– И как?
– Тебя трудно убить, но ты недооцениваешь меня.
– Допустим, – чуть поколебавшись, признала рыжая.
– Что же касается твоего происхождения, оно по мне не ударит, потому что Ярга не сможет доказать главного – что я все эти годы знал о твоем существовании, – по-настоящему спокойно продолжил Франц, которому удалось взять себя в руки. – Если я тебя убью сейчас, то сам объясню это твоим происхождением. Чуды примут мое решение с пониманием, твоя смерть укрепит мою репутацию приверженца закона, пусть неимоверно жесткого, зато справедливого. Что же касается зеленых и темных, их полностью удовлетворит твоя смерть. Они, конечно, выразят ритуальное неудовольствие, но именно твое происхождение заставит их заткнуться. Так что, дочь, ты ошибаешься в главном: убить тебя – самый простой для меня выход.
И договаривая последние слова, Франц разглядел в глазах Дагни то, на что надеялся, – сомнения. И поздравил себя с тем, что ухитрился проделать в воздвигнутой Яргой стене первую трещину.
– Почему же не убил? – тихо спросила девушка.
– Потому, что Ярга добился своей цели – сломал меня, – честно ответил де Гир. – И растерян я не потому, что не знаю, как выкрутиться, а потому, что понятия не имею, как тебя спасти.
– Не сломал, – едва слышно поправила отца Дагни. – Скорее, нащупал болезненную точку.
– Тебе это приятно?
– Я не хочу ставить тебя на колени, если ты об этом, – вздохнула рыжая. – Но я хочу жить и не стыжусь в этом признаваться: я хочу жить. – Она помолчала, разглядывая кольца, украшающие пальцы, и продолжила примерно через полминуты: – Я с детства знала, что приговорена. Не за содеянное, а за то, что стала плодом любви. Когда я осознала, что приговорена к смерти, сначала мне стало страшно, до ужаса страшно, я не могла заснуть без таблеток. Но потом, ты удивишься, потом я свыклась с этой мыслью. Мне было восемь лет, я знала, что однажды меня убьют, и мне стало плевать на это. Мне было всего лишь восемь…
Франц вздохнул, но промолчал. Сказать ему было нечего.
– Когда подросла, все снова поменялось. Мне не стало страшно, я просто захотела жить. Ты когда-нибудь испытывал это чувство: желание жить? Ничего сложного – просто жить! Не уверена, что ты понимаешь… Ты тратил свое время на борьбу, постоянно к чему-то стремился, чего-то добивался, а ведь в действительности все очень просто: жить. Само по себе это очень важно и ценно: ходить, лежать, нюхать цветы, слушать музыку, смеяться… Я захотела жить, папа, и мне стало обидно от мысли, что кто-то решает, когда и за что я должна умереть. Мне стало обидно, что убить меня собираются не за содеянное, а за то, что я есть. – Дагни выдержала паузу. – И вот тогда ко мне явился Ярга.
– И предложил спасение?
– Он предложил шанс, – уточнила рыжая. – Заурд не из тех, кто спасает или вытирает сопли. Он предложил не спасение, а сделку: я получаю шанс, он – сторонника.
– Он даже не стал читать тебе «Слово князя», – заметил де Гир. – Ярга настолько тебе доверяет?
– Он боялся, что «Слово» окажется несовместимым с положением Заклинателя, – объяснила девушка.
– Предусмотрительно.
– Он такой.
– И ты решила послушать Яргу, – протянул великий магистр.
И тут же укорил себя за не вовремя сорвавшуюся с языка фразу.
– У меня был выбор? – подняла брови Дагни.
– Прости…
Но девушка не обиделась и не оскорбилась, она не сомневалась в правильности принятого некогда решения и была готова его отстаивать:
– Но ведь ты идешь на сделки с навами, не так ли? А чем Ярга от них отличается? Ничем. Он такой же темный, как Сантьяга, может, чуть темнее, но все недостатки навов и все их достоинства в нем есть. Он не нытик, ему чуждо сострадание, но он справедлив и честен в сделках. Если заурд дает слово – он его держит, когда заурд объявляет условия – он ничего не утаивает. Он сказал, что я никогда не стану ему ровней, но достаточно побыть рядом с ним, чтобы осознать эту простую истину. Он сказал, что ему плевать на тех, кто ниже. И это было очевидно. Вы, чуды, трясетесь над своей кровью, готовы убить меня за то, что я похожа на тебя, а не на мать, – а он смеется над вами.
– Потому что у темных нет полукровок.
Но Дагни не услышала.
– Заурд сказал, что я смогу защитить себя, и не обманул, я могу убить любого из вас: командора войны, жрицу, нава – кого угодно. И я не хвастаюсь.
– Я знаю.
– Заурд сказал, что я могу быть кем угодно, владеть любой силой, уехать на край света, но пока есть Тайный Город, не смогу спать спокойно. Заурд сказал, что ни я, ни мои дети, никто из нас не сможет жить в мире. И лишь разрушив ваше общество и изменив ваши законы, я смогу избавиться от страха смерти.
– Тебе ничего не грозит, пока о тебе никто не знает.
– Разве это справедливо?! – не сдержала восклицания Дагни. – Ко мне? К другим, таким же, как я? В чем наша вина, папа? Чем мы провинились?
– Разве Ярга думает обо всех?
– В его империи кровь не будет иметь значения.
– Если это не кровь нава, – жестко уточнил Франц. – Ярга строит не идеальное общество, а темную империю, в которой все, кроме навов, будут находиться в положении рабов.
– А сейчас…
Однако великий магистр не позволил себя перебить.
– А сейчас мы на равных, кем бы навы себя ни считали, – резко ответил он, глядя дочери в глаза. – Может, каждый нав по отдельности и превосходит выходцев из других семей, но Людь и Чудь называются Великими не из вежливости, а потому, что Навь ничего не способна с нами поделать. Ничего. И так должно оставаться.
Он стукнул кулаком по столу, однако видимого эффекта не добился.
– Вы постоянно грызетесь между собой, – угрюмо напомнила рыжая.
– А при Ярге надсмотрщики будут просто убивать провинившихся. Насилия не избежать, дочь, ни одно государство не способно жить без насилия.
Она молчала, но Франц не понял, чем закончился их разговор, появились ли в стене новые трещины, и поэтому продолжил:
– Ты ведь понимаешь, что Ярга не знал, как я поступлю? – произнес он, продолжая смотреть Дагни в глаза. – Сейчас мы имеем то, что имеем: я поддался слабости и думаю лишь о том, как тебя спасти, но ведь я мог остаться верным закону и приказать убить тебя. Ярга отправил тебя на смерть.
– Заурд говорил, что план достаточно рискованный, – не стала скрывать рыжая.
– Слишком рискованный.
– Но ведь я жива. – Она передернула худенькими плечами и улыбнулась.
А потом поднялась, показывая, что хочет завершить разговор.
– Ты даже не представляешь, перед каким выбором я оказался, – произнес оставшийся в кресле де Гир.
– Представляю, – вдруг ответила ему дочь. – Когда мы продумывали операцию, заурд подробно рассказал, что будет, но… Но он во многом ошибся. Ты оказался гораздо лучше, чем о тебе говорил Ярга.
И не дожидаясь ответа, покинула кабинет.
* * *
Зеленый Дом, штаб-квартира Великого Дома Людь
Москва, Лосиный Остров,
14 июля, четверг, 18:52
Что может быть хуже недоверия? Только тотальное недоверие. Гнетущее, убивающее понимание того, что никому вокруг нельзя верить. Холод в груди, когда приходится поворачиваться спиной даже к собственным телохранителям. Чувство жгучего стыда, когда, ложась спать, ты вынуждена наводить мощнейшие защитные заклинания – изнутри. И унижение от того, что перестала получать оргазм даже в объятиях молодого, горячего и умелого любовника, потому что каждую секунду ждешь удара.
Что может быть хуже?
Всеведа прекрасно понимала, что не вызывает теплых чувств у подданных. Ее не могли прямо обвинить в предательстве – для этого она была слишком умна, осторожна и тщательно продумывала каждый шаг, ее не могли даже обвинить в намеренных интригах, приведших к смерти королевы Всеславы и потрясениям в Великом Доме, но ее не любили. Наверное, подсознательно. Не было в ней ни грана жизненной энергии и озорства предыдущей королевы. Не было в ней тепла, в котором так нуждались подданные после кровавых междоусобиц.
И все знали, что, если Всеведа умрет, плакать никто не будет.
Врагов, готовых сделать так, чтобы она не слишком задержалась на этом свете, у Берегини было предостаточно, а вот друзей или хотя бы верных соратников с каждым днем становилось меньше. В тщательно разработанные планы закрадывались досадные ошибки, возникали неучтенные обстоятельства, враги ухитрялись наносить внезапные и болезненные удары, а платить за все приходилось кровью – когда на кону власть, даже золото теряет привычную цену.
Вот и получилось, что многие ведьмы, с которыми Всеведа начинала восхождение к вершинам власти, погибли, замену им отыскать не удалось, а оставшиеся в строю вызывали подозрения… или сомнения…
Что может быть хуже?
И единственной помощницей, на кого Берегиня до сих пор могла положиться, оставалась верная Ванда, воевода «секретного» полка, цепкая и очень умная ведьма, однажды выбравшая Всеведу лидером и никогда ей не изменявшая.
– Посмотри вверх. – Ванда послушно исполнила распоряжение сидящей напротив Берегини. – Голова кружится?
– Нет… уже нет.
– Вот и хорошо. – Всеведа ласково провела рукой по щеке воеводы. – Все в порядке.
Проверка ауры была довольно быстрой, простой, но неприятной процедурой. С ее помощью нельзя было узнать личную информацию, поскольку память не затрагивалась, но проверяющий прикасался к самому естеству объекта и грубо прощупывал душу, оставляя на ней отпечатки своего любопытства.
– Извини, Ванда.
– Ты должна так поступать, Всеведа, я все понимаю.
– У меня развивается паранойя, – вымученно улыбнулась Берегиня. – Я чувствую… не знаю, а именно чувствую, что Ярга заторопился, и боюсь, что он начнет оболванивать всех, без разбора.
То есть читать всем «Слово князя».
– Насколько я понимаю, после оболванивания все остается по-прежнему, – неожиданно для Всеведы произнесла Ванда. – Память, эмоции, чувства – все прежнее, только добавляется любовь к заурду.
– Рабская преданность, – уточнила Берегиня. – Разве этого мало?
Ей было дико и страшно думать, что однажды заурд обратит и ее. Чтобы знать, что это еще не произошло, Всеведа научила себя ненавидеть Яргу. И оттачивала это чувство каждый день.
– Рабы не помнят, что им привили обожание, – вздохнула Ванда. – Им кажется, что они всегда любили заурда, и тем они счастливы…
– Но не свободны.
– Все живут в рамках каких-то правил, – пожала плечами «секретная» воевода. – Даже мы.
– Мы используем правила, чтобы делать то, что считаем нужным, – убежденно произнесла Берегиня. Очень горячо произнесла. – Мы сами себе хозяйки, и это единственное, что имеет значение. До тех пор, пока мы самостоятельно принимаем решения, мы живы. Потом – смерть.
– Я рада, что для тебя это настолько важно, – серьезно ответила Ванда. – Это значит, что я не ошиблась и иду за тем, за кем должна идти, за кем нужно идти.
А учитывая, что ведьмы ставили на кон свои жизни, ошибка могла обойтись очень дорого.
– Спасибо. – Всеведа вновь погладила подругу по щеке и перешла к делам: – Ты провела расследование?
– Тебе не понравится результат, – вздохнула воевода.
– Говори, – помрачнела Берегиня.
– Ярга это делает: обращает людов «Словом князя», – негромко доложила Ванда. – Он осторожен и ограничивается средним звеном: обер-воеводы, вице-воеводы, десятники… мужчины и женщины… Рабов у него пока не очень много, но они есть почти во всех дружинах.
– И среди Дочерей Журавля?
– Увы.
– Зарина? – после короткой паузы спросила Берегиня.
Очень осторожно спросила, в надежде на отрицательный ответ, и «секретная» не подвела.
– Уверена, что нет, – твердо произнесла Ванда. – И еще уверена, что никого из нас он пока трогать не станет: мы высоко летаем и постоянно на виду друг у друга, если узнаем, что кого-то из нас оболванили, взаимному доверию придет конец.
– Логично, – согласилась Всеведа.
– Однако в нашем маленьком коллективе есть предатель, – продолжила Ванда. – Кое-кто помогает Ярге: приводит к нему жертв, пользуясь своим авторитетом…
– Кто? – перебила подругу Берегиня.
– Яронега, – жестко ответила Ванда.
– Уверена? – выдохнула Всеведа.
– Вариантов ровно два: или она, или я, – спокойно ответила воевода. И поспешила объясниться: – При всем уважении, Всеведа, три оставшиеся сестры умом не блещут, и сейчас Ярге от них проку не будет.
– Ему как раз нужны послушные.
– Потом, – уточнила Ванда. – Сейчас, когда война в разгаре и нужно постоянно реагировать на вызовы, Ярге нужны умные и смелые. А главное – имеющие авторитет среди людов.
– Ты или Яронега, – кивнула Берегиня.
– Предательница одна из нас, – подтвердила «секретная». – Но я могу доказать свою непричастность.
– Скажем просто: я тебе верю, – тихо произнесла Всеведа. – Потому что если в этом проклятом мире я и могу кому-то верить, то лишь тебе. А если я не могу верить никому, даже тебе, то все, что мы делаем, не имеет смысла: мы исполним мечту, но радости не получим.
Ванда кивнула, пораженная неожиданным откровением подруги, и в тон ей продолжила:
– Я не хочу становиться королевой. – В этом Берегиня не сомневалась, поскольку абсолютно точно знала, что воевода – классический, а главное – идеальный «серый кардинал» – и получает удовольствие от теневой власти. – К тому же, в отличие от Яронеги, я прекрасно понимаю, что по окончании войны Ярга нас прикончит.
– Или обратит.
– Обратит он остальных, а нас – прикончит.
– Почему не оставит обращенными? – заинтересовалась Всеведа.
– Ему доставит удовольствие наша смерть. А рабов он презирает, и если мы с тобой тихо умрем в положенный срок, он об этом даже не узнает. – Ванда покачала головой. – Так что, Всеведа, мы с тобой приговорены.
Женщины помолчали, глядя друг на друга, а затем Берегиня сказала:
– Весь Зеленый Дом приговорен.
Ванда кивнула.
– Я этого не хочу, – продолжила Всеведа.
– Но мы много для этого сделали, – грустно улыбнулась воевода.
– До сих пор нас с тобой можно обвинить лишь в организации дворцового переворота с привлечением наемника, – произнесла Берегиня.
– Очень сильного наемника, – добавила Ванда.
– Это неважно, – сухо возразила Всеведа. – Важно то, что наш наемник не должен заполучить власть над Зеленым Домом. Мы не можем позволить, чтобы на трон села его марионетка, потому что у меня есть доступ к запрещенным заклинаниям, я могу говорить с Яргой если не на равных, то с позиции силы. Но если он прочитает «Слово» жрицам и королеве, Зеленый Дом падет. – Берегиня помолчала. – Я этого не допущу.
– Начнем игру против темного? – одними губами, замирая от давным-давно позабытого чувства страха, спросила Ванда.
И услышала в ответ жесткое:
– У нас нет другого выхода.
* * *
Замок, штаб-квартира Великого Дома Чудь
Москва, проспект Вернадского,
14 июля, четверг, 19:19
Она не солгала: Франц действительно оказался лучше, чем говорил Ярга.
И Франц сумел ее удивить, поскольку заурд считал, что с вероятностью восемьдесят процентов великий магистр попытается устранить неудобную дочь. Не потерпит рядом с собой прилипалу, способную бросить на него тень. Даже не тень – тьму. Потому что в выкладках де Гира была одна очень важная неувязка, от которой он попытался отмахнуться: никто не поверит, что Франц не знал о дочери. Точнее, поверили бы, убей он ее сразу, но теперь, точно зная, кто такая Дагни, и продолжая молчать, Франц сам себя лишил возможности встать в позицию «Я ничего не знал». И отговорки, что он-де хотел исследовать Заклинателя, ему не помогут: ибо речь шла о прилипале.
О той, чьей смерти закон требовал с беспощадной однозначностью.
«Он не захочет тебя отдавать, – сказал Ярга. – Но ты ему мешаешь. Сильно мешаешь, поскольку вносишь сумятицу в жизнь Тайного Города. Ты становишься поводом для войны, а значит, он не сможет тебя сохранить – для этого он слишком верен Чуди. И значит…»
«Меня нужно устранить».
«Верно».
Дагни промолчала, позволяя заурду самому закончить мысль.
«Как только он попытается тебя убить, он окажется в нашей власти».
Это было не совсем то, что хотела услышать девушка, и она вопросительно подняла брови:
«А если у него получится?»
«Джинны тебе помогут, – уверенно ответил первый князь. – Они никогда не спят».
И рыжая, поколебавшись, кивнула.
Ее воины умели чуть больше, чем она рассказала чудам: были чуть быстрее, чем она показывала, чуть сильнее, чем определили исследователи, и им требовалось чуть меньше магической энергии, чем чуды рассчитали. Дагни старательно берегла крохи энергии, которые оставались в ней после «сессий», и, ложась спать, всегда вызывала джинна-стражника, но не выпускала его, а оставляла в бесчисленных кольцах: таким образом он расходовал меньше энергии, и его не могли почувствовать следящие за апартаментами охранники.
Джинны верно хранили Заклинателя, однако отец оказался лучше, чем говорил Ярга. Не отдал дочь навам или людам. Не попытался убить. Было видно, что принятое решение дается Францу неимоверно тяжело, но отступать он не собирается и действительно делает все ради ее спасения.
И Дагни впервые подумала, что он, возможно, действительно не плох.
И не только он…
Странно, но, превратившись в Заклинателя, в беспощадную машину убийств, как ее назвали и чуды, и журналисты «Тиградком», и другие обитатели Тайного Города, девушка вдруг обрела чувства. Наверное, потому, что, обретя силу, Дагни избавилась от страха смерти, который преследовал ее с детства, получила возможность не только защищаться, но и нападать. Она не стала агрессивной, но связываться с ней было опасно.
И приобретенная жесткость странным образом уживалась в душе девушки с искренним теплом, ведь в противном случае она ни за что не поступила бы так с Артемом…
Артем…
Чертов Артем…
Заурядный чел-наемник, которого они с Яргой планировали использовать и подставить. По их первоначальному плану, нужно было позволить чудам казнить его и лишь после этого явиться в Замок: в этом случае у навов появился бы дополнительный повод для раздражения, но Дагни не смогла. Пришла раньше и тем спасла наемнику жизнь. Но ничего ему не сказала.
Ярга, конечно, ругался, но, судя по всему, не удивился. Похоже, первый князь разобрался в ней лучше, чем она разобралась в себе.
И поэтому Дагни беспокоил его следующий ход. Что сделает Ярга? Не получится ли так, что его следует опасаться больше, чем Франца? Вдруг он решит раскрыть ее подноготную чудам, и тогда… Тогда великий магистр падет, ее убьют, она никогда больше не увидит Артема, и…
И стоя у выходящего на проспект Вернадского окна, Дагни неожиданно поняла, что сила, победившая страх смерти, подарила ей возможность мечтать: о доме, которого у нее никогда не было, и о семье, которую она недавно потеряла. Она лишилась матери, но может обрести отца. И еще, возможно…
– Все это глупо, – прошептала Дагни, вспоминая Артема. – Все это глупо, глупо…
И улыбнулась.
* * *
частный жилой дом
США, окрестности Бостона,
14 июля, четверг, 23:56 (время местное)
Тереза Берди родилась некрасивой.
Такое, безусловно, случается, и даже с женщинами случается, сколь ни печально это признавать, и, что еще печальнее, иногда приводит к затяжным депрессиям, но… Но будем откровенны: красота далеко не всегда гарантирует счастливую жизнь и безмятежное будущее. Красота становится страшной силой, если к ней добавляются ум и характер, но это редчайшее сочетание, а в обычных случаях красивая женщина в ста случаях из ста проиграет умной и хитрой. Ну, разве что та поскользнется и упустит победу.
Красота – это лишь один из факторов, причем быстро проходящий, имеющий ограниченный срок годности, но… Но настолько привлекательный, что Тереза Берди ничего не могла с собой поделать и люто завидовала не только красивым, но и просто симпатичным подружкам. Завидовала всегда: в школе, в колледже, в университете, завидовала дурам и умницам, завидовала до бешеных судорог в пальцах и до желания убить.
Завидовала, постепенно превращаясь в озверелого монстра.
И пожирающая ее злость не могла не отразиться на внешности, добавляя к непривлекательности еще и внутреннее уродство. Тощая, угловатая, плоскогрудая, с жидкими волосами неопределенного цвета и вытянутым, «лошадиным» лицом, Тереза ненавидела всех, искренне полагая, что заслуживает гораздо больше, чем ей достается. Любую свою неудачу Берди считала результатом проигрышной внешности, не желая признавать, что недостаточно умна, чтобы проложить себе дорогу глубокими знаниями и профессиональным мастерством. И поскольку ей не досталось ни красоты, ни ума, амбиции заставляли Терезу вовсю использовать и подлость, и безжалостность – двигатели мощные, но низкие.
При этом она продолжала остро завидовать красивым и просто симпатичным женщинам, не унимаясь даже с возрастом, и однажды заметила, что, когда зависть гложет ее особенно сильно, с объектами недоброжелательства обязательно случается что-нибудь плохое: красивая школьная подруга сломала ногу и навсегда охромела; соседки по кампусу попали в автомобильную аварию и даже после кучи дорогостоящих пластических операций не сумели вернуть своим лицам прежнюю прелесть; а фигуристая деревенщина из Питтсбурга, «укравшая» у Берди место практикантки в солидной юридической фирме, и вовсе выпала из окна. Терезе хватило ума ни с кем не делиться своими подозрениями, но постепенно она уверилась, что отличается от других.
И однажды ее уверенность получила подтверждение.
Магические способности Терезы, которая в то время прозябала в мелком адвокатском бюро, без всякой надежды на серьезную карьеру, заметил случайно оказавшийся в соседней конторе шас, рассказал о нераскрывшейся человской ведьме приятелю-контрабандисту, тот оценил некрасивую Берди как легкую добычу, познакомился, наплел стандартную чушь о том, что Тереза является потомком атлантов, и заключил договор о поставке магической энергии Колодца Дождей втридорога. Но то ли шас повел себя недостаточно твердо, то ли у не слишком умной Терезы случилось озарение, но она быстро сообразила, что раз волшебная сила продается за деньги, то и «Великому Атланту» она достается за них же, надавила на шаса, применив наработанные в адвокатском бюро навыки, получила невнятный ответ, пригрозила проклятием, насылать которые научилась в совершенстве, после чего шас поклялся рассказать правду в следующий визит, но не успел – попался Ярге и был показательно казнен. После чего Схинки посетил всех клиентов контрабандиста, переговорил с ними, и Тереза оказалась в команде первого князя. Сначала – как рядовая ведьма. Но пылающая в Берди ненависть не осталась незамеченной, ей позволили проявить себя, а когда ведьма доказала, что способна на все, возвысили. Точнее, дали возможность возвыситься, поставив во главе небольшой группы человских магов, а убедившись, что справляется, передали всех.
Тем не менее до появления Великана Тереза пребывала в тени вампиров, но верила в свой шанс, получила его и не собиралась упускать.
Однако задание, которое прислал ей Схинки, несколько поколебало уверенность ведьмы. Нет, в себе она не сомневалась: годы старательно культивируемой ненависти закалили ее характер, и Берди была готова измазаться в любой грязи, но далеко не все ее помощники имели за плечами подобную школу и могли не пройти предложенное первым князем испытание.
Именно поэтому, сотворив портал в указанные обезьяной координаты, Тереза немедленно отыскала ее взглядом – Схинки ожидал колдунов, развалившись на диванчике блестящего черного «Крайслера» и покуривая тонкую черную сигару, – подошла к нему, приказав колдунам остаться на месте прибытия, села рядом и негромко спросила:
– Ты уверен?
Орангутан, надо отдать должное, сразу понял, о чем спрашивает ведьма, скроил развеселую гримасу, пыхнул сигарой, заставив Берди поморщиться, и ответил:
– Ты прочитала сообщение?
– Сразу, как получила, – подтвердила Тереза.
– Значит, ты понимаешь, что я уверен… – вальяжно протянул Схинки и быстро добавил: – Что тебя смущает?
– Слишком грязное дело, – честно ответила ведьма.
– И только-то?
– И еще я не сразу поверила в реальность прочитанного.
– Сказала женщина, умеющая идеально насылать проклятия, – расхохотался Схинки, небрежно кладя задние лапы на бедра ведьмы. Берди их немедленно стряхнула. – Ты познала магию, Тереза, ты видела все то, что обычные челы считают сказками, и у тебя еще остались сомнения в том, что в мире есть что-то нереальное?
– Ну… – Ведьма обдумала слова обезьяны и поняла, что Схинки ее подловил. – ОК, забудь о нереальности, в конце концов, секта людоедов – далеко не самое странное, что мне довелось увидеть за последние годы. Но то, что ты хочешь с ними сделать…
– Не я, а заурд, – поправил Терезу орангутан. – Мне на этих животных плевать.
– Их обязательно приносить в жертву?
– Да.
– Зачем?
– Заурду нужно сердце того зверя, на которого я укажу. Остальные приговорены. – Схинки помолчал. – Это станет отличной тренировкой для твоих ребят, Тереза. А я посмотрю, на что они способны. К чему ты их подготовила. – Он выдержал паузу. – Заурду нужны только те, кто по его приказу сделает все, что угодно. И это не просто слова.
– Я понимаю, – тихо сказала ведьма.
– Хочешь кого-нибудь отправить домой?
– Нет, пойдут все, кого я с собой привела.
– Вот и хорошо. – Схинки открыл окно, с обезьяньей ловкостью выбрался из него на крышу автомобиля и жестом велел колдунам подойти.
Всем им уже доводилось видеться с орангутаном, поэтому удивления появление Схинки не вызвало. Шестеро магов – Терезе приказали взять на задание лишь часть команды – выстроились перед машиной, и орангутан громко произнес:
– На тот случай, если кто-то из вас проспал инструктаж, сообщаю: нам предстоит ликвидировать секту людоедов. Самую настоящую секту подлых, мрачных и жестоких челов, которые с радостью пожирают других челов. Побудем, так сказать, санитарами леса.
– Они едят людей?
– С удовольствием, – подтвердил Схинки.
– Чем они нам помешали?
– Заурду от них кое-что нужно, но добыть это «кое-что» можно только очень грязным способом. И поверьте: если я говорю – грязно, значит, не отмоетесь.
– Значит, не будем считать, что испачкались, – громко произнес Эдди Фишер.
– Молодец, – одобрил орангутан, наделив шустрого колдуна дружелюбной гримасой. – Вы не испачкаетесь еще и потому, что речь идет о животных.
– Вы ведь говорили о людоедах, – уточнил кто-то из шестерых. – Разве они животные?
– Они звери, – ответил орангутан. – Низкие и тупые существа.
– Чем они опасны для нас? – осведомился Эдди.
– Молодец, – повторил Схинки. – Ты демонстрируешь очень серьезный подход к делу.
Фишер покраснел от удовольствия, а Тереза взяла дерзкого колдуна на заметку, отметив про себя, что он стоит в шаге от проклятия.
Орангутан же углубился в детали:
– Поедание плоти, особенно в том виде, в каком они это обставляют, являет собой классический акт жертвоприношения, а ни одно жертвоприношение в мире не проходит бесследно. Каждое жертвоприношение обязательно дарует что-нибудь жрецу, и людоеды, о которых мы говорим, научились обретать силу. С каждым съеденным кусочком.
– И тем стали противны заурду?
– Гм… – Схинки выдал еще одну ужимку и не стал спорить. – Можно сказать и так, Фишер, можно сказать и так.
Подумав про себя, что Ярге противны все животные, мнящие себя разумными.
///
Они любили обставлять ритуальные «ужины» в стиле XIX века: фраки, вечерние платья, настоящие свечи вместо электрических ламп, стулья с высокими спинками, длинный стол и серебряная посуда. Обязательно серебряная посуда – так требовал Жиль ван Бюрен, достопочтенный председатель Общества Просвещенных Друзей. Без малого двести лет члены Общества каждую неделю собирались в старинном особняке ради «особенного» блюда, которое всегда подавали после салата и обязательно под розовое вино. Члены Общества считали, что оно наилучшим образом оттеняет уникальный вкус главного деликатеса.
Гости начали съезжаться к десяти, некоторое время провели в гостиной, стены которой украшали портреты выдающихся Друзей, оставивших след в истории страны и даже мира, в половине двенадцатого расселись за столом – сегодня их было восемнадцать, что Председатель счел добрым знаком, – насладились салатом и легкими закусками, а ровно в полночь слуги вкатили в столовую главное блюдо. Под аплодисменты и одобрительные возгласы шеф-повару, который, согласно традиции, явился лично поприветствовать гостей.
Как это всегда бывает, при появлении блюда члены Общества засуетились. У всех, и мужчин, и женщин, загорелись глаза, голоса стали высокими, а фразы – отрывистыми. Шеф-повара они поприветствовали искренне, но чуточку рассеянно, поскольку все внимание было отдано блюду. Которое сегодня получило игривое название «Блондинка в траве» и представляло собой самую настоящую блондинку, фривольно раскинувшуюся на гигантском, покрытом специями подносе. Настоящую, но местами фаршированную…
– Не слишком ли много зелени? – поинтересовался Вашингтон, толстый и абсолютно седой афроамериканец, явившийся на ужин без пары.
– Траву не обязательно есть, – довольно грубо отозвалась Стефания, тощая рыжая дылда из Кембриджа по прозвищу Принцесса, пожирающая глазами снедь. Она всегда ела больше остальных, продолжая рвать зубами мясо и обгладывать кости даже после того, как все Друзья, рыгая, завершали трапезу, переходя к десерту или сигарам. Создавалось впечатление, что Стефания ела один раз в неделю – на ужинах Общества, при этом, сколько бы она ни слопала, все равно оставалась тощей. И это обстоятельство приводило жирного, страдающего одышкой Вашингтона в бешенство.
– Чем займешься после ужина?
– Буду переваривать пищу.
– Одна?
– Нет, – саркастически ответила Стефания. – Вместе с обитателями кишечника. Ты ведь знаешь, что в каждом из нас живут целые колонии микроорганизмов?
– Поехали ко мне? – предложил Вашингтон.
– Что, жена отправилась во Флориду?
– Улетела на симпозиум в Лондон.
– И у тебя взыграло?
– У меня всегда играет после ужинов, – признался толстяк.
– Купи себе профессионалку.
Вашингтон хотел ответить, возможно, нагрубить, но замолчал, потому что председатель ван Бюрен взял протянутый шеф-поваром нож и подошел к блюду.
В столовой наступила тишина.
– Как же я люблю этот момент, – прошептал афроамериканец, расслабляя узел галстука.
– Момент обжорства?
– Момент, который ему предшествует, – уточнил толстяк. – Я обожаю паузу, которую выдерживает Председатель перед тем, как вонзить нож в блюдо.
Вашингтон облизнулся.
– А молиться любишь? – улыбнулась Принцесса, поднимаясь на ноги.
– Да, – не стал скрывать толстяк. – Мне нравится.
– Мне тоже.
Друзья взялись за руки и замерли, готовясь хором повторять произносимые Председателем слова.
///
Они действовали по всем правилам магической атаки.
Сначала осторожно, чтобы возможные наблюдатели ничего не почувствовали, окутали особняк и прилегающую территорию искажающим заклинанием, препятствующим построению магических переходов – на тот случай, если кто-нибудь из людоедов вознамерится бежать. Затем накинули «Полог тишины», отрезая средства связи, а поверх него навели мощный морок, и теперь, если какой-нибудь случайный прохожий решит присмотреться к особняку, он увидит лишь особняк… даже если боевые маги Берди его сожгут или разрушат дотла.
Что бы ни случилось во время боя, никто ничего не увидит – таковы были правила режима секретности Великих Домов. Ярга счел их разумными и распорядился в точности соблюдать до тех пор, пока Земля не освободится от человской гегемонии.
И лишь приняв все необходимые меры предосторожности, маги ворвались в дом. Трое через главный вход – выбив двери и пронзая встреченных слуг «Эльфийскими стрелами», их вела Тереза; и трое через запасной – выбив двери и пронзая встречных слуг теми же молниями, вслед за ними шел Схинки.
Ворвались лихо, действовали быстро, уверенно и безжалостно, поскольку «Стрелы» бьют издали, увернуться от них сложно, и противник падает далеко, не брызгая на мага кровью и не хрипя ему в лицо последние слова. «Эльфийские стрелы» оружие чистое, дальнее, а Схинки обещал магам грязь, поэтому распорядился убивать людоедов только в ближнем бою. Слуги и охранники – другое дело, с ними нужно расправиться быстро, чтобы не мешали, а вот дальше…
А дальше возникла заминка.
Лихо зачистив особняк, маги ворвались в столовую и замерли, с отвращением разглядывая жрущее Общество. Обмазанных кровью и жиром Друзей, жадно поглощающих куски мяса. Чавканье, хохот, довольное урчание, короткие тосты и снова чавканье. Схинки был прав, когда назвал собравшихся в особняке челов животными: сейчас они напоминали свиней, которым вытряхнули свезенные со скотобойни остатки. И Фишер был прав, когда сказал, что убийство этих существ не запачкает магов, поскольку будет не расправой, а санацией.
– Кто вы такие? – прохрипел ван Бюрен.
Остальные члены Общества тоже оторвались от трапезы, но медленнее, неохотно.
– Когда они жрут, то становятся заторможенными, – объяснил орангутан удивленной Терезе. – Поэтому не услышали драку со слугами и теперь едва соображают.
– Это пройдет?
– Да, и очень скоро.
– Какого черта вам здесь надо?! – Судя по голосу, Председатель вполне пришел в себя.
– Я ведь говорил, – рассмеялся Схинки.
Людоеды начали переглядываться.
– Кто вы такие?
– Не волнуйся, мы не родственники тех, кого вы съели.
– Мы не едим обезьян.
– Куда уж вам.
– Кто вы такие?
– Сейчас вы все поймете, – пообещал орангутан и повернулся к магам. – Мне нужен главный, тощая рыжая девка, жирный негр, старая шлюха и очкарик-гей.
– Я не старая! – завопила миссис Кинг, но ее голос потонул в заполнивших столовую криках.
Людоеды вскочили на ноги, но именно этого Схинки и добивался – сопротивления. Увидев, что челы пришли в себя и готовы сражаться, орангутан выдал веселую ужимку и распорядился:
– Приступайте! – запрыгнул на карниз и закурил, наблюдая за тем, как Тереза и ее бойцы пошли в атаку.
С мачете. С одними только мачете, что создавало у людоедов иллюзию возможной победы: ведь после ужина они были особенно сильны и быстры.
Столовая превратилась в поле боя, где семь высококлассных магов сражались с восемнадцатью зверями. Мачете против ножей и вилок, когтей и зубов, стульев, ложек, тарелок и всего, что оказалось под рукой. Людоеды рассчитывали на численное преимущество, ведь трое на одного – это серьезно, но маги двигались не менее быстро, чем каннибалы, а сражались с той же злобой и беспощадностью. Маги, в конце концов, тоже были челами, и вид растерзанного «блюда» привел их в неистовство. Маги решили, что эти ублюдки недостойны существования, и другой мотивации им не требовалось.
Три минуты орангутан невозмутимо разглядывал кровавое побоище. А когда оно закончилось и в живых осталось лишь пять указанных людоедов, выдал очередную ужимку, спрыгнул на чудом уцелевший стол и приказал:
– Тереза, ты знаешь, что делать.
Ведьма кивнула, негромко велела Фишеру и еще одному колдуну расчистить центр зала от трупов и обломков мебели, а когда они закончили, сняла с пояса банку с черной краской, достала кисточку и принялась быстро рисовать рунический круг. Краска была щедро насыщена магией, поэтому легко ложилась поверх крови – на полу ее оказалось полно – и не растекалась.
А Схинки тем временем обратился к оставшимся в живых каннибалам:
– Нам нужен герой, людоеды, это хорошая новость. Но есть и плохая: нам нужен один герой. Для того, что я задумал, требуется настоящий победитель. Нам нужен тот из вас, кто сам и чьи предки не зря жрали сородичей на протяжении столетий. Нам нужен лучший. – Орангутан постоял, без ужимок разглядывая тяжело дышащих каннибалов, и серьезно продолжил: – И понять, кто из вас – тот самый, мы можем лишь одним способом: вам придется убивать друг друга, людоеды. Прямо сейчас.
Ведьма закончила рисунок, и Фишер бросил в центр круга пять ножей.
Каннибалы переглянулись, и ван Бюрен задал интересующий всех вопрос:
– А если мы откажемся?
– Вы? – удивился Схинки. – Вы не откажетесь.
– Почему? – вырвалось у Стефании.
– Потому что жертва не обязательно должна быть добровольной, – любезно объяснила обезьяна. – Вы наверняка уже поняли, что я маг, сила моя велика, больше, чем у вас пятерых, вместе взятых, и я, уж поверьте, могу вас загипнотизировать, могу заставить возненавидеть друг друга настолько, что желание убить покажется естественным…
На этих словах очкарик оттолкнул колеблющегося ван Бюрена и бросился к ближайшему ножу.
Орангутан цокнул языком:
– Началось!
Колдуны заулыбались.
– Положи оружие! – рявкнула миссис Кинг, но поздно, слишком поздно.
Толстый Вашингтон среагировал вторым, задышал, словно обкурившийся бегемот, разбежался, надеясь снести хлипкого очкарика, но тот ловко увернулся и вонзил нож в бедро миссис Кинг. Старуха завизжала. Принцесса Стефания прыгнула в круг, сделала кувырок, ловко уйдя от удара опомнившегося ван Бюрена, схватила клинок и попыталась подрезать Вашингтону сухожилие на правой ноге. Толстяк увернулся, отступив на шаг, но тут же взвыл, пропустив удар от очкарика. Тот вонзил клинок Вашингтону в бок и даже успел рвануть оружие на себя, увеличивая рану.
– Сволочь!
– Кровь! – Очкарик с наслаждением облизнул нож.
– Животные, – прошептала Тереза. Впрочем, стоящие вокруг люди знали об этом и без комментария.