет», «не знаю», а не вдаваться в эти пространные рассуждения, выдавая тайны твоей службы, а заодно и тайны Инспектората. Ты не можешь быть заинтересована в том, чтобы об этом узнал кто-то еще, особенно следователь.

– А ведь я в тебе не ошиблась! – с восторгом воскликнула Жанна, хлопнув ладонью по столу, будто констатируя выигрыш в заключенном с кем-то пари. – Тебя немного поднатаскать, и получится отличный инспектор-психолог! Ты спрашиваешь, зачем я тебе это рассказываю? На это есть несколько причин. Во-первых, одна относительно новая диггерская песенка. По какой-то причине все, что поют эти бродяги, всегда сбывается. Не подумай, будто я настолько суеверна, что верю в мистическую силу или богоизбранность диггеров, которым открыты сокровенные тайны бытия. Здесь что-то другое, очень интересное с научной точки зрения и нам, психологам, полезное к изучению. Но, к счастью или к сожалению, очень скоро останется последний диггер, и то – бывший, я имею в виду тебя. А значит, изучать будет нечего. Поэтому можешь довольствоваться моей гипотезой о том, что диггеры, лазая по всему Муосу, видят то же, что и Инспекторат по докладам, и твой Вячеслав – по научным расчетам. Сами они, хоть и отщепенцы, но далеко не дураки, и поэтому делают те же самые выводы о скором Крахе. Но в их, в общем-то, пессимистичных песнопениях всегда находится место лучику надежды. Когда-то это был Присланный. Но в отличие от всех суеверцев, я считаю, что диггеры не предсказали, а создали Присланного. Да-да, именно создали! Спросишь – как? Мне не довелось этих песнопений слышать, но, по описаниям очевидцев, они сродни практикуемому мной и тобой гипнозу. Во время пения пораженный звучанием, ритмом и текстом слушатель впадает в незаметный для него транс, и в его подсознание записывается определенная информация. Все услышавшие единожды о Присланном становились уверенными в том, что он придет, и поэтому были готовы идти за любым, кто обладает харизмой и назовет себя Присланным. И это случилось – стоило появиться молодому харизматичному москвичу, и толпа упала перед ним на колени.

Жанна сделала паузу, как бы удостоверяясь в том, что ее ученица правильно усваивает материал, а потом продолжила:

– Диггеры незадолго до войны с ними стали распевать песнь о грядущем Крахе и о Деве-Воине. Я текст песни знаю только по пересказам, дословного содержания песни у меня нет, но суть такова, что у кого останется Дева-Воин, тот и выживет – примерно так. Вволю попеть свою новую серенаду диггеры не успели, но слух пошел, и в той или иной мере про эту песню уже знают почти во всех поселениях. Во время бедствий суеверные массы всегда вспоминают или выдумывают «древние пророчества и предсказания», особенно если они оставлены загадочными людьми или народами. Будь уверена, про Деву-Воина вспомнят, додумают кучу всего и будут пересказывать услышанное и придуманное друг другу. Ты поняла, к чему я веду? Я хочу создать из тебя Деву-Воина, нового мессию, который объединит вокруг себя оставшихся людей и остановит Крах. Кандидатура для Девы-Воина идеальна: ты – единственная женщина-офицер в Муосе, у тебя героическое прошлое, и ты, стесняюсь предположить, – девственница. Если даже у тебя там что-то с Вячеславом было, мы с тобой будем считать, что ты и после этого чудесным образом осталась девственницей, а черни про это знать и вовсе не обязательно. В свое время мы, сочинив психологически выверенную легенду, сами подбросим ее народу под видом истинной песни диггеров – будь уверена, по прошествии времени подмены никто и не заметит. Тебе не надо будет объявлять себя Девой-Воином, по разным признакам и внедренным нами подсказкам массы «сами» это поймут, народ подхватит тебя на руки и объявит своим спасителем. Тебя будут боготворить, на тебя будут молиться, каждое твое слово – а мы позаботимся, чтобы это были правильные слова – будут запоминать, записывать, класть в основу своего поведения и рассказывать своим детям. Мы создадим новую религию, в центре которой будешь ты! Ну как?

Жанна с напускной серьезностью посмотрела на Веру и тут же, непринужденно усмехнувшись, продолжила:

– Да знаю-знаю, идеалистка ты наша, лишенная честолюбия. Это я так, на всякий случай тебя титулами подразнить хотела, заведомо понимая, что это не произведет на тебя никакого впечатления. Ну, а если серьезно: ты даже не представляешь, что уже скоро случится с Муосом. В настоящее время подавляющее большинство людей в Муосе находится в полуапатичном состоянии, разбавленном скрытой ненавистью ко всему и всем. Их не интересует ничего, кроме пищи и процесса размножения. И мы не знаем, почему так – возможно, через поколение жизни в Муосе деградировало людское сознание, которому чуждо обитание под землей. Люди меняются не в лучшую сторону. Сразу после Великого Боя на недолгое время Муос охватил резкий эмоциональный подъем, который быстро закончился, и теперь народ катится в пропасть глобальной депрессии и апатии. Нас, психологов, очень беспокоит такая, казалось бы, маловажная деталь, как производство в лакокрасочной мастерской. Раньше люди, будучи намного голоднее, чем сейчас, находили средства, чтобы раскрасить свои жилища и поселения. Так вот, уже несколько лет как мастерская закрылась, а ее склад доверху завален уже засохшими красками, которые стали никому не нужны. Для людей слово «красиво» перестало что-либо значить. Если в Улье и больших поселениях Центра властями поддерживается какое-то подобие порядка, то в других поселениях люди живут в грязи: они перестали убирать свои поселения и даже свои жилища. И это тревожно не только и не столько с точки зрения гигиены. Это показатель того, что что-то страшное происходит с людьми. Причем эта апатия – это не просто отсутствие эмоций, она несет в себе отрицательную энергию, делающую людей эгоистичными, раздражительными и злыми. Так или иначе, достаточно одной искры, и произойдет глобальный взрыв – агрессия вырвется наружу и захлестнет весь Муос. Вполне возможно, что этой вспышкой будет потоп. Я не очень сильна в технических вопросах, лишь читала в одном документе Инспектората, поступившем из Ученого совета, о том, что скоро значительная часть Муоса будет затоплена или подтоплена – уже сейчас построенные древними системы дренажа выходят из строя, во многих туннелях, переходах и на станциях стоит вода, и скоро этот процесс станет необратимым. Потоп сотрясет людей – начнутся восстания, войны между поселениями, вспышки агрессии и болезни, вызванные голодом, большим количеством трупов и повышением влажности. Такова реальность, от которой нам не уйти. Но именно в этом Хаосе должен появиться кто-то, кто даст людям надежду – и тогда Муосу, как никогда, потребуется сильная личность, герой, самоотверженный вождь, мессия. Человек, который будет сочетать в себе достоинства Присланного, Светланы и Дехтера! Человек, который объединит оставшихся и будет их учить терпению и справедливости, собственным примером возвратит людям вечные ценности, заставит их думать не только о пище и сексе, но вернет им тягу к искусству, знаниям, открытиям, труду на благо других людей.

Вера слушала Жанну и почти реально видела описываемый ею грядущий кошмар, не сомневаясь, что так оно и будет. Интуитивно она и сама чувствовала, что Муос катится в какую-то пропасть, что граждане Республики – это уже далеко не те люди, которые шли на Великий Бой, а куда более эгоистичные, замкнутые на себе, апатичные и в то же время агрессивные особи вымирающего вида хомо сапиенс. Эта злая тоска, заполнившая поселения и переходы, все чаще и чаще вплескивалась и в Верино нутро. Не было оснований считать выдумкой теорию Жанны о Деве-Воине, тем более что Вера уже слышала данное пророчество от цестодов, толковавших его по-своему, но тоже удостоивших этого титула именно ее. И история Муоса, да и история древних знает примеры, когда именно великие личности спасали целые народы. Жанна права – роль вождя или мессии абсолютно не греет ее самолюбия, она готова умереть за Муос и отнюдь не собирается злоупотреблять доверием и властью. И имеет ли она право сейчас сказать «нет»?

– Есть еще один важный момент, – продолжала Жанна. – Это Вячеслав. Он сможет стать для Муоса и тебя кем ты пожелаешь: председателем Ученого совета или свободным ученым, твоим заместителем или советником, верным другом вождя или летописцем новой истории. Не сможет быть только официальным мужем, потому что Дева-Воин должна для народа оставаться девой. Хотя ваши действительные отношения, если вы готовы их скрывать, мало кого интересуют. Даже в случае беременности, если без этого – никак, на несколько последних месяцев мы сможем придумать для черни какую-нибудь красивую легенду о том, что Дева-Воин пошла спасать какое-то далекое поселение или сражаться с приближающейся с юга или севера угрозой. А о ребенке потом позаботимся. И пусть твой Вячеслав пишет и размножает в любом количестве свою книжку. Вдумайся: если даже то, что я пророчу для тебя – не пройдет, тогда уж точно понадобится то, в чем уверен Вячеслав! То есть ты в любом случае не ошибешься, и то, что ты будешь делать, – беспроигрышный вариант.

Вера никогда не видела Жанну такой серьезной. Теперь она сбросила все свои маски, и на ее безупречно красивом лице отпечаталась усталость, покрасневшие глаза слезились от недосыпа, клок темных волос, стянутых назад в тугой узел, выбился из строгой прически и упал ей на лоб, по которому проходили две едва заметные морщинки. Теперь она не сверлила Веру глазами, а выглядела просто усталой женщиной, тащившей на себе непомерную ношу. То, что Жанна сейчас говорила насчет Вячеслава, было сказано тоном женщины, навсегда отказавшейся от семейного счастья и оттого ценящей его в тройном размере. И Жанна опять была права: не было ни одного изъяна в ее рассуждениях.

– А во-вторых? – после паузы спросила Вера.

– Что «во-вторых»?

– Свой рассказ о Деве-Воине ты начала со слов «во-первых». А что во-вторых?

– А-а-а… я и забыла. Во-вторых, тебя ждут следователи. Я знала, что ты после каторги вернешься к Татьяне; знала, что после нее придешь сюда; знала, что у нас будет этот разговор; знала, что тебя сейчас арестуют и начнут внутреннее расследование. Как видишь, все идет так, как я просчитала. Но меньше всего я хочу твоего осуждения и казни. Я знаю, что ты не боишься смерти, даже такой позорной; гораздо больше ты будешь переживать за Вячеслава, который в случае твоей казни сгниет на своей каторге. Но я надеюсь на твой здравый ум и на то, что ты любишь этот проклятый небесами Муос не меньше меня. Если ты решишь выбрать путь Девы-Воина и попытаться что-то сделать для этого катящегося в пропасть мирка, сообщи об этом мне. Ну а теперь иди к следователям, они тебя уже заждались.

– Они все время были здесь? И слышали, о чем мы говорили?

– Нет, они не слышали. Здесь стены звуконепроницаемы.

– И ты не боялась меня? Я шла сюда с очень нехорошим настроением – я была готова тебя убить, если понадобится. А за те полсекунды, которых мне вполне хватило бы, чтобы свернуть тебе шею, на помощь позвать ты не успела бы.

Жанна по-дружески улыбнулась:

– Свернуть мне шею тебе не позволил бы твой психотип. Ты убила многих, но для этого у тебя всегда были причины убивать. У тебя есть поводы ненавидеть меня, но причин меня убивать – у тебя нет.

V. Инспекторат

1

После Великого Боя делегаты от Центра, Америки, Партизан, Нейтральной и некоторых независимых поселений сошлись в одном из бункеров Центра. Они создавали новое государство, которому дали название Республика. Большинство делегатов еще недавно стояли плечом к плечу в Большом Гараже, многие до сих пор имели увечья и до конца не залеченные ранения. Это была встреча боевых товарищей, вместе прошедших такое испытание, какого в их жизни до этого не случалось и впредь больше не случится, поэтому между ними не было и не могло быть и тени недоверия. Пребывая на гребне небывалого эмоционального подъема, охватившего всех выживших, за считанные месяцы они создали Конституцию Республики и Закон Республики, которые после этого уже никогда не менялись. Впрочем, главную роль в создании этих основных документов молодого государства сыграли бывшие инспектора Центра, на униформах которых по-прежнему виднелись следы от содранных цифирных нашивок. В основу Конституции и Закона легли инструкции, существовавшие все в том же Центре, из которых были бесследно удалены параграфы о градации по уровням значимости, добавлены новые и переработаны в революционном духе старые разделы.

Конституция предписывала создание Парламента из делегатов от крупных поселений, и законодательный орган был впервые собран уже через год после Великого Боя. Парламент единогласно избрал исполнительную власть – Инспекторат – из числа кандидатур, предложенных разработчиками нормативной базы Республики. Так получилось, что в основном ими оказались опять же бывшие инспектора Центра, и в этом не было ничего удивительного: простоватые партизаны, измученные рабством, нашествием ленточников, постреволюционными чистками американцы, анархичные нейтралы и полудикие выходцы из независимых поселений явно уступали в управленческих навыках более цивилизованным центровикам.

На низшей ступени иерархии государственного аппарата Республики находились администраторы поселений, представлявшие власть Республики на местах и отвечавшие за порядок и благосостояние поселений, но главным образом за сбор налога в пользу Республики. За администраторами из Центра внимательно следили инспектора, отвечавшие за одно крупное или несколько мелких поселений. Они устанавливали разнарядки по сбору налога, добивались от администраторов выполнения разнарядок и других указаний Инспектората, регулярно проверяли курируемые поселения с целью выявления скрытого урожая, невыполнения распоряжений Инспектората и коррупции администраторов. Некоторые инспектора отвечали за крупные объекты, такие как Университет, Госпиталь, Электростанция, или за направления деятельности Республики: инспектор по строительным и ремонтным работам, инспектор путей сообщения, инспектор дренажных систем. Руководили сонмом инспекторов верховные инспектора. Их было семь: четверо руководили секторами, трое – производством, сельским хозяйством, социальными вопросами. Элитным отделом в Инспекторате стала психологическая служба – каждый из инспекторов-психологов по рангу равнялся верховному инспектору. Ученый совет, являвшийся главным государственным органом старого Центра, теперь также занимал особое место при Инспекторате. Были еще и особые инспектора, которые гласно и негласно проверяли администраторов поселений и других инспекторов, включая верховных. При выявлении малейших признаков злоупотребления, халатности, недобросовестности или некомпетентности об этом следовал донос Советнику Верховного администратора, а при необходимости – и в следотдел. В таких случаях инспектор запросто мог лишиться своей должности, ответственной и нервной, но дающей ему и его семье сытую безопасную жизнь в уютной отдельной квартирке вдали от радиации и смертоносных хищников. Это в лучшем случае, а в худшем, когда расследование факта коррупции проводил следователь, оно могло закончиться осуждением к каторге, а то и публичной казнью, на которую в обязательном порядке собирался весь Инспекторат. Надо ли говорить, что недобросовестных сотрудников в Инспекторате было не сыскать, все они были готовы денно и нощно нести свою пожизненную трудовую вахту, скрупулезно проверяя, весь ли налог взыскан с поселения, все ли работы проведены рабочими бригадами по заданию Инспектората, не было ли где израсходовано лишнего государственного муоня.

Главным должностным лицом Республики, руководившим Инспекторатом и Штабом, был Главный администратор. В соответствии с Конституцией Главный администратор должен был жить отшельником в президентских апартаментах правительственного бункера. Дабы исключить принятие решений в угоду кому бы то ни было, он не должен был ни с кем общаться, кроме Советника, докладывавшего ему ежедневную составленную Инспекторатом информационную сводку и передававшего затем декреты и приказы главного должностного лица для исполнения Штабу и Инспекторату. Главный администратор был наделен правом назначать и снимать инспекторов и администраторов, уменьшать и увеличивать налоги, давать команды на начало военных операций и осуществление строительных работ, утверждать списки на безоговорочное переселение людей из одних поселений в другие. Конституция не позволяла ему лишь принимать законы (этим занимался Парламент) и судить людей (это делали следователи).

Созданный в соответствии с Конституцией Парламент собирался по мере необходимости, которая возникала все реже. Конституция Республики и Закон Республики не менялись с момента их издания. Главный администратор, выбирать и снимать которого имел право только Парламент, был все тот же – первый, избранный сразу после принятия Конституции, и повода для пересмотра кандидатуры до сих пор не возникало. Единственный вопрос, вокруг которого вращалась работа Парламента последние годы – это принятие лоббируемых Инспекторатом и Ученым советом законов, направленных на избавление от нетрудоспособных инвалидов и чистку генофонда. С большим трудом, ломая унаследованные еще от древних этические барьеры, практичные научные термины «чистота генетических линий», «генетически бесперспективные лица», «неработающие инвалиды», «интеллектуальный уровень» втолковывались в головы парламентерам. Депутаты пока что вяло сопротивлялись напору ученых и инспекторов, но поступали так лишь из боязни быть непонятыми своими избирателями в поселениях, многие из которых и думать не хотели о расставании со своими родными и близкими, имеющими генетические отклонения, недостаточный интеллектуальный уровень или получившими увечья. Получая от Инспектората кругленькие суммы муоней за свои «труды», депутаты давно уже убедили себя в целесообразности предлагаемых этим же Инспекторатом законодательных изменений и осторожно пытались растолковать это в поселениях. Им, одним из самых уважаемых людей на своих станциях и в бункерах, удалось склонить многих земляков в пользу этого закона, и уже не оставалось сомнений в скором принятии этого закона. Как только это случится, по поселениям пройдет волна добровольных эвтаназий, удаляющая из общества бесполезных людей; затем чистки тех, кто отказался от эвтаназии; затем стерилизация представителей «генетически бесперспективных линий», и Муос станет счастливей. А потом, может быть, критерии чистоты и перспективности станут еще жестче, и покатятся новые чистки, делающие Муос все счастливей и счастливей…

2

– Именем Республики! Шестой следователь – абсолютный номер тридцать семь – майор Сил Безопасности Республики, вы обвиняетесь в нарушении присяги следователя, а также в том, что совершили: действия, направленные на поддержку личных связей, выразившееся в несанкционированном посещении узника каторги «Динамо» номер двести девяносто восемь; злоупотребление служебным положением из личной заинтересованности, выразившееся в использовании власти и полномочий следователя при посещении каторги «Динамо» по вопросам, не связанным с расследованием, а также в высказанном старшему надсмотрщику незаконном требовании о создании благоприятных условий пребывания на каторге узника номер двести девяносто восемь; обман должностного лица при исполнении служебных полномочий, выразившийся в сообщении старшему надсмотрщику каторги «Динамо» ложных сведений о цели своего посещения, а также о якобы готовящемся покушении на каторгу «Динамо»; превышение власти, выразившееся в организации и проведении несанкционированной военной операции с привлечением посторонних лиц, в результате которой погибло пять гражданских лиц из числа надсмотрщиков каторги «Динамо»; несанкционированное расследование, выразившееся в проведении допроса инспектора по вопросам Университета Кривец Татьяны, допроса Члена Ученого совета Варнаса, допроса старшего инспектора-психолога Инспектората, допросов жителей поселения Верхняя Степянка… при отсутствии задания начальника следотдела на производство расследования. Тем самым вы нарушили пункт шестнадцать параграфа…

Начсот монотонным голосом оглашал многочисленные пункты и параграфы Закона Республики, которые успела нарушить Вера за последнюю неделю. Процедура суда над следователем была сложнее, чем над любым другим гражданином Республики. Осудить следователя могло лишь большинство следователей следотдела; некоторые из них участвовали в назначенном начальником следотдела внутреннем расследовании. Сам начальник не принимал участия в расследовании и осуждении, так как следователем не являлся. Он лишь составлял обвинение на основании результатов внутреннего расследования и зачитывал его, но ни решить вопрос о виновности, ни привести приговор в исполнение он не мог. Решение о казни следователя могло быть принято только по единогласному решению всех следователей, участвовавших во внутреннем расследовании. Если кто-то из следователей высказывался против решения о казни и при этом оказывался в меньшинстве, он излагал свои аргументы, после этого проводилось дополнительное расследование, и процедура голосования повторялась до тех пор, пока решение о виновности не будет принято всеми следователями или же как минимум половина из них заявит о невиновности обвиненного коллеги. Впрочем, вся эта процедура существовала только на бумаге, на практике ее опробовали впервые.

Начсот, Вера и еще шесть следователей – все, кто не был задействован на неотложных заданиях, теперь находились в комнате следователей в отсеке следотдела. Веру не арестовывали, только лишили оружия и запретили покидать отсек. Три дня, пока шесть следователей осуществляли внутреннее расследование, двигаясь по следам Веры, она провела здесь. За это время ей было о чем подумать. Дважды к ней приходила старший инспектор-психолог Жанна, и сами ее визиты были свидетельством того, насколько она важная фигура в Республике – в следотдел постороннему пройти было невозможно. Жанна с участием, в искренности которого не возникало никаких сомнений, беспокоилась о судьбе Веры и обещала вытащить ее отсюда под предлогом Вериной болезни, если только та согласится сыграть ту роль, которую ей прочила Жанна. Вера согласилась бы, если бы вновь не явился Идущий-по-Муосу.

Здравый смысл подсказывал, что это очередной сон или видение пораженной нервной системы, но внутреннее ощущение говорило об обратном. Он зашел в комнату и присел на нижнюю койку – там, где теперь валялась Вера. Почему-то ей это напомнило отца, который уже после смерти матери так же садился по вечерам и рассказывал ей разные истории, и она слушала-слушала-слушала, стараясь не смыкать глаз, потому что если она только закроет глаза, то сразу заснет, и отец прекратит интересный рассказ и встанет с ее кровати…

Лица незнакомца под капюшоном так и не было видно, и для Веры это было уже не важно. Существенным для себя она считала запомнить то, что он сейчас скажет, потому что появлялся он в самые острые моменты ее жизни и говорил всегда о чем-то важном, чего Вера до конца понять еще не могла.

– Что меня ждет? – первой спросила Вера.

– То, что ты выберешь сама.

– Я должна стать Девой-Воином?

– Смотря что ты вкладываешь в это сочетание слов.

– Не знаю, Жанна говорит…

– А что говорит твое сердце?

И все – он исчез… Вера только хотела попытаться объяснить пришельцу поподробнее всю логику рассуждений Жанны и свои мысли по этому поводу, но его уже не было. А фраза «А что говорит твое сердце?» засела в ее голове. Вера злилась на Идущего-по-Муосу, который излагает свои мысли такими неконструктивными расплывчатыми терминами, с издевкой мысленно отвечала ему: «Мое сердце, как и твое, лишь качает кровь», – потом злилась на себя, что она спорит с призраком. Потом еще больше злилась от того, что, вопреки законам логики, она прекрасно понимает, о чем ей сказал этот пришелец, и ее сердце противится тому, что предлагает Жанна. И, как ни силилась, Вера не смогла разрешить конфликт своего разума и этой аморфной бунтующей субстанции внутри нее, которую Идущий-по-Муосу ошибочно называет «сердцем». Поэтому Жанне оба раза она сказала, что пока не готова ей ответить. А может быть, она не сказала «да» лишь потому, что рассчитывала на удачное для себя окончание внутреннего расследования, чего, судя по всему, уже не предвиделось. Как ни странно, Жанна в этом тоже была убеждена, потому что, уходя после очередного отказа, она без обид сообщила:

– До момента приведения приговора в исполнение ты можешь обратиться к начсоту с последней просьбой о встрече со мной – он не откажет, а я тебя оттуда вытащу. Как – это моя забота…

Уже три часа идет суд: ее коллеги предъявили веские доказательства, изложив показания свидетелей – Танюши, Жанны, Варнаса, старшего надсмотрщика и делопроизводителя с каторги, жителей Верхней Степянки; сообщили о найденных вещественных доказательствах, таких как запись в журнале посещений каторги… Начсот заканчивал излагать обвинение:

– …в соответствии с Законом Республики подлежит смерти без права выбора способа казни. Учитывая особые заслуги Шестого следователя перед Республикой, а также наличие хронической болезни в виде неизвестных медицинской практике паралитических приступов, в порядке исключения наказание смягчается, и может быть предоставлено право выбора способа приведения приговора в исполнение, в том числе посредством использования права на самоумерщвление. Следователи, ваш вердикт. Первый следователь?

– Виновна.

– Третий следователь?

– Виновна.

– Четвертый следователь?

– Виновна…

Она смотрела на вылитые из цемента лица своих коллег. В них не было никаких эмоций: ни сожаления, ни интереса к происходящему, ни даже презрения к следователю, впервые в истории следотдела оступившемуся. Только безучастное осознание правильности происходящего, только сосредоточенность на верности юридических формулировок и точности проводимой процедуры.

– …Десятый следователь?

Даже подобранный Верой юноша, который прошел посвящение всего месяц назад и успел сдать только один рапорт по результатам расследования, абсолютно спокойно и не мешкая ответил:

– Виновна.

Вот и все – полный консенсус. Начсот равнодушно произнес:

– Приговор подлежит исполнению немедленно. Шестой следователь, вы вправе воспользоваться правом самоумерщвления или же выбрать способ казни.

Теперь нужно было попросить о встрече с Жанной, но иррациональная формулировка «А что говорит твое сердце?» колоколом била в голове, и Вера вместо этого сообщила:

– Начсот, я хочу воспользоваться правом на самоумерщвление – дайте мне один из моих секачей.

Слова сказаны, она их уже не вернет и, конечно же, после этого не попросит о встрече с Жанной. Пока один из следователей по кивку начсота шел в инвентарную камеру за Вериным секачом, время изменилось – последние секунды ее жизни стали какими-то другими, более емкими и важными. Нет, ей не было страшно умирать, но почему-то мысли скакнули к нему – к тому, который сейчас мучился на каторге «Динамо», которому она всего пару дней назад обещала вернуться и спасти. И мысленно она обратилась к этому – в рясе с капюшоном, задавая ему немой вопрос о происходящем, чтобы он разъяснил, неужели такой исход имеет какой-то смысл.

Следователь передал секач начсоту. Начсот долго игнорировал протянутую Верой руку, не передавая ей оружие. Она понимала, что означает эта мучительная пауза, но не нарушила ее. Но вот в ее руке появился секач – оружие ее юности, которое всегда добавляло ей уверенности и решительности. Она еще раз посмотрела на безучастные лица следователей и решила, что самым правильным будет не отвлекать их от их важных дел. Она занесла секач, чтобы с силой резануть себя по яремной вене…

– Требую доследования!

Шесть следователей одновременно повернули головы к входу в комнату; начсот, увидев в дверном проеме Второго следователя, с едва заметным раздражением спросил:

– Что это значит?

– Начсот, я требую доследования, – твердым спокойным тоном повторил Верин наставник, и Вера опустила секач, почему-то ощутив уверенность в том, что сегодня она не умрет.

– Второй следователь, вы не входите в состав следственной группы по внутреннему расследованию преступлений Шестого следователя.

– Начсот, вами нарушена процедура сбора следственной группы – именно поэтому я не вошел в ее состав.

– Второй следователь, вы были на задании – это основание для того, чтобы не привлекать вас к внутреннему расследованию.

– Восьмой следователь, три дня назад мы встретились с вами у кабинета начсота. С какой целью вы туда заходили?

– Второй следователь, начсот отменил ранее данное мне задание, поручив приступить к внутреннему расследованию.

– Начсот, вы подключили к внутреннему расследованию Восьмого следователя, отменив ему задание, на которое направили меня. Почему вы так поступили?

– Второй следователь, я посчитал, что это сложное задание, которым должны заняться вы как более опытный.

– Начсот, вы посчитали установление лица, подделавшего две сотни муоней, более важным заданием, чем расследование преступлений следователя? Даже если так, раскрытие фальшивомонетничества не является неотложным заданием, и вы должны были его отложить до окончания внутреннего расследования. Назовите истинную цель нарушения вами процедуры.

– Второй следователь, я посчитал вас пристрастным по отношению к Шестому следователю, так как вы подобрали ее кандидатуру и поэтому могли негативно повлиять на процесс расследования.

– Начсот, обвинение в пристрастности следователя является голословным, вы готовы назвать какие-либо факты? Если нет, я вновь обвиняю вас в нарушении процедуры. И обращаю ваше внимание, что вы не отстранили от расследования Десятого следователя, которого подобрала Шестой следователь и у которого было больше причин быть пристрастным. Итак, процедура внутреннего расследования нарушена, я требую доследования!..



– Второй следователь, зачем вы это сделали? – обратилась по форме Вера, когда они остались одни в комнате следователей. – Все следователи проголосовали за доследование, вас включили в следственную группу, но что это изменит? Я совершила преступления, поэтому должна быть и буду казнена.

– Шестой следователь, я лично подобрал вашу кандидатуру, знал вас до того времени, когда вы стали следователем, и знаю о том, каким вы стали следователем. Я могу только догадываться, какие причины побудили вас совершить действия, квалифицируемые как преступление, но я уверен, что это очень серьезные причины. Поэтому я надеюсь в ходе доследования доказать наличие оснований для применения сто сорок второго параграфа.

– Сто сорок второй параграф? Крайняя необходимость? Вы собираетесь серию преступных действий следователя подвести под крайнюю необходимость? Каким образом?

– Шестой следователь, вы мне просто опишите направление проводимого вами несанкционированного расследования и сообщите предварительные результаты, и я в ходе доследования по делу по обвинению Шестого следователя готов его продолжить.

3

Вера не могла рационально объяснить свои действия. С точки зрения следователя, ее решение непременно найти диггеров являлось бессмыслицей. Но Идущий-по-Муосу сказал бы, что она делает то, что подсказывает ее сердце. Следователи единогласно сняли с Веры наложенный начсотом запрет покидать следственный отсек и даже вернули оружие. Вера должна была только вернуться в следотдел через три дня. При этом ей запретили проводить какие-либо действия, которые могли быть истолкованы как осуществление расследования.

Решение родилось спонтанно – Вере вместе с оружием вернули ее следовательский рюкзак. По привычке она решила его перебрать, чтобы убедиться в том, что в нем присутствует полный комплект рабочего реквизита. Разложив все на кровати, она беглым взглядом убедилась в присутствии всего инструментария: лупа, зеркало на трости для осмотра труднодоступных мест, маленький, но мощный фонарик, дактопорошки и кисточки, жидкости для выявления биологических следов с тампонами и ватными палочками и десятки других специальных предметов, о назначении которых знали только следователи. Но были здесь вещи и далекие от ее профессиональной деятельности.

Маленький раскладной ножик – первое в ее жизни оружие, подаренное Вере ее будущим командиром и ее же будущим врагом.

Кружка, обычная металлическая кружка с коричневатым чайным налетом на дне. Если принюхаться, то можно почувствовать или убедить себя, что чувствуешь необыкновенный аромат чая из трав, принесенных с Поверхности, а если закрыть глаза – то почти ощутимо перенестись в другое время и в другое место – в лаборантскую преподавателя вневедения, из которой наверняка уже вынесены полки с ненужными Республике книгами и куда внесен какой-нибудь сельскохозяйственный или электротехнический реквизит.

Деревянная лошадка, которую так и не успел доделать молчаливый мутант Паук. Тот, который был гораздо более достоин имени «Человек», чем многие из носителей идей об уничтожении таких, как он.

Кожаная юбка. Во внезапном порыве Вера сняла серую следовательскую униформу и надела это напоминание о ее, в общем-то, счастливых юных годах. От этого грустные мысли развеял какой-то юношеский задор, и позвала свобода бесконечных туннелей и переходов.

Наспех собрав все эти предметы обратно в рюкзак, она нашла маленький бумажный сверток, который зачем-то все время носила с собой еще с тех пор, как следователь увел ее от Мегабанка. В нем лежал деревянный крестик, состоящий из двух крохотных брусочков, аккуратно вырезанных и соединенных ее отцом. В торец более длинного брусочка была вставлена металлическая скобка, через которую продета льняная нить. Она вспомнила, как мама, с ее страстью к раскрашиванию и рисованию, раскрасила эту нить специально для Веры – красными, желтыми и голубыми полосками, а Костик, который считал себя уже непомерно взрослым, хмуря лоб, говорил, что это глупо. Краска уже облезла, и только едва заметные оттенки напоминали о веселенькой полосатости этой нити. Следуя опять же какому-то нерациональному порыву, Вера секачом вспорола край одеяла на кровати и вытянула оттуда льняную нить. Старую тесемку, через которую уже давно не пролезла бы ее голова, она вернула в сверток, а на ее место привязала новую – из вытянутой из одеяла нити. Потом надела крестик на шею. Это не значило для нее ничего, просто она так сделала, и все.

Она шла теми же переходами, что и когда-то давным-давно, в начале войны с диггерами. Только воды здесь стало еще больше. На что она надеется? Как она сейчас встретится с диггерами, большая часть которых осаждена в своих поселениях, а остальные прячутся в таких местах, где их не найти даже Вере? И все же она шла, не сомневаясь, что эта встреча случится уже очень скоро. Вот то место, где она встретилась в первый раз с Идущим-по-Муосу. Она даже остановилась здесь в ожидании человека в балахоне, который, быть может, снова появится из ниоткуда и даст ей свои скудные подсказки. Но вместо этого она услышала впереди едва слышное шуршание двух пар босых ног, идущих диггерской походкой. И сумасбродное решение идти к тем, кого она предала, кому причинила столько зла, к тем, кто из-за нее скоро, быть может, будет уничтожен вообще – это равносильно самоубийству, от которого еще вчера ее спас Второй следователь. Она даже не знала, что им сказать, как им объяснять то, что она в свое время сотворила и зачем идет к ним сейчас. Но убегать она точно не будет – Вера достала из чехла гриб-светляк и положила его на влажный пол так, чтобы приближающиеся в темноте могли ее рассмотреть издалека.

– Я приветствую вас, диггеры!

– Цетка Вера! – радостный возглас сотряс туннельные стены. Он был настолько громким, что какая-то живность вблизи Веры зашуршала лапками и хвостами, прячась по норкам и щелям.

– Цетка Вера, хіба гэта вы?[2] – вторил еще один очень похожий голос.

Вскоре к светляку приблизились и стали видны ей Паха и Саха – ее простоватые боевые товарищи, которые никогда не умели скрывать своих эмоций. Меньше всего Вера ожидала увидеть братьев в диггерских юбках с секачами на поясе. Паха, совершенно не смущаясь наготы Вериной и своей, схватил ее в охапку, приподнял легковесную командиршу от земли и прижал с такой силой, что у нее едва не хрустнули кости.

За последнее время у нее было настолько мало положительных эмоций, что эта случайная или неслучайная встреча с близнецами ее действительно обрадовала. Она даже вновь почувствовала себя их командиром и с показной строгостью потребовала срочно удалиться с этого места, где они наделали столько шума и куда в любой момент могли нагрянуть враги или хищники. Паха и Саха с полной готовностью выполнять любой приказ своего командира шли за ней, перешептываясь между собой:

– Казаў цябе, цетка Вера да дзігераў вернецца, а ты кажаш: «не-не, яна – следчы».[3]

– Ты не казаў, што яна да дзігераў вернецца, ты толькі казаў, што мы яе сустрэнем.[4]

Когда они нашли безопасное место и уселись на пол вокруг светляка, близнецы не сводили глаз со своего кумира. Постоянно перебивая друг друга, они рассказали свою невеселую историю. После ухода Веры удача перестала сопутствовать республиканцам в войне с диггерами. Впрочем, это уже сложно было назвать войной. Бесконечное брожение по многоуровневым запутанным переходам диггерского ареала в поисках неуловимого врага. Случались редкие удачи найти стоянку диггеров, как правило, хорошо укрепленную. А после этого шли долгие месяцы осады, пока инженеры и рабочие перетащат тяжелое оборудование, установят его и приведут в действие. А потом еще месяцы, пока долбильные установки, постоянно перегревающиеся и ломающиеся, проковыряют дыру в метровой железобетонной стене или двери из литой стали. И это были неспокойные месяцы – в мокрых туннелях кишели агрессивные хищные насекомые и кровососущие черви. Диггеры то и дело совершали нападения на подходах к лагерю осаждающих, а иногда врывались в их лагерь, в считанные секунды выводя из строя оборудование, а затем бесшумно исчезали, оставляя после себя лишь трупы. Когда же долгожданный момент пролома наставал, часто оказывалось, что внутри никого нет. Лишь издевательски оставленный открытым лючок из укрытия в какой-нибудь потайной лаз свидетельствовал о том, что все это время десятки спецназовцев, армейцев, инженеров и рабочих, убивая свое здоровье и жертвуя жизнями, скреблись в никуда.

Но при последней осаде, в которой пришлось участвовать Сахе и Пахе, республиканцы изменили способ борьбы с диггерами. Из Центра притащили новый агрегат с гигантским сверлом. Он тоже регулярно ломался, но уже через несколько дней, а не месяцев, как раньше, дверь была просверлена, правда, отверстие было совсем маленьким – туда едва можно было просунуть руку. Но руку внутрь совать никто не собирался. Пришли штабные военные в скафандрах и раздали похожие скафандры осаждавшим армейцам и убрам. В отверстие просунули шланг, соединенный с баллонами, открыли в баллонах вентили. Даже через шлемы скафандров еще ничего не понимающим Сахе и Пахе было слышно шипение, с которым газ врывался в убежище диггеров. Потом из-за двери через это же отверстие послышались надрывный кашель, крики и хрип. А потом осипший женский голос из последних сил прокричал прямо в дыру:

– Де… тей… вы… пу… сти… те…

И очень медленно, немеющими руками, изнутри стали отодвигать запоры. Майор, руководивший операцией по травле диггеров, с чувством выполненного долга и легкой усталости спокойно сообщил офицеру спецназа:

– Теперь ваша работа…

Убры уже напирали на дверь снаружи. Когда дверь открылась, то в свете направленных прожекторов они увидели трупы взрослых диггеров вперемешку с детьми. Одна женщина, возможно, та, что кричала в дыру, стоя по колено в стелющемся по полу дыму, уставилась уже ничего не видящими кровоточащими глазами на прожектор и держала в руках младенца. Когда она падала, Паха схватил ребенка на руки и побежал с ним в переход, подальше от этого отравленного убежища. Мальчик еще несколько раз хрипло вздохнул у него на руках, а потом у него изо рта потекла кровавая пена.

Паха, едва сдерживая эмоции и, может быть, слезы, говорил:

– Я, цетка Вера, часам бачу тыя вочкі маленькія, крывею залітыя. Глядзіць той хлопчык на мяне нават зараз, і колькі жыць я буду – будзе ее на мяне глядзець. Хіба ж гэта вайна, цетка Вера? Гэта ж бойня![5]

Саха с не меньшей болью, чем его брат, в сердцах добавил:

– Ну каму трэба гэта вайна? Дзігеры ж нікога тады не чапалі ў Верхняй Стэпянцы – Антончык нам казаў, а ен ніколі не хлусіць. А калі б і падраліся яны калісьці з кімсьці – пакалацілі б мы іх трохі ды разышліся б у бокі…[6]



Произошедшее не укладывалось в простое крестьянское понимание справедливости Пахи и Сахи. Никакие высокие цели не могли оправдать для них гибель детей таким страшным способом. Они дальше не могли быть теми, кем так давно хотели стать. После газовой атаки оба брата без спора решили стать на сторону тех, с кем недавно воевали. Они сразу после этой «победы» убежали из первого же дозора и долго искали диггеров. Через месяц поисков голодные и измученные братья попали в одну из бригад. В таком возрасте в диггеры никого не брали, но то ли детская наивность близнецов сыграла роль, то ли наличие у них военной подготовки, а может, то, что ряды диггеров значительно поредели, – словом, их взяли в бригаду. Паха и Саха теперь постигали путь диггеров с таким же вниманием и терпением, как раньше проходили спецназовскую подготовку. Диггеры использовали их в основном как разведчиков, – за сутки они нахаживали по десятку километров, отслеживая передвижение республиканцев по ходам и туннелям.



Саха и Паха знали, что Вера как бывший диггер играла особую роль в войне с диггерами, но конечно же, не догадывались, что она фактически являлась ключевой фигурой в начале этой войны, что без нее эта война не началась бы вообще. Поэтому по душевной наивности они без каких-либо опасений повели Веру в бригаду.

Убежищ и стоянок, в которых диггеры могли прятаться от республиканских войск, становилось все меньше. Сейчас бригада Сахи и Пахи остановилась в расширении тупика узкого хода очень глубоко под Поверхностью. Древние незадолго перед Последней мировой рыли этот ход либо навстречу другому ходу, либо к какому-то поземному объекту. Но они не успели доделать свою работу – туннелеройная машина так и осталась здесь. Уже вручную диггеры разрыли в стороны породу, и теперь это расширение, вход в которое сильно ограничивал ржавый механический монстр, использовалось как секретная стоянка диггеров. Вера здесь никогда не была, и найти сюда дорогу республиканцам будет очень непросто.

Вокруг сложенных в кучу светляков сидели в позах лотоса диггеры – они распевали Поэму Знаний. Здесь же лежали раненые диггеры: мужчина, две женщины, два подростка и совсем маленький мальчик. Даже Вериных скромных познаний в медицине хватало, чтобы понять – эти люди долго не протянут. Но и раненые, кроме мужчины, который был совсем уж плох, распевали с завораживающей монотонностью песню о математических, логических, физических и химических законах этого мира. Это выглядело как сумасшествие: находиться на краю гибели, не быть уверенным, протянешь ли до следующего дня, и все же с таким упрямством повторять теоремы и правила, которые почти никому в этом мире не нужны, а уже в скором времени, возможно, станут не нужны вообще никому. Но если это сумасшествие, то почему практически тем же самым занимается тот, кого она сумасшедшим совсем не считает? Он ни капли не похож на диггера, пришел к этим же идеям другими путями и хочет сохранить никому не нужные знания другими способами, при этом делает-то он это с не меньшим упрямством, чем эти сильные аскетичные люди. Так, может, в этом все-таки есть какой-то смысл? Хотя сейчас ей надо думать не об этом…

– Вы кого привели?! – произнес запевала этого мистического хора.

За то время, пока звучали эти три слова, диггер успел вскочить с утрамбованного песчаного пола, выхватить секачи и оказаться сбоку от Веры, став в боевую стойку. Острый секач остановился в миллиметре от Вериной шеи – казалось, она даже чувствует исходивший от острия холод металла. «Надо же, – одобрительно подумала Вера, – может быть, и среагировать не успела б!». Но к чему-то подобному Вера была готова, и реагировать она не собиралась, даже если бы секач не остановился.

– Я приветствую тебя, Жак!

– Зачем ты пришла?

Жак стал мужчиной, красивым мужчиной. Подумав так, Вера даже смутилась. Нет, конечно же, она имела в виду его идеально сложенное тело, сильное и ловкое тело диггера, тело воина, покрытое шрамами и швами от зашитых ранений.

– Ты меня узнал?

– Время меняет внешность, но не меняет движения и походку диггеров. Так зачем ты пришла?

– Я пришла на суд. Пришла на суд диггеров.

– Суд диггеров? Не слышал о таком, диггеры никого не судят.

– Значит, соберите суд, чтоб осудить меня за то, что я сделала.

– А что ты сделала?

– Я начала эту войну.

– Мы это и так знаем. И какой ты приговор считаешь для себя справедливым?

– Смертная казнь, мне его уже вынесли.

– Так что ты хочешь от нас?

– Я хочу, чтоб меня осудили диггеры, а потом выслушали меня и дали отсрочку. Мне надо попытаться хоть что-то исправить.



Вере не хотелось уходить от диггеров. С тех пор, как она когда-то ушла от них со следователем, жизнь ее превратилась в череду войн и убийств. Ей казалось, что она занимается настоящим делом, но почему же теперь пролитая ею кровь как будто подступает к ее же горлу? Если бы можно было остаться с диггерами, будто и не уходила от них вообще, вычеркнуть эти годы из своей памяти…

– Я думаю, что Зоя потом все-таки согласится с тобой встретиться, – совсем уже другим тоном говорил с нею Жак.

– Она даже не захотела видеть меня. Я же просила только суда.

– Ты рассуждаешь как следователь. Так, конечно, проще: осудили к смерти, которой ты не боишься, и ты в расчете. Нет, пусть то, что в тебе свербит, мучает тебя долго – в этом заключается истинное раскаяние, за которым следует прощение. Но я-то тебя простил, и если бы ты когда-нибудь решила снова стать диггером, забрал бы тебя в свою бригаду, что бы там ни говорила Зоя.

Последние слова Жак проговорил слишком поспешно для диггера и чересчур эмоционально. Вера посмотрела на него – это получилось снизу вверх, так вырос этот диггер, который когда-то учил ее диггерским премудростям. Она вспомнила, как Жак не хотел, чтобы она уходила из бригады. Неужели он…

– А ты сейчас…

– Я сейчас один, – не дал договорить Вере Жак. – Ты помнишь Улю?

Улю Вера помнила – тогда это была девчонка из бригады Антончика годами двумя младше Веры.

– Мы были с ней. Она догадывалась о моих мыслях и старалась заменить мне тебя, все делала, как ты. Даже ногами научилась драться, как ты, а может быть, и лучше, чем ты… Просто я все надеялся, что ты вернешься. А потом эта война и твоя роль в ней… Тогда мы и стали с Улей… Она была беременна, поэтому я оставил ее в другой бригаде, в оседлой. Их осадили республиканцы. Там, в убежище, во время осады она и родила мальчика, который потом умер у твоего Пахи на руках…

Вера опустила глаза, комок подступил к горлу. Жак, конечно же, прав, ей было бы намного легче, если бы диггеры осудили ее к смерти. Она бы не оправдывалась – посыпала бы голову пеплом и была б готова на любую смерть. И те несколько дней отсрочки, которую дали бы ей диггеры, она использовала бы сполна, а потом ушла в небытие, смерть стала бы для нее избавлением. Но ей суждено эту тлеющую боль носить в себе столько, сколько ей отмерено жить. И это не Пахе, а ей должен в видениях являться младенец с выжженными газом глазами – сын Жака, которого он так и не увидел.

– А как Паха и Саха? Я имею в виду – как диггеры? – ни к чему спросила Вера, чтобы перевести разговор с этой тяжелой для нее темы.

– Да какие они диггеры, – ответил Жак, не обрадованный уходом Веры от разговора. – Ну не гнать же их было обратно, когда они у нас появились. Там бы их быстро следователь за дезертирство на каторгу сослал. Пришлось дать им поиграть в диггеров. Они, конечно, ребята добрые, сильные, ловкие, упражнения диггерские быстро усваивают. Но диггер заключается не в теле, а в сердце и уме… Забирай их с собой побыстрее, пока они нас своим шумом не выдали. Мы и так специально для них «разведку» придумали, чтоб меньше в убежище находились.

Помолчав, Жак попытался вернуть диалог в желаемое русло:

– Я про Улю и сына сказал не для того, чтоб тебе сделать еще больнее. Я думаю, что все идет, как поется в Песне Хаоса – все или почти все так или иначе погибнут. Может, так и лучше, что они ушли к Богу в начале Хаоса.

Жак сделал долгую паузу, как будто думая, стоит ли говорить то, что у него на уме.

– Что бы ты ни натворила в своей жизни, я уверен, что Дева-Воин из Песни Хаоса – это ты. Ангелы и демоны сошлись в битве за твою душу, но выбор за тобой – с кем ты останешься, тому и будет дан шанс. Поэтому, даже если ты вернешься к диггерам и не будешь со мной, даже если уйдешь в другую бригаду – я все равно буду рад тому, что этот шанс ты подаришь диггерам.

Почему-то именно сейчас Вера приняла для себя важное решение, которое тут же сообщила Жаку:

– Там, Жак, есть один человек, очень хороший человек. Если мне суждено выжить, я буду там, где он. Так говорит мне мое сердце…

4

– Второй следователь, вами инициировано доследование дела по обвинению Шестого следователя. Вы включены в состав следственной группы. Вы лично проверили полноту и объективность следствия, проведенного остальными следователями. Вы утверждаете, что все действия, в которых мною обвинена Шестой следователь, нашли свое полное подтверждение. И при этом вы настаиваете на невиновности обвиненной. Как это понимать?

– Начсот, Шестой следователь невиновна. Все совершенные ею действия были продиктованы следственной тактикой по проверке информации о совершенном преступлении.

– Второй следователь, данная информация подтвердилась? Есть обвиняемый в совершении данного преступления?

– Начсот, есть два обвиняемых в совершении преступления, установленных по результатам проверочных действий Шестого следователя.

Вера переводила взгляд то на начсота, то на Второго следователя, который говорил совершенно непонятные для нее вещи.

– Второй следователь, два обвиняемых? Кто эти обвиняемые?

– Начсот, это вы и Первый следователь!

В комнате следователей сверкнула невидимая молния и прогремел беззвучный гром. Никто не выдал своих эмоций, только очень внимательный наблюдатель мог заметить, как сосредоточились и напряглись присутствовавшие в этом помещении люди. Начсот с абсолютным спокойствием металлическим голосом произнес:

– Первый, Третий, Четвертый, Седьмой, Восьмой и Десятый следователи, обезоружьте Второго и Шестого следователей. Второй следователь, вы обвиняетесь в государственной измене и клевете в отношении должностного лица Республики и в отношении следователя, в связи с чем исключаетесь из следственной группы по делу Шестого следователя и будете взяты под стражу. После приведения в исполнение приговора в отношении Шестого следователя будет создана следственная группа по расследованию совершенных вами преступлений.

Несколько следователей приблизились к Вере и Второму следователю с тем, чтобы забрать оружие, но те даже не шелохнулись. Вера не особо понимала, что происходит, но если бы Второй следователь выхватил из ножен мечи, она сделала бы то же самое.

– Начсот, – твердым голосом сказал Третий следователь, который даже не сдвинулся с места по команде начсота. – В соответствии со сто сорок шестым параграфом следователь имеет право предъявить обвинение любому лицу без исключений. Мы обязаны выслушать суть его обвинения и только после этого принять решение о том, является оно ложным или нет. Учитывая, что из числа необвиненных я являюсь самым старшим следователем, до окончания слушания принимаю руководство следотделом на себя. Второй следователь, доложите информацию.

– Третий следователь, в рамках доследования я проверял факты совершения действий Шестого следователя. Все, в чем она была обвинена, имело место в действительности. Проверочные действия я проводил по установлению косвенных обстоятельств, поводом для которых явились действия Начсота по преднамеренному удалению меня из процесса расследования дела по обвинению Шестого следователя. Очевидно, Начсот действительно заподозрил меня в определенной пристрастности по отношению к Шестому следователю, так как именно я ее подобрал. Подобная пристрастность, даже с точки зрения Начсота, никак не могла сказаться на объективности расследования, но могла значительно повысить скрупулезность его проведения с моей стороны, так как Шестого следователя я знаю с ее детства и поэтому обладаю большей информацией о некоторых ее психологических особенностях. Мною был осуществлен допрос Шестого следователя. По совокупности ее показаний, а также некоторых моих личных наблюдений была рассмотрена версия о возможной недобросовестности Первого следователя. Поэтому я перепроверял то направление расследования, которое ему было поручено Начсотом.

Как известно, Первому следователю было поручено наиболее сложное следственное действие – осмотр места происшествия и трупов по факту несанкционированной боевой операции, проведенной Шестым следователем в переходе возле каторги «Динамо». Мною были проведены повторный осмотр, допросы работников похоронной команды, осуществлявших перевозку и захоронение трупов, эксгумация и повторное исследование трупов, осмотр их одежды. По результатам прочтения озвученного здесь без меня Первым следователем рапорта мною выявлены существенные расхождения между тем, что якобы увидел Первый следователь, и тем, что увидел я лично. Например, он не сообщил, что один из уничтоженных в ходе боевой операции неизвестных был одет в униформу следователя, причем, судя по всему, это была не подделка, а именно подлинная униформа. Первый следователь, вам вопрос: где эта форма?

– Второй следователь, я ее уничтожил.

– Первый следователь, в соответствии со сто сорок шестым параграфом вы не имеете права уничтожать вещественные доказательства до тех пор, пока не закончено расследование. Почему вы это сделали?

– Второй следователь, я посчитал, что расследование дела по обвинению Шестого следователя уже закончено; я уничтожил одежду, внешне похожую на одежду следователя, так как она была сильно окровавлена…

– Первый следователь, итак, вы признаете нарушение сто сорок шестого параграфа?

– Второй следователь, да. Но это несущественное нарушение, которое никак не может явиться поводом для обвинения меня в злоупотреблениях.

– Первый следователь, тогда вопрос: почему вы изъяли и уничтожили только одежду, внешне похожую на одежду следователя, но не изъяли одежду убров, которая так и осталась на трупах на момент захоронения?

– Второй следователь, я полагал, что имеет смысл проверять только одежду, внешне похожую на униформу следователя; но когда убедился, что это не униформа следователя, посчитал, что ее можно уничтожить.

– Первый следователь, сколько вам понадобилось времени, чтобы отличить подделку от той одежды, которую вы носите много лет?

– Второй следователь, вторая часть вопроса неконструктивна. Я до момента изъятия одежды сомневался, является ли она подлинной униформой следователя, но в последующем убедился, что она таковой не является, поэтому уверенно ее уничтожил.

– Первый следователь, в соответствии с параграфом сто сорок семь следователь проводит визуальное исследование вещественных доказательств на месте происшествия и только при необходимости специальных исследований с привлечением специалистов либо возврата заинтересованным лицам изымает их. Вы вещественное доказательство изъяли при отсутствии заинтересованных в его получении лиц, но его не исследовали. Вы признаете нарушение параграфа сто сорок семь или же допущенную некомпетентность?

– Второй следователь, я допустил некомпетентность и поспешность.

– Первый следователь, вам известно, что униформа следователя является предметом строгой отчетности?

– Второй следователь, конечно.

– Первый следователь, вы всегда при получении новой униформы сдавали старую?

– Второй следователь, да.

– Первый следователь, сколько комплектов униформы может быть у одного следователя одновременно?

– Второй следователь, два.

– Первый следователь, сколько у вас на данный момент комплектов униформы?

– Второй следователь, мною утерян один комплект.

– Первый следователь, при каких обстоятельствах?

– Второй следователь, он пропал здесь, в комнате следователей, пока я отсутствовал, будучи на задании.

– Первый следователь, обвиняемая утверждает, что нападавший, одетый в форму следователя, также использовал и мечи следователя. Вы не находили оружие этого нападавшего?

– Второй следователь, там было много оружия: арбалеты, кустарные палицы и булавы, два спецназовских меча.

– Первый следователь, с двумя спецназовскими мечами понятно – там были обнаружены два трупа в форме убров. Но что с третьим, неужели, облачившись в форму следователя, он использовал кустарное оружие?

– Второй следователь, я не знаю, какое оружие он использовал и было ли у него оружие вообще. По понятным причинам мы не можем использовать в доказывании показания единственного живого очевидца происшедшего – Шестого следователя.

– Первый следователь, где вы находились, когда Шестой следователь проводил несанкционированную боевую операцию?

– Второй следователь, я находился здесь, в комнате следователей.

– Первый следователь, ваши мечи были с вами, это может кто-нибудь подтвердить?

– Второй следователь, мои мечи были со мной, но подтвердить это никто не сможет, кроме меня.

– Первый следователь, – неожиданно вмешался Десятый следователь, – я видел, как вы выходили из комнаты следователей с мечами в ножнах и следственным рюкзаком в одной руке и пакетом с формой в другой, а вернулись без этих вещей – это было как раз накануне расследуемой боевой операции. Я в тот момент, как и вы, был не на задании.

– Первый следователь, – продолжил допрос Второй следователь. – Что вы можете пояснить по поводу показаний Десятого следователя?

– Второй следователь, я не помню, куда, с чем и зачем я ходил.

– Первый следователь, мы обязательно опросим постового на входе в отсек. А теперь оцените следственную ситуацию. На группу надсмотрщиков со следователем во главе совершается покушение. Один из покушавшихся одет в униформу следователя. Эта форма исчезает, и к ее исчезновению причастен тоже следователь. Причем именно у следователя, причастного к исчезновению формы, нет второго обязательного комплекта такой же формы. Покушавшийся использовал мечи следователя, во всяком случае, так утверждает обвиняемая, и при этом все у того же следователя нет мечей при себе. Какие выводы в такой ситуации должен сделать следователь, который расследует дело?

Первый следователь молчал. Вмешался Начсот:

– Первый следователь, вы арестованы. Я вынужден сообщить о происшедшем в Штаб.

– Начсот, пока расследование не закончено, никто никуда ни о чем сообщать не будет. Тем более что я сообщил о двух обвиняемых, и вторым являетесь вы.

– Второй следователь, какое я имею отношение к преступным действиям Первого следователя?

– Начсот, на момент ситуации, о которой сообщил Десятый следователь, только вы, Первый и Десятый следователь находились в следственном отсеке. Только вы могли отнести и передать кому-то комплект униформы, рюкзак и мечи в ножнах, выданные Первому следователю. И это не все! Я настаиваю на пересмотре всех дел Первого следователя. Прямо сейчас, немедленно, вы предоставите ключи от сейфа, и мы пересмотрим все рапорты Первого следователя.

– Первый, прикрой! – крикнул Начсот, бросившись на выход, одновременно выхватив начсотовский кортик и вогнав его по рукоять в грудь стоявшего у него на пути молодого Десятого следователя, так и не успевшего вытянуть из-за спины мечи. Первый следователь преградил выход из комнаты в попытке задержать остальных следователей. Шесть пар мечей уже рассекали воздух и высекали искры от столкновений с двумя мечами Первого следователя. Вера швырнула секач, который застрял в спине Начсота, пытавшегося открыть дверь и попасть в свой кабинет, чтобы сжечь архив рапортов. От мощного удара Начсот ударился лицом о дверь, упал на колени, потом, собрав силы, поднялся. Но попасть в кабинет и закрыться изнутри ему не дали следователи, которые уже расправились с Первым и распластали на полу своего руководителя. Тот, лежа на животе, стал извиваться как одержимый, несмотря на торчащий в спине секач, и неадекватно визжать:

– Пустите! Если разоблачат – уничтожь следы и убей себя, уничтожь следы и убей себя, уничтожь следы и убей себя…

Потом он еще несколько раз дернулся и замер.

– Симулирует приступ? – спросил Третий следователь.

– Да нет, не похоже. Он умер, – ответила Вера, с силой выдернув свой секач из спины Начсота.

5

– Несмотря на успехи Республики по достижению единства общества, повышению благосостояния и мощи государства, годы испытаний не закончились, и мы по-прежнему находимся в состоянии войны с внешними врагами и врагами внутренними, с природой, хищниками, голодом и болезнями. Предыдущий докладчик излагал вам положение дел с выходящими из строя дренажными системами древних, об обеднении почв, используемых для посевов на Поверхности, о появлении новых очагов заражения мицеоном и кровянкой. Сейчас как никогда нам необходимо достичь абсолютного единства общества, сгруппироваться в единый кулак, который ударит и пробьет толщу противодействующих нам обстоятельств навстречу светлому будущему. Пусть даже это будущее наступит не для нас, а для наших детей!

Советник Главного администратора эмоционально и в то же время складно и уверенно, не читая, втолковывал депутатам необходимость принятия нового закона. Он был из военных, но сейчас был одет в чиновничью униформу, впрочем, не скрывавшую его военной выправки. Он смотрел в зал, и каждому из присутствующих казалось, что эти мудрые, внимательные, почти не мигающие глаза второго человека в Республике смотрят именно на него. Заседание Парламента проходило в президентском бункере в небольшом зальчике для совещаний с трибуной, столом председательствующего и тремя десятками кресел. Но какие это были кресла – мягкие, обитые бордовой кожей массивные сидения! Расположившись в них, каждый чувствовал себя весомой фигурой, от чьего решения зависит судьба Муоса. Когда-то в таких же креслах восседали министры многомиллионной страны, жалким остатком которой является Муос. Теперь же в них сидели депутаты, в отличие от Верховных Инспекторов, скромно примостившихся на табуретках в проходах и за рядами кресел.

– Народ Муоса должен обрести единую волю и слиться в единое существо, стать отважным бойцом, которому не страшны никакие испытания. Но я спрашиваю у вас: какие шансы у бойца, если у него переломаны пальцы, отсутствует глаз, разбито колено и гниет печень? И боец ли это вообще? Ответ однозначный – нет! Но пока что Республика похожа именно на такого бойца: среди нас много увечных, инвалидов, отживших свое немощных стариков, слабоумных. Они не трудятся! Они не трудятся в силу своей немощи или же симулируя немощь. И мы вынуждены отобрать кусок у наших детей и дать этим трутням. Да, древние когда-то могли себе позволить содержать и такой балласт, но мы находимся в других условиях и должны отбросить этот показной сентиментализм и принять нелегкое и потому героическое решение. Сжав зубы, через боль, мы должны вырезать эту опухоль на теле нашего народа! И помните: опухоль разрастается, и если ее вовремя не удалить, сожрет все тело. Посмотрите: мутанты и слабоумные рожают детей, которые порою становятся еще страшнее своих родителей; больные разносят заразу; и все они вместе своим видом разлагают общество, усугубляя и без того близкое к депрессивному состояние большинства наших граждан. Кто-то здесь думает, что это жестокий закон! А я вам отвечу, что жесток тот, кто проголосует сегодня «против», обрекая тем самым свой народ на долгую и мучительную гибель. Этот закон является актом высшего милосердия, и прежде всего к тем, в отношении кого он направлен. Посмотрите на тех, о ком мы сейчас говорим! Хотели бы вы себе такую судьбу, как у них; хотели бы себе такой жизни? И разве это жизнь? Этот закон избавит от страданий этих несчастных. И не надо спрашивать себя, хотят ли они этого, пытаясь тем самым идти на поводу у упрямых человеческих инстинктов. Мы должны принять это решение за них, как мы решаем за наших детей, боящихся прививок и не желающих пить горькое лекарство!

Каждое слово впечатывалось в головы депутатов. Все – слова, тембр голоса и манера выступления Советника, свет в зале, нахождение депутатов в креслах, а инспекторов – на табуретках, – все это было скрупулезно просчитано с тем, чтобы даже те депутаты, которые пришли сюда с твердой решимостью голосовать «против», поменяли свое мнение к концу выступления Советника, после чего сразу же будет голосование. С видом человека, уставшего от непосильной ноши и сделавшего все от него зависящее, Советник заканчивал выступление и совершенно равнодушно, как ничего не значащее обстоятельство, добавил чуть приглушенным голосом:

– Я понимаю, что у многих из присутствующих есть близкие, которые подпадают или могут подпасть под закон, проект которого поставлен сегодня на голосование. Поэтому, чтобы сохранить объективность вашего решения, Инспекторатом инициирована и внесена в проект поправка о нераспространении закона на семьи членов Инспектората и Парламента… У меня все – прошу голосовать за проект закона с учетом внесенной поправки…

Депутаты подняли вверх руки с белыми карточками, означавшими «за»: кто-то уверенно и быстро; кто-то после того, как осмотрелся по сторонам и увидел белое большинство; кто-то держал карточку робко – наполовину боком и невысоко, закрыв ее большую часть ладонью, как будто пытаясь так уменьшить свое «за». Только два делегата от партизанских поселений подняли черные карточки.

– Закон «О принудительной эвтаназии и чистоте генетических линий» прошу считать принятым, – спокойно, как должное, констатировал Советник. – Спасибо всем за работу. Члены Инспектората, прошу остаться для обсуждения деталей реализации принятого Закона, откладывать это незачем. Депутаты, не забудьте зайти за денежным довольствием в кассу, там же получите прокламации о порядке разъяснения данного законодательного нововведения в поселениях. Психологическая служба Инспектората потрудилась над тем, чтобы вы могли правильно и доступно разъяснить его массам.



– Всем оставаться на местах!

Уже поднявшиеся с мест депутаты и инспектора удивленно смотрели на входивших в зал следователей, втолкнувших сюда двоих обезоруженных армейцев-охранников, до этого дежуривших на входе.

– Прошу всех садиться на свои места, – громко произнес Второй следователь, направляясь к Советнику.

– Что здесь происходит? – спросил Советник, медленно доставая красивый меч из заплечных ножен.

– Именем Республики! Советник Главного администратора, вы арестованы по обвинению в многочисленных нарушениях Конституции Республики и Закона Республики: убийствах мирных граждан, провокации войны, создании и поддержании деятельности нелегального военного формирования под кодовым названием «Черная Пятерка», воздействии на процесс расследования, выразившемся в вербовке и руководстве необъективным расследованием Начсота и Первого следователя, присвоении власти Главного администратора. С учетом сложности дела обвинение будет сформулировано по окончании расследования, а теперь сдайте оружие.

Второй следователь, слегка покручивая мечами, приближался к Советнику, стоящему в самурайской стойке и ничем не проявлявшего намерения сдать оружие. Сквозь зубы Советник процедил:

– Вы даже не подозреваете, с кем связались. Вам всем конец, вы просто трупы… Если разоблачат – убей себя, убей себя, убей себя…

Советник сильно резанул себя по шее, хлынула кровь, и он завалился на пол, лицом вперед, повалив трибуну. Кто-то из женщин-депутатов закричал. Только присутствие следователей сдерживало парламентариев и инспекторов от интуитивного порыва бежать из этого помещения.

6

– Именем Республики! Старший инспектор-психолог, вы обвиняетесь в многочисленных нарушениях Конституции Республики и Закона Республики, превышении служебных полномочий, причинении вреда здоровью и убийствах путем психологического воздействия, присвоении власти Главного администратора Республики, опосредованных через иных должностных лиц Республики убийствах мирных граждан, провокации войны, создании и поддержании деятельности нелегального военного формирования под кодовым названием «Черная Пятерка», распространении клеветнических измышлений и уничтожении жителей поселения Монастырь, воздействии на процесс расследования, выразившемся в вербовке и руководстве необъективным расследованием Начсота и Первого следователя. Учитывая особые обстоятельства, приговор будет приведен в исполнение немедленно, а окончательно сформулирован после приведения в исполнение… Но сначала ты, Жанна, расскажешь мне все с самого начала и до конца.

– А почему ты уверена, что я буду тебе все рассказывать?

– Я уверена в этом, Жанна, потому что была у тебя хорошей ученицей. Я чувствую тебя, инспектор-психолог, как будто сижу внутри тебя. Ты – специфический человек, в какой-то мере психический мутант, а может быть, и в самом деле мутант. Тебе ведь не нужны ни материальные блага, ни власть сама по себе, ни восхищение толпы. Единственное, что тебе доставляет наслаждение, это властвование над человеческими душами. Ты все время демонстрировала кому-то невидимому: «Вот как я могу!». И все-таки чем виртуозней становились твои навыки, чем больше были твои способности и масштабней успехи, тем больше ты нуждалась в ком-то реальном, кто оценил бы твои творения. Но ты была одинока: вокруг либо чужие, либо твои психологические рабы, которые не способны были ничего оценить. Единственным человеком, перед которым ты во всей красе старалась показать свой мастер-класс, была я. Но продемонстрировать ты могла мне, по понятным причинам, лишь кусочек обширной панорамы. А теперь, когда жить тебе осталось совсем чуть-чуть и впереди новых побед у тебя уже не будет, ты со спокойной душой можешь явить мне все сотворенное тобою. Надеюсь, я в твоих глазах достойный зритель, слушатель и ценитель твоего мастерства? Я уверена, что ты не сможешь себя заставить уйти из жизни, так и не рассказав мне всего.

– Ха-ха-ха! – весело засмеялась Жанна. – Ну ты даешь, Верка, ну ты даешь! На всем этом полотне, о котором ты говоришь, самой значимой созданной мною деталью являешься ты. Ты у меня настолько хорошо получилась, что сошла с картины и набила по морде художника; а если б только захотела, то могла б и перерисовать эту, как оказалось, не совсем удавшуюся картину.

Жанна откинулась на стуле, прикрыла глаза, как будто наслаждаясь предвкушением своего рассказа, и начала:

– Я родилась в Верхних Помещениях Центра за три года до Великого Боя. Моя мать УЗ-4 была главой лаборатории по психологическому приручению морлоков, тех самых морлоков, которых выводили в другой лаборатории и потомки которых стали Первым и Высшими цестодами. Она же в начале своей карьеры участвовала в разработках по созданию двойного сознания у следователей. По иронии судьбы, один такой следователь признал ее виновной в серии тяжких преступлений и сослал в Верхние Помещения. Я не хочу об этом рассказывать, просто будь уверена, что приговорили ее законно, потому что была она редкой стервой и проводила такие жесткие комбинации с людьми, окружавшими ее в лаборатории и вне ее, что даже у меня волосы дыбом становятся, когда я читаю о них в составленных для меня записях матери. Я знаю, о чем ты, Вера, сейчас подумала… Да, мое творчество виртуозней и значительно масштабнее, но оно имеет совершенно другие цели. Мать же испытывала просто садистское наслаждение от мучений ее коллег и знакомых, натурально сходивших с ума от мнимых проблем, в наличии которых убеждала их моя мать. Находясь в Верхних Помещениях, она на работы не ходила, но забеременела от мутанта-надсмотрщика. А может быть, и не от него, судя по тому, что я родилась без отклонений. После Революции она просила взять ее в психологическую службу Инспектората, но ей категорически отказали – так боялись ее прошлых «заслуг». И до самой смерти мать мстила миру за то, что ей, гениальному психологу, пришлось работать на ферме. Она сводила с ума женатых мужиков, натравливала друг на друга их жен, манипулировала администратором поселения. Правда, кроме морального удовлетворения, ей это ничего не давало – вырваться с фермы ей так и не удалось. Вся надежда у нее была на меня: ее приводили в восторг мои детские хитрости, умение в нужные моменты заплакать, прикинуться пай-девочкой или, наоборот, стервозным ребенком. Когда я чуть подросла, мама научила меня навыкам гипноза и нейролингвистического программирования. Она оставила мне свои записи – они стали для меня сверхценным пособием. Я опущу подробности о своих невинных шалостях в Университете и до него – они блекнут на фоне сатанинских проделок моей матери. Единственное, на чем остановлюсь – это на моем личном наблюдении: самыми беззащитными перед психологической агрессией подобных нам с тобой являются мужики. Ты уже знаешь, как трудно загипнотизировать человека, если он напряжен, чувствует исходящую от тебя опасность или просто не обращает на тебя внимания. Зато если в тебе он увидел самку и гормоны у него подступили к горлу, он уже и так почти под твоим гипнозом, бери его голыми руками и делай что хочешь. Унаследованная от мамочки приятная внешность стала моим ударным оружием, пробивающим в сознании кобелей дыру, через которую я потом заливала свои гипнотические установки. Впрочем, тебя природа таким преимуществом обделила.

На лице Жанны изобразилось издевательское сожаление, но Вера опустила эту реплику, ровным счетом никак на нее не отреагировав, поэтому Жанна вынуждена была продолжать:

– Все мои таланты были применены в полную силу, когда я попала в психологическую службу. Я была приятно удивлена той ролью, которую играли в Республике инспектора-психологи. Кое-что ты видела во время обучения, но это лишь малая толика того, чем мы занимались. Мы были системой управления Республикой, дублирующей вертикаль инспекторов и администраторов, а во многом и превосходящих их по возможностям. Мы отслеживали на местах мнения и настроения и эффективно воздействовали на них. Нашими глазами, ушами, руками и ногами являются агенты-психологи, которые, кстати, трудятся абсолютно бесплатно. В основном их склоняли к сотрудничеству после того, как они были подловлены на каких-то неблаговидных вещах. Но это был только повод, потому что в природе большинства людей заложена потребность подсматривать за окружающими, доносить на своих ближних и пакостить им. Так что мы просто использовали на благо государства это не самое внешне благопристойное свойство человеческих душ. У каждого из нас было по десятку агентов-психологов, с одним из них – Татьяной Кривец – ты знакома лично. Кстати, Татьяна, если б так не увлеклась деторождением, могла бы стать инспектором-психологом, это уж точно у нее лучше получается, чем то, чем она занимается сейчас. Итак, психологическая служба стала тем невидимым остовом Республики, который до твоего появления удерживал все здание от крушения. И работы у нас было невпроворот: Инспекторат, Штаб, сам Советник постоянно ставили нам задачи, решать которые было одно удовольствие. Если б не мы – работы у следователей и убров было бы на порядок больше; можно сказать, что вы приходили только туда, где наши методы оказывались бессильны, а это случалось очень редко. Скажем, поступит донос от агента-психолога о том, что на такой-то станции зарвавшийся администратор начинает поговаривать дурное о Республике, в разговорах все чаще мечтая о том, чтобы жить отдельно, независимо. Мы тут же это поселение берем в разработку: изучаем детально администратора, его окружение и все их грешки и начинаем разыгрывать партию. Например, переведем в это же поселение бывшую университетскую пассию администратора, да обставим все так, что былые чувства у наших уже немолодых людей взыграют с еще большей силой. Само по себе это уже отвлечет администратора от его сумасбродных идей; а потом вмешаются другие факторы – ревность жены или соучастника намечаемого заговора, если тот станет поглядывать на вновь прибывшую. И на самом пике пылающих чувств удалим эту игровую фигуру из поселения, чтоб уж совсем не дискредитировать управленца в глазах подчиненных. Обычно в таких случаях наш материал становится подавленным, ему уже не до бунтарских идей, только и остается, что отдаваться работе. А запусти процесс – и наделает такой администратор дел нехороших – без трупов не обойдется: сначала повстанцы инспекторов и прочих правых элементов повздергивают, потом спецназ с армейцами в ходе штурма численность населения в поселении уменьшат; а затем следователи придут и все «отшлифуют» – отрубив пару голов в порядке приведения в исполнение безусловно справедливых приговоров. Видишь, насколько гуманнее наши методы: поковырялись в мозгах, поиграли на чувствах и человеческих пороках, порылись в грязном белье, попереставляли местами любимых и нелюбимых – и все остались живы…

– На каторгах надсмотрщики-мутанты похожие эксперименты проводят с каторжанами, – не удержалась Вера.

– Да ты что?! Вот жаль, что не знала – было бы интересно поизучать эти процессы, – как ни в чем не бывало парировала Жанна. – Но это отступление лишь для того, чтоб ты поняла, как сложна, многогранна, увлекательна и, главное, полезна наша работа. Дальше слушай самое интересное. Психологическая служба, которую вскоре возглавила я, все развивалась и совершенствовалась, мы успешно выполняли все более сложные задания; Инспектора и Штаб без нас выглядели бы как безглазые и безрукие увальни. Но чем талантливее мы выполняли их заказы, тем более четко формулировалась мысль, что сами заказы уже давно не соответствуют тому безграничному потенциалу, который мог быть задействован на их выполнении. Тут же появились первые разработки твоего Вячеслава и его единомышленников о предстоящем Крахе, но Главный администратор, а с ним и Инспекторат и слушать об этом не хотели. Наши пессимистичные прогнозы, сделанные с другого ракурса и полностью соответствующие выводам ученых, также игнорировались. Эти высокие чинуши были подобны мокрицам, прячущимся в щели от назревающих проблем. С этим надо было что-то делать, и я решила принять на себя руководство Республикой…

Жанна сделала паузу, пытаясь определить реакцию Веры на ее высказывание.

– Я почти каждый день по работе бывала у Советника Главного администратора, поэтому зациклить его на себе не было для меня большой проблемой. Вскоре он своих жен с детьми выслал из Улья, якобы заподозрив их в измене одновременно и государству, и ему лично, но это был его собственный почин, в мои планы совсем не входивший. Мне даже приходилось порой остужать его, поднадоели эти его глупые сентиментальности, перемежающиеся с грубоватыми приставаниями прямо у него в кабинете. Короче, Советник сдался мне с потрохами, почти и не понадобились гипнотические установки…

– Это было заметно, особенно когда он перерезал себе шею, твердя: «убей себя, убей себя», – сыронизировала Вера.

– Ну я же сказала – «почти». Надо было себя обезопасить как-то на случай его разоблачения. Кстати, этот прием я позаимствовала у ленточников – ведь у них или преданный делу хозяев ленточник, или труп. Лишь у тебя это не очень сработало… пока… Но признаюсь честно: такую установку я заложила только Первому следователю, Начсоту и Советнику. Эти люди были под моим жестким контролем. Например, в мозгах Татьяны Кривец я не ковырялась вообще. Что касается Советника – это было один раз, когда он расслабился, я его и настроила на полное подчинение себе, которое и так уже было почти полным, а заодно и на самоубийство в случае разоблачения. Оставался только Главный администратор, с которым дело обстояло куда сложнее. К нему не пропускали никого, жил он один и, судя по рассказам Советника, потихоньку сходил с ума в своем заточении, но прошение об отставке упрямо не подавал. Тогда к нему доступ имели только три человека: Советник, уборщица и повар. По моему плану, Советник постепенно нагнетал истерию, рассказывая Главному администратору о готовящемся покушении, и тот вскоре издал распоряжение о допуске к нему только Советника в целях недопущения покушений. А когда это решение вступило в силу, Советник негласно отправил своего непосредственного начальника в отставку… в связи со смертью. Скучные подробности о том, как это делалось и как потом Советник избавлялся от трупа, я опущу. Фактом является то, что исчезновения Главного администратора не заметил никто, кроме нас с Советником. Советник по-прежнему передавал декреты и указы Главного администратора, правда, проработанные и подписанные от имени последнего лично мною. Все, кроме Советника, по-прежнему считали меня лишь главой психологической службы Инспектората, но на самом деле именно я управляла Республикой последние годы и писала ее историю. Это моей идеей было уничтожение змеев; моей же разработкой была и война с диггерами. Она, как ты понимаешь, не началась, если бы не ты, Вера. Теперь о тебе… Об уникальном случае поступления в Силы Безопасности девушки я знала с самого начала, и поэтому за тобой вела наблюдение чуть ли не с первых дней твоего пребывания в Урочище. Ты была диггером, и я сразу усмотрела в тебе предоставленный историей шанс покончить с этими бродягами. Не без нашего участия ты поступила в Университет, стала офицером. А как ты активно вступила в эту войну? Тебе неприятно сейчас это вспоминать, но не оценить виртуозность моих действий ты не можешь. Вспомни, как я ловко просчитала насчет Татьяны Кривец – именно такая вот твоя противоположность может стать для тебя подругой, несчастье которой ты примешь на свой счет и пойдешь за нее мстить. И напрасно ты себя терзаешь раскаянием о невинно убиенных диггерах, тебе не в чем себя винить, ты же объективно не знала, как дела обстоят на самом деле, поэтому действовала сугубо «по зову сердца»…

Жанна вновь с ироничным сочувствием посмотрела на Веру. Но та опять никак не отреагировала, и Жанна продолжала:

– Правда, уже имея определенное представление о твоем психотипе, я тебя отозвала с войны пораньше. Какой-нибудь детский диггерский трупик или же душевная встреча с былыми друзьями-диггерами могли резко поменять твое представление о войне. Теперь я считаю, что это была ошибка, надо было тебя подержать там подольше, глядишь, и выиграли б войну. Потом вмешался твой покровитель-следователь, который сосватал тебя в следотдел.

– Вопрос в лоб: Начсот и Первый следователь…

– Да-да-да! – торжествующе перебила Жанна. – Тебя, конечно, очень интересует, как я сделала агентами-психологами эти неподкупные машины правосудия, которые прошли в келье следователей капитальную промывку мозгов и двойное сознание которых так тяжело взять в узду? Утолю твое любопытство. Вроде как подразумевается, что начальник следотдела должен быть выходцем из следователей, но на самом деле в Уголовном законе Республики это не прописано, хотя все думают, что это именно так. На самом деле, Начсот – лишь юридически подкованный и прошедший в свое время военную подготовку инспектор высшего уровня, который никогда не расследовал ни одного преступления. С ним мы встречались часто по службе и… Ну, не буду повторяться – процесс тебе не интересен, а результат ты видела сама. А Первого следователя в агенты-психологи записала не я, это мой предшественник не мог смириться с тем, что у нас всюду есть свои глаза и уши, кроме следотдела. Конечно, вербовать уже состоявшегося следователя – это играть со смертью: чуть не рассчитаешь, проколешься, и твой же материал зачитает тебе приговор и снесет с плеч голову. Поэтому он подбирал среди военных кандидатов, вербовал их и направлял в следотдел. Знаю, что у первого кандидата не получилось, возможно, у второго тоже – не каждому дано пройти через келью, а кто ее не прошел, того следователи отправляли в мир иной. Но какой-то там по счету кандидат сделал это, и вот у инспекторов-психологов появился свой человек в следотделе. Сначала ему просто везло на заданиях, а когда он был уже Пятым или Шестым следователем, то есть в мою бытность, я охмурила Начсота, и с тех пор наш следователь получал только те задания, которые разрешала ему давать я. Так мы его и сберегли аж до тех пор, пока он не стал Первым следователем.

И все же, несмотря на то, что в следотделе у меня были свои люди, твой переход туда не входил в мои планы, а проиграть комбинацию по твоему возвращению в спецназ было непросто. Но будь уверена, я бы что-нибудь придумала, если бы не осознала потом, что Вера-следователь открывает мне новые горизонты. Примерно тогда же от агентов-психологов среди военных, участвовавших в войне с диггерами, и из поселений стали поступать сведения о псевдопророческой песне диггеров о Деве-Воине. И тут я поняла, что ты – именно та, кто сможет дать новое дыхание загибающейся Республике. Загипнотизировать тебя у меня не получилось, вернее почти получилось, и кое-что ты мне все-таки успела сказать там, в кабинете. Ты лепетала что-то несвязное про родителей и про Бога, но потом быстро прочухалась и с тех пор всегда держалась настороже, подступиться к тебе было тяжело. Но это только раззадорило меня, я стала тебя плавненько подводить к твоему призванию – стать Девой-Воином. А ты отказалась от последнего шанса спасти Муос, и теперь он обречен. Я раньше думала, что тем толчком, который развалит Республику, будет окончательное разрушение дренажных систем и потоп, но теперь я уверена, что этим деструктивным фактором стала ты. Ты развалила государство, гнилую, но все еще пока работающую машину по поддержанию порядка. Депутаты уже пришли в свои поселения и рассказали о том, что произошло с Советником. Теперь жди череду восстаний и проявлений неповиновения, которые Силы Безопасности подавить уже будут не в состоянии. Республика развалится на десятки воюющих друг с другом кусков. По туннелям и переходам потекут реки крови. На Поверхность выходить в ближайшие годы никто не будет, а значит, голод и эпидемии накроют Муос. Добавить к этому чистильщиков и не вычищенных до конца цестодов, для которых такая ситуация – заветная мечта. Но самое страшное в этом будущем для людей – отсутствие надежды, которую могла дать им ты…

– Красивый рассказ, Жанна, и даже почти правдивый. Почти… Но есть несколько обстоятельств, о которых ты не рассказала в нашу предыдущую встречу и умолчала сейчас. Для начала – это «Черная Пятерка», которая подчинялась непосредственно Советнику, а значит, тебе, Жанна.

– Ах да, Черная Пятерка – романтическое название, не правда ли? Но это было не моим изобретением, она существовала до меня – эдакая личная гвардия Советника Главного администратора. Хотя не скрою, что явлением она оказалась довольно полезным и часто используемым…

– Большинство случаев использования Черной Пятерки за последние пять лет мне известны. Но вот что никак не укладывается у меня в голове: зачем ты устроила бойню в Монастыре после того, как сымитировала там монашеский разврат? Вроде бы цель была достигнута!

– Не до конца. Я рассчитывала, что когда я с Первым следователем разыграю этот душещипательный сценарий, самые фанатичные поборники православия, узревшие меня нагой в келье монаха, окончательно разочаруются в своей святыне и разорвут монахов на части – так по моим расчетам должно было случиться. Но, как я поняла, религия выводит человека из сферы предсказуемого. Прихожане в то Вербное Воскресенье посмеялись, повозмущались, большинство ушло, но многие и остались. А значит, удар по православию не был смертельным, и цель моя не была достигнута. Поэтому пришлось проиграть запасной вариант – обработали этого полувлюбленного в меня отца Андрея, он начеркал под гипнозом ультиматум соседнему поселению и сам же отнес его администратору. А уже через день Черная Пятерка, переодевшись в монахов, перебила всех, кто вышел на это якобы спорное поле. С восьмидесятипроцентной вероятностью поселение должно было само покарать Монастырь, но этого опять не случилось – слишком въелись эти предрассудки в их сознание: вроде бы и в Бога уже не особо верят, но и на Монастырь боятся идти. Пришлось акт возмездия вместо них опять же выполнить Черной Пятерке. Ну а потом пришел все тот же Первый следователь, провел «объективное» расследование, и все священники оказались вне закона…

– Примерно так я это себе и представляла… Второй момент, о котором ты умолчала – это передатчик и связь с Москвой. Весь Муос уверен, что передатчик вырубился вскоре после Великого Боя. Что же мы узнаем на самом деле: до сих пор осуществляются сеансы связи.

– Ложь о прекращении радиосвязи была распространена задолго до меня. Это Главный администратор посчитал, что нечего отвлекать народ от насущного труда бесполезной информацией о чем-то далеком. Но потом, став негласным главой государства, я подумала – а почему бы и нет… и по моему указанию радиоконтакт был восстановлен. Что ж тут плохого?