– Бежим отсюда! Мы найдем Ладу и освободим, обещаю!

Сказав это, старик удалился со своим ослом. Мы все были поражены. Тонто смущенно держался в стороне; Филиппо крикнул ему сердито:

Варвара всхлипнула, прерывисто вздохнула, с усилием заставила себя успокоиться.

- А ты чего пришел сюда?

– Не могу… они убьют ее, если я сбегу… это их условие… Лада жива, пока я здесь. Мне дали двадцать четыре часа на размышления, чтобы я согласилась работать на них, иначе…

Тонто сделал шаг вперед и униженно сказал:

Северцев крутанул желваки на щеках, беззвучно выругался.

- Вы не должны плохо думать обо мне, Филиппо... я пришел, чтобы рассказать, как это случилось, чтобы вы не думали, будто мы виноваты.

– Не могу поверить! Ведь Лада может уйти на «ось S» в любой момент.

– Я тоже… могла. – Варвара болезненно улыбнулась. – Но они предусмотрели все заранее, и мы попались как цыплята. Ни я, ни она не ожидали разряда.

Все смотрели на него с неприязнью, но всем хотелось знать подробности того, что произошло с Северино, и наконец Филиппо неохотно, но все же пригласил Тонто к себе выпить по стаканчику. Тонто двинулся вперед к домику Филиппо, а мы все вслед за ним. Войдя, Тонто сел на мешок с фасолью, Филиппо налил ему вина, но сам не сел, а остался стоять против сидящего Тонто, мы же все столпились у порога. Тонто спокойно выпил свой стакан и стал говорить:

– Ты хотела встретиться с экзархом?

– С велиархом. Экзарх Среднеазиатского такантая обещал помочь, но…

- Не стоит отрицать, что рулоны Северино взяли мы... Теперь такие времена, Филиппо, что каждый должен заботиться о себе, а бог - о всех... Северино считал, что никто не знает, куда он спрятал материал, но он ошибался: об этом знали многие. Вот мы и подумали: если мы не возьмем эти рулоны, то их все равно возьмут немцы, кто-нибудь обязательно донесет, так уж лучше, если рулоны достанутся нам. Что же делать, Филиппо? - Тонто умоляюще сложил руки и обвел всех взглядом.- У нас ведь тоже есть семьи, а теперь такие времена настали, что все должны прежде всего заботиться о своей семье, а потом уже обо всем остальном Я не утверждаю, что мы поступили хорошо, говорю только, что нас на это толкнула необходимость. Вы, Филиппо, занимаетесь торговлей, Северино портной, ну а мы... мы устраиваемся как можем... Только Северино поступил неправильно, обратившись к немцам, которые никакого отношения не имели к этому делу. Вместо того чтобы жаловаться на нас немцам, Северино должен был прийти к нам... Мы договорились бы с ним... Не так ли, Филиппо?.. Можно было бы продать эти материи и разделить с ним деньги... или мы подарили бы ему что-нибудь, одним словом, можно было как-нибудь устроить это дело... Но Северино решил действовать иначе, вот и случилось то, что случилось. Пришел он к нам с этим проклятым немцем, обругал нас самыми последними словами, а немец наставил на нас автомат и сказал, что должен сделать у нас обыск. Мы ведь подчинены немцам, поэтому и не могли возражать; рулоны, конечно, нашли, немец погрузил их на грузовик, на котором он к нам приехал, и они оба с Северино уехали, а Северино еще закричал нам, уезжая: «Есть все-таки справедливость на этом свете!» Хорошая справедливость! Вы знаете, что сделал немец? Через несколько километров им повстречался грузовик, на котором немцы везли на фронт пойманных ими итальянцев, чтобы заставить их копать окопы. Тогда этот немец остановил свою машину, заставил Северино вылезти из нее и, угрожая ему автоматом, велел ему влезть в грузовик с пленными итальянцами. Вот так и случилось, что Северино, вместо того чтобы получить свои рулоны, попал на фронт; ну а немец - ведь он тоже портной - перешлет эти материи в Германию и откроет там портняжную мастерскую назло Северино и всем нам. Вот я и говорю, Филиппо, зачем было вмешивать в это дело немцев? Когда двое дерутся, третий радуется, так случилось и теперь. Клянусь вам, что все так и было.

– Обманул!

Рассказ Тонто заставил нас всех призадуматься, особенно одна из подробностей этого рассказа, а именно, что немцы продолжают ловить итальянцев и посылать их на фронт; мы, правда, слышали уже об этом, но это были туманные слухи, а Тонто говорил об облавах совершенно спокойно, как о вполне обычной вещи. Наконец Филиппо очнулся и спросил у Тонто, что Зана-чат эти облавы и почему немцы ловят итальянцев. Тонто ответил равнодушно:

– Ему была нужна Лада, и он ее получил.

- Немцы объезжают окрестности на грузовиках, собирают всех трудоспособных мужчин и отправляют их на линию фронта к Кассино и Гаете, чтобы они там строили укрепления.

– Зачем ему нужна твоя дочь? Что вообще происходит? Почему системники столько внимания уделяют десятилетней девочке?

- А как там обращаются с ними? Тонто пожал плечами.

– Долго объяснять.

- Понятно, как: много работы, бараки и мало еды. Всем известно, как обращаются немцы с теми, кто не немец.

– Попробуй покороче. Я должен знать подоплеку всей этой истории.

После некоторой паузы Филиппо опять спросил:

– Лада принадлежит к поколению детей с космогенетической программой. Эта программа позволяет им пользоваться банком всей без исключения информации Вселенной.

- Но ведь ловят итальянцев только в долине? Не ездят же они по горам, отыскивая беженцев?

– Ну и что? Просто гениальные дети…

Тонто опять пожал плечами:

– Не просто. Эти дети несут угрозу существованию СКонС, всей ее вертикали власти. Вот почему системники охотятся за ними, в том числе и за Ладой. Она может отменить существующий институт Власти, помешать велиарху управлять социумом Земли, то есть лишить его личной власти. Я хотела предложить ему компромисс…

- Не верьте вы этим немцам... они поступают с нами, как с артишоками - обрывают листики и едят по одному. Сейчас делают облавы в долине, потом очередь дойдет и до вас.

– Какой?

Все были напуганы и, казалось, забыли о Северино, каждый думал только о себе. Филиппо спросил:

– Он отзывает своих следопытов и ликвидаторов, я гарантирую невмешательство Лады в его дела.

– Это возможно? – не поверил Северцев.

- А ты откуда все это знаешь? Тонто ответил:

Варвара опустила голову, проговорила глухо, через силу:

- Я это знаю потому, что мне с немцами приходится иметь дело каждый день... А вам я вот что скажу: или вступайте в милицию, как это сделали мы, или прячьтесь как следует, только действительно как Следует, если не хотите, чтобы немцы похватали вас одного за другим.

– Наверное, я ошибалась…

Тонто рассказал нам, как происходят облавы. Сначала немцы ловили людей на равнине, грузили их на машины и отправляли на фронт. Покончив с равниной, они начали делать облавы в горах, поступая следующим образом: рано утром, еще до зари, отряд немецких солдат подымался на вершину горы, и к моменту начала облавы, около полудня, немецкие солдаты спускались вниз, прочесывая весь склон горы во всю ее ширину и хватая людей, живущих, как мы, на манерах по склону горы.

Он снова обнял ее, погладил по волосам.

- Вылавливают людей, как рыбу сетями,- сказал Тонто.

– Успокойся, душа моя, мы победим! Я сделаю все, чтобы спасти Ладушку. Обещаю!

- И чего только не придумают! - раздался чей-то испуганный голос.

– Ты ничего не сделаешь… они сильнее…

Тонто чувствовал себя теперь уже гораздо увереннее, к нему почти вернулась его всегдашняя наглость. Он даже попытался содрать взятку с Филиппо, зная, что Филиппо был самым богатым из беженцев:

– Ну, мы это еще посмотрим. Если бы они были всемогущи, они нас уже поймали бы всех. Я ничего не знал о способностях нашей девочки. – Слово «нашей» вырвалось само собой, но Варвара то ли не обратила на это внимания, то ли не захотела возражать. – Вернее, замечал, что она не по годам умна, знает гораздо больше, чем ей положено по возрасту…

- Я могу замолвить словечко о твоем сыне перед немецким капитаном, которого хорошо знаю, если, конечно, ты меня об этом попросишь.

– Ей открыты глубины космоса и недра звезд, без каких-либо технических инструментов она может управлять клетками тела и мозга… у нее даже синхрон не вживлен в организм, как у большинства имплантов, а выращен как дополнительный орган.

Может быть, Филиппо, который был очень напуган, согласился бы начать переговоры с Тонто, но совершенно неожиданно для всех выступил вперед Микеле и резко сказал, обращаясь к Тонто:

Северцев кивнул, не выражая удивления.

- Чего тебе еще здесь надо? Катись восвояси. Мы все страшно испугались, потому что у Тонто

Варвара подняла голову, бледно улыбнулась сквозь слезы.

были ручные гранаты и ружье, а Микеле безоружен. Но Тонто беспрекословно покорился Микеле.

- Если так, то делайте как хотите... я ухожу,- сказал он неохотно, поднялся и вышел из домика. Все вышли за ним, а Микеле, прежде чем Тонто скрылся из наших глаз, закричал ему вслед:

– Что молчишь? Не можешь подобрать эпитет, каким меня можно наградить? Да, я искренне считала, что это все – для ее же блага. Потому и за Крушана согласилась выйти, без любви, так как по расчетам наша дочь должна была родиться ноосферидой… то есть существом нового поколения хомо сапиенс. Но я не знала тогда, что она нужна велиарху совсем для других дел.

- А ты, вместо того чтобы предлагать свои услуги другим, позаботься лучше о себе... Не сегодня-завтра немцы отберут у тебя ружье и пошлют копать окопы, как Северино.

Северцев молчал.

Тонто обернулся и показал Микеле два пальца, согнутые, как рога, что означало заклинание: «Типун тебе на язык». Больше мы никогда не видели его.

– Может быть, я плохая жена, я никогда не любила мужа, хотя он и не виноват в этом, но я не хочу, чтобы Лада стала винтиком власти, чьим-то инструментом для достижения личных целей. Понимаешь?

После ухода Тонто Микеле пошел вместе с нами к нашему домику. Я и Розетта продолжали говорить о случившемся и жалели бедного Северино, потерявшего не только свое добро, но еще и свободу. Микеле молчал и шел, опустив с мрачным видом голову, но вдруг пожал плечами и сказал:

- Так ему и надо. Я возразила:

Северцев провел ладонью по мокрой щеке женщины.

- Как ты можешь говорить так? Бедняжку сначала ограбили, а теперь он может и жизни лишиться.

– Бедная моя…

Микеле помолчал немного и вдруг закричал:

– Ты… меня… не осуждаешь?!

- Пока они не потеряют всего, ничего не поймут!.. Они созреют только тогда, когда потеряют все, будут страдать и плакать кровавыми слезами.

– Нет. Я тебя… – закончить Северцев не успел.

- Но, Микеле,- возразила я ему,- ведь он делал это не ради наживы, а для семьи.

В двери камеры повернулся ключ, она распахнулась, и в камеру один за другим вошли Ахмад Сарбулаев и Крушан Сабиров, муж Варвары. Несколько мгновений длилась немая сцена. Потом Варвара еле слышно выдохнула:

Микеле засмеялся неприятным смехом:

– Беги!

- Семья! Великое оправдание всех подлостей, совершаемых у нас в стране. Ну что ж, тем хуже для семьи.

– Какая приятная встреча, – осклабился экзарх, направляя на Северцева имплантор; на подбородке его виднелась синеватая припухлость. – Вы нас не забываете, Олег Андреевич?

Коли уж я опять заговорила о Микеле, то должна еще раз подчеркнуть, что у него был действительно странный характер. Через два дня после исчезновения Северино, разговаривая о том и о сем, кто-то из нас заметил, что в долгие зимние вечера совсем нечем заняться Микеле на это сказал, что, если мы хотим, он с удовольствием почитает нам что-нибудь вслух. Мы с радостью согласились, хотя и не привыкли к книгам, как я об этом, кажется, уже говорила, но в нашем положении книги могли отвлечь немного от мрачных мыслей. Я думала, что Микеле хочет прочитать нам какой-нибудь роман, и спросила у него:

В следующее мгновение Олег сделал вид, что прыгает в ноги экзарху, ствол имплантора опустился – Ахмад не был мастером рукопашного боя и легко поддался финту, и Северцев провел короткую комбинацию «подаяние через порог».

- Что ты нам будешь читать? Историю какой-нибудь любви?

Он ответил улыбаясь:

Экзарх не успел нажать на курок «просветлителя». Удар по руке снизу вверх выбил у него оружие. Затем последовал захват кисти и рывок вперед. Он невольно сделал длинный шаг и получил точный удар торцом ладони в подбородок. Ахмад отлетел назад, не успев сообразить, что происходит, и… исчез! Синхрон снова унес своего нокаутированного хозяина в неведомые тупики «оси S».

- Ты угадала, я буду читать вам о любви.

Северцев повернулся к Крушану и облился холодным потом.

Было решено, что Микеле будет читать нам вслух в шалаше после ужина: вечером мы совсем не знали, чем заполнить время. Эта сцена врезалась мне в память, сама не знаю почему, может, потому, что я увидела тогда Микеле со стороны, которой я в нем еще не знала. Я вспоминаю, как мы сидели в полумраке вокруг угасающего огня - я с Розеттой и семья Париде,- разместившись на чурбанах и скамейках, за спиной у Микеле висела масляная лампа, при свете которой он собирался читать нам. Шалаш выглядел очень мрачно, с потолка свешивались черные кружева копоти, такие легкие, что при малейшем дуновении приходили в движение; в глубине шалаша, еле заметная в темноте, сидела мать Париде, похожая на ведьму из Беневенто, такая она была старая и сморщенная, и все время пряла шерсть. Мы с Розеттой радовались, что Микеле будет читать, но Париде и его семья были не слишком довольны: проработав весь день, к вечеру они уставали и хотели спать. Обычно они ложились очень рано. Дети уже спали, устроившись около матерей. Прежде чем приступить к чтению, Микеле сказал, вытаскивая из кармана небольшую книжечку:

Ствол второго имплантора смотрел ему прямо в лицо.

Понимая, что не успевает, он с натугой сдвинул собственное локальное время, убыстряя процессы обмена в организме до предела. Но и в этом состоянии он бы не успел атаковать мужа Варвары, если бы не вмешалась она сама.

- Чезира хотела послушать рассказ о любви, вот я и почитаю об этом.

– Крушан! – воскликнула она с гневом и презрением.

Сабиров перевел взгляд на нее, и этого ничтожного мгновения хватило Северцеву на «бросок змеи».

Одна из женщин, скорее из вежливости, чем из интереса, спросила, было ли это на самом деле или это выдуманная история; Микеле ответил, что это, вероятно, выдумали, но так, как будто на самом деле это случилось Разговаривая, он открыл книжку и надел очки; наконец он сказал нам, что прочитает несколько эпизодов из жизни Христа, описанных в евангелии. Мы все были разочарованы, потому что думали услышать чтение настоящего романа, кроме того, нам кажется скучным все, что относится к религии, может быть потому, что мы занимаемся религией по обязанности, а не для удовольствия. Париде, выражая наше общее чувство, сказал, что жизнь Христа нам всем известна и такое чтение не даст ничего нового. Розетта промолчала, но позже, когда мы с ней вернулись в свою комнатку, она заметила:

Удар не выбил оружие из руки Крушана, но позволил Северцеву уйти с линии огня и «обработать» противника по полной программе. Крушан неплохо знал приемы самозащиты и, судя по характерной особенности их проведения, исповедовал южноазиатские стили, такие, как тайский бокс и корейский субак, однако ему было далеко до кондиций Северцева, двигавшегося в два-три раза быстрее. Поэтому выстоять против путешественника он смог всего две секунды.

- Если он не верит в Христа, то почему не оставит его в покое?

Последний удар Северцева – локтем в шею с разворотом туловища – отшвырнул бывшего главу президентской администрации на топчан. Врезавшись головой в стену, Сабиров потерял сознание, безвольно сполз с топчана на пол. В отличие от экзарха, он не имел «аварийного контура» синхрона, срабатывающего автоматически.

Но хотя Розетта казалась рассерженной, в тоне ее не было враждебности, потому что Микеле был ей симпатичен, пусть даже она, как, впрочем, все остальные здесь, не совсем понимала его.

Северцев нагнулся к нему, снял клипсу рации и перстень синхрона, протянул Варваре.

В ответ на слова Париде Микеле с улыбкой спросил:

– Советую пойти со мной. Если Лада нужна велиарху, он не посмеет ее убить.

- Ты в этом уверен? - а затем объявил нам, что прочитает эпизод с Лазарем.- Вы помните его?

Варвара перевела взгляд с лица Олега на мужа и обратно, отступила на шаг, спрятав руки за спину.

Все мы слыхали имя Лазаря, но вопрос Микеле заставил нас подумать о том, что мы не знаем, кто был Лазарь и что он делал. Может быть, Розетта и знала, но она и на этот раз не открыла рта.

– Не могу… ты не знаешь велиарха… он способен на все.

- Вот видите,- сказал тогда Микеле спокойным, но торжествующим тоном,- говорили, что знаете жизнь Христа, а сами даже не знаете, кто был Лазарь, хотя

– Ты делаешь ошибку.

этот эпизод изображен на иконах в храмах, в храме Фонди такая икона тоже есть.

– Возможно. И все же я не могу… если бы не Лада… уходи один!

Париде,  думая, что Микеле упрекает его, заметил:

– Ты извини, но ты уже уходишь, – пробормотал Северцев, ощущая злость, сожаление и бессилие что-либо изменить.

- Ты ведь знаешь: чтобы сходить в храм в долину, надо потерять целый день? Мы должны работать и не можем тратить время даже для того, чтобы ходить в храм.

– Что? – удивилась Варвара.

Микеле ничего не сказал и приступил к чтению.

– Это я про себя… Значит, Лада у велиарха? У кого из экзомов конкретно?

Я уверена, что всем, кто будет читать эти мои воспоминания, известно, что говорится в притче о Лазаре, и я не буду писать об этом, тем более что Микеле прочел ее без всяких пояснений. Если же кто-нибудь не читал этой притчи, пусть прочитает в Евангелии. Замечу только, что во время чтения на лицах крестьян можно было увидеть если не скуку, то, во всяком случае, равнодушие и разочарование. Они хотели услышать любовную историю, а Микеле читал им историю о совершенном чуде, и мне показалось, что ни крестьяне, ни сам Микеле в это чудо не верят. Разница между ними заключалась в том, что крестьяне скучали, двое из женщин стали разговаривать между собой вполголоса, а третья отчаянно зевала, даже Париде, казавшийся самым внимательным, сидел, склонившись вперед, с совершенно невыразительным и бесчувственным лицом, а Микеле чем дальше читал, тем более казался растроганным чудом, в которое сам не верил. Дойдя до фразы: «Иисус сказал ей: я есмь воскресение и жизнь»,- Микеле запнулся на один момент, и мы все увидели, что он плакал. Я поняла, что слезы на его глазах были вызваны чтением и что притча, которую он читал, каким-то образом связывалась им с нашим теперешним положением. В дальнейшем я имела возможность убедиться, что была права. Одна из женщин, которая скучала во время чтения и которой было невдомек, что Микеле может плакать из-за Лазаря, вдруг заботливо сказала:

– Я не знаю, но подозреваю…

- Тебе мешает дым, Микеле?.. Здесь всегда так дымно... ведь это шалаш.

В камеру внезапно ворвались два здоровяка в камуфляже, вооруженные автоматами. Северцеву пришлось ускоряться, закручивать спирально-объемные комбинации вибрационного перехвата противника в тесном помещении и бить парней в полную силу. Воспользоваться оружием они не смогли.

Я уже, кажется, говорила, что в шалаше не было ни трубы, ни даже отверстия в крыше и дым выходил очень медленно через сухие ветви крыши, поэтому здесь всегда было полно дыму. Часто случалось, что все находящиеся в шалаше плакали, а вместе со всеми плакали две собаки и кошка со своими котятами. Женщина заговорила с Микеле о дыме, просто чтобы извиниться перед ним, но он вдруг вскочил, вытер слезы и совершенно неожиданно для всех заорал:

Движение в камере остановилось, как стоп-кадр.

- Какой там к черту дым и шалаш!.. Я не буду вам больше читать, потому что вы ничего не понимаете... бесполезно объяснять тем, кто никогда не сможет понять. Но помните: каждый из вас Лазарь... Читая историю Лазаря, я говорил о всех вас: о тебе, Париде, и о тебе, Луиза, о тебе, Чезира, и о тебе, Розетта, и обо мне самом, о моем отце, об этом негодяе Тонто и о Северино с его рулонами, о беженцах, которые живут здесь в горах, и о немцах и фашистах там, в долине, одним словом, обо всех... вы все мертвы, мы все мертвы, хотя и думаем, что живы... и пока мы будем думать, что мы живы, потому что у нас есть наши рулоны, наши страхи, наши делишки, наши семьи, наши дети, мы будем мертвы... и только в тот день, когда мы поймем, что мы умерли, давно умерли, сгнили, разложились, и что от нас на расстоянии километра воняет трупом, только тогда мы начнем едва-едва пробуждаться к жизни Покойной ночи.

Варвара со страхом и восхищением оглядела поверженных противников Северцева, перевела взгляд на него.

Сказав это, Микеле поднялся, опрокинул на ходу лампу, которая тут же потухла, и вышел из шалаша, хлопнув дверью. Мы остались в полной темноте и от изумления не могли произнести ни слова. Наконец Париде на ощупь нашел лампу и зажег ее. Никому не хотелось говорить об этой выходке Микеле, только Париде с хитрым видом человека, думающего, что он все знает, сказал:

– Ты… можешь… такое…

- Микеле хорошо говорить - он сын синьора, а не крестьянина.

– Меня учили, – перевел он дыхание. – Ты не переменишь своего решения?

Думаю, что и женщины были того же мнения: заниматься такими делами есть время только у синьоров, которые не обрабатывают землю и не трудятся в поте лица своего. Вскоре мы пожелали друг другу покойной ночи и разошлись. На следующий день Микеле ничего не сказал о своем вчерашнем поведении, но больше не предлагал нам читать.

– Нет. Уходи. Не жди, пока сюда прибегут все стражники.

– Я вернусь! – Северцев включил синхрон и упал в живую темноту хронодрайва.

Выходка Микеле еще больше укрепила сложившееся у меня о нем мнение. В тот день, когда он сказал нам, что мальчиком серьезно подумывал стать патером, я решила, что, несмотря на все свои высказывания против религии, Микеле походил скорее на священнослужителей, чем на обычных людей, как, например, Филиппо и другие беженцы. Во время приступа гнева, овладевшего им, когда он заметил, что крестьяне не слушают его, что им это кажется скучным, Микеле был удивительно похож на деревенского патера, заметившего во время воскресной проповеди, что его паства не слушает проповеди; единственная разница могла быть в том, что деревенский патер употребил бы другие слова и выражения. Выходка Микеле походила на выходку священнослужителя, считающего всех людей грешниками, которых он обязан направить на путь истинный, а не на выходку человека обычного.

Чтобы еще лучше показать вам характер Микеле, я хочу упомянуть об одном незначительном факте, подтверждающем мои наблюдения над ним. Как я уже говорила, Микеле никогда не касался вопроса о женщинах и о любви, и мне казалось, что он совсем не знал женщин, но не потому, что у него не было до сих пор возможности познакомиться с ними поближе, а скорее потому, что в этом он совершенно не походил на других молодых людей своего возраста. Незначительный случай, о котором я хочу рассказать, подтвердил, что это именно так и было. Розетта завела привычку каждое утро, вставая с постели, раздеваться донага и мыться холодной водой. Я выходила из комнаты, шла к колодцу, вытаскивала ведро воды и подавала его Розетте. Половину ведра Розетта выливала себе на голову, потом намыливалась, после чего выливала на себя вторую половину ведра. Розетта была большой чистюлей; как только мы пришли в Сант Еуфемию, она упросила меня купить у крестьян мыла домашнего изготовления и продолжала мыться описанным мною способом и тогда, когда наступила зима и в горах было очень холодно; вода была ледяной, и, чтобы достать ее из колодца, приходилось разбивать лед, при этом руки у меня совершенно коченели и веревка сдирала с них кожу. Несколько раз я пробовала мыться, как Розетта, но у меня спирало в груди дыхание и я чуть не лишилась чувств. Однажды утром Розетта вымылась, как всегда, опрокинув на себя ведро ледяной воды, и стояла, вытираясь полотенцем, у кровати на небольшой дощечке, чтобы не испачкать ноги. Розетта была крепкого телосложения, чего нельзя было бы никогда подумать, глядя на ее нежное и кроткое лицо с большими глазами, несколько длинным носом и мясистым ртом, с отвисшей нижней губой, что делало ее похожей на овечку. У нее были груди не очень большие, но вполне развившиеся, как будто она была уже женщина и мать, полные и белые, как если бы в них было молоко, а соски, торчавшие вверх, казалось, искали ротика ребенка, которого она успела произвести на свет. Но живот у нее был совсем девичий, гладкий и не выпуклый, а скорее вогнутый, так что волосы между ног, сильных и мускулистых, выступали вперед, густые и кудрявые, похожие на подушечку для булавок. Сзади Розетта выглядела, как белая мраморная статуя, что стоят в городских парках Рима, плечи у нее были полные и круглые, спина длинная, с глубокой выемкой внизу, как у молодой лошади, а еще ниже - две белые, круглые и мускулистые ягодицы, такие красивые и чистые, как у двухлетнего ребенка,- так и хотелось покрыть их поцелуями. Я всегда считала, что мужчина, увидевший мою Розетту, когда она совсем голая вытирает полотенцем спину и эту свою выемку в конце спины, а ее красивые высокие и крепкие груди вздрагивают при каждом движении, должен был бы по крайней мере почувствовать волнение, покраснеть или побледнеть - в зависимости от своего темперамента. О чем бы ни размышлял мужчина, но если он увидит перед собой голую женщину, все его мысли вылетают из головы, как разлетается с дерева стая воробьев от выстрела охотника, и в нем остается только волнение самца, увидевшего перед собой самку. И вот случилось, что Микеле пришел к нам утром как раз в тот момент, когда Розетта стояла в описанной уже мною позе, совершенно голая, в углу нашей комнаты и вытирала мокрое тело полотенцем, а Микеле без стука приоткрыл дверь. Я сидела у порога и могла бы предупредить его, сказав: «Не входи, Розетта моется».

Но должна сознаться, что мне не захотелось удерживать его, потому что мать всегда гордится своей дочерью, и в этот момент голос материнской гордости был

во мне сильней, чем голос скромности и осуждения. Я подумала: «Он увидит ее голой... ну что ж, ведь он делает это не нарочно... пусть посмотрит, как красива моя Розетта». Подумав так, я промолчала, а Микеле спокойно распахнул дверь и очутился перед Розеттой, безуспешно пытавшейся укрыться полотенцем. Я наблюдала за ним: Микеле остановился на пороге, смущенный, что перед ним находится нагая девушка, но сейчас же повернулся ко мне, извиняясь, что пришел слишком рано. У него имеются серьезные новости, которые он узнал от одного парня из Понтекорво, принесшего для продажи табак: русские начали большое наступление на немцев, которые отступают по всему фронту. Микеле прибавил еще, что сейчас торопится, но мы увидимся позже, и с этими словами удалился. В тот же день я уловила момент, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз, и сказала ему, улыбаясь:

ГЛАВА 4

- Знаешь, Микеле, ты совсем не похож на других парней твоего возраста.

Он не сразу понял, куда попал. Оказалось – снова в кабинет Ахмада, находившийся здесь же – в ЦУГА, только двумя этажами выше. Очевидно, он и в этот раз не дал точного адреса резонанса, бросив одно короткое: назад! Но синхрон понял его буквально и перенес владельца туда, где тот был до своего последнего прыжка на «ось S» и обратно.

Он нахмурился и спросил:

- Почему? А я ему:

Кабинет экзарха все еще пустовал. Его хозяин, получив очередной «незапланированный» потрясший его удар, находился в данный момент, скорее всего, в другой своей резиденции, имеющей необходимые средства защиты и восстановления.

- Перед тобой была такая красивая девушка, как Розетта, совсем голая, а ты ее даже не заметил и продолжал думать только о русских, немцах и о войне.

Северцев усмехнулся, представив чувства Ахмада после их второй встречи, закончившейся потасовкой. Теперь у него наверняка появился личный враг, не считая системников, нацеленных на его ликвидацию. Что ж, господа киллеры и контролеры, попробуйте меня достать, а уж я постараюсь и впредь не разочаровывать вас.

Микеле сначала смутился, потом рассердился и ответил:

Прикинув свои небольшие шансы с ходу решить проблему поисков Лады и ее освобождения, он скомандовал синхрону перенести его в реальную Москву. В Астане ему делать пока было нечего.

- Что за глупости? Я удивляюсь, что ты, мать, говоришь такие вещи.

Столица приняла путешественника хмурым ранним утром восемнадцатого августа. Погода испортилась, небо над Воробьевыми горами было затянуто тучами, накрапывал легкий дождик, что в общем-то было на руку Северцеву, не желавшему встретить в данный момент ни системников, ни просто случайных свидетелей своего появления. Он бросил взгляд на часы: половина шестого. Вокруг – ни души. Это радует. Куда направимся?

Тогда я ему сказала:

Домой, подсказал внутренний голос. Тебя сейчас никто здесь не ждет. Все знают, что ты человек опытный и не сунешься в те места, где тебя может встретить засада. А поскольку системники не станут ждать так долго, то можно смело возвращаться домой. Их там нет.

- Даже тараканчики кажутся красивыми их матери тараканихе. Ты этого не знал, Микеле? И при чем тут я? Разве я тебя просила сегодня утром заходить к нам без стука? Может, я и рассердилась бы, если бы ты стал смотреть на мою Розетту слишком пристально, но в глубине души мне это было бы приятно именно потому, что я ее мать. Но ничего этого не случилось, ты даже ее не заметил.

Их там, возможно, и нет, возразил Северцев сам себе, но они вполне способны заминировать квартиру, а мина может ждать жертву много лет.

Микеле выдавил из себя улыбку и сказал:

Проезжавший мимо желтый «Москвич» со светящимся на крыше плафоном с шашечками остановился, опустилось стекло.

- Для меня этих вещей не существует.

– Подвезти?

Это было в первый и последний раз, что я говорила с ним на такую тему.

– Спасибо, не надо, – вежливо отказался Северцев.

Таксист уехал.



Северцев проводил машину внимательным взглядом. С виду это было обычное такси, но системники должны были знать о расположении масс-центра Москвы на Воробьевых горах и могли наблюдать за этим районом. Пора было переходить на точную адресную синхронизацию, с использованием не только «оси S», но и «оси Е». Драйв-выходы в центры масс-городов и других объектов увеличивали риск обнаружения путешествующего системой наблюдения СКонС.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мимо медленно проехал синий «Фольксваген» с темными стеклами, остановился неподалеку.



Северцев встрепенулся, настроился на «полет беркута» и побрел прочь, ссутулившись, как старик-бомж. Не брился он уже третьи сутки и выглядел, наверное, соответственно.

После посещения Тонто с его устрашающими рассказами об облавах, которые устраивают немцы на итальянцев, начал идти дождь. Весь октябрь погода стояла чудесная, небо было ясное, воздух свежий, чистый, безветренный. В такую погоду мы могли по крайней мере развлекаться и коротать бесконечные дни, гуляя или просто сидя на открытом воздухе и любуясь на панораму Фонди. Но однажды утром погода внезапно переменилась: стало душно, над морем вдали навис туман, черные, пухлые тучи клубились над серым морем, как пар над кипящей кастрюлей. С моря еле дул сырой ветер и нес эти тучи, заволакивая ими небо; к полудню все небо было уже покрыто тучами. Беженцы, родившиеся и выросшие в этих краях, сказали нам, что это дождевые тучи и что дождь будет идти до тех пор, пока не переменится ветер: вместо теплого морского ветра сирокко подует холодный ветер с гор - трамонтана Так и случилось: около полудня упали первые капли дождя. Мы спрятались в домик, ожидая, что дождь скоро кончится. Как бы не так! Дождь шел целый день и целую ночь, а на следующий день над морем было еще больше туч, все небо было покрыто темными облаками, вершины гор тонули в тумане, а из долины порывы ветра несли вверх все новые и новые отягощенные влагой тучи. Дождь на короткое время перестал, а потом зарядил снова и шел дни и ночи напролет больше месяца.

«Фольксваген» сдал назад, из него выбрался человек в плаще, поднял зонт над головой.

Северцев, приготовившийся к адекватной реакции на любое действие незнакомца, сжал рукоять пистолета… и вздрогнул, услышав знакомый глуховатый голос:

Городские жители не боятся дождя: дома они ходят по деревянным или мраморным полам, а на улице - по тротуару или асфальту и под зонтиком. Но здесь, в Сант Еуфемии, на мачере, дождь был настоящим божеским наказанием. Мы сидели целый день в хижине, в темной комнатушке с наклонной крышей, без окон, и через раскрытую дверь смотрели на мокрую и дымящуюся завесу дождя. Я сидела на кровати, а Розетта на взятом у Париде напрокат стуле. Мы совершенно обалдели от непрерывного дождя, целыми днями молча смотрели на дождь или разговаривали все о том же дожде и о связанных с ним неудобствах. Выйти из дому не представлялось никакой возможности, но мы все-таки выходили, чтобы набрать дров или для удовлетворения естественных надобностей. Надо сказать, хотя это и не очень приятный разговор, что люди, всю жизнь прожившие в городе, где в каждом доме есть уборная, а часто даже и ванна, не могут себе представить, что значит жить там, где отхожих мест вообще нет. По крайней мере два или три раза в день мы должны были выходить из дому, идти за изгородь, поднимать юбку и садиться на корточки, прямо как животные. Бумаги, конечно, не было, даже газетной, поэтому мы рвали листья фигового дерева, росшего около нашего домика, и употребляли их вместо бумаги. Когда зачастили дожди, эта процедура стала еще более трудной и неприятной: надо было идти, утопая по щиколотку в грязи, по мачере, под проливным дождем задирать юбку, чувствуя, как холодные капли стекают по голому телу, и потом подтираться мокрым и скользким фиговым листом; я никому не пожелала бы этого, даже моему злейшему врагу. Но мало этого, дождь проникал и в нашу комнату, доставляя нам много неприятностей: земляной пол превратился в сплошную грязь, и утром, вставая с постели, нам приходилось прыгать, как лягушки, с камня на камень, которые я положила на земляной пол специально для того, чтобы не пачкать ноги. Одним словом, дождь проникал повсюду, сырость была ужасная, и что бы мы ни делали, даже при малейшем движении мы сейчас же обнаруживали грязные брызги на юбке, на ногах или еще где-нибудь. Сверху льет, внизу грязь. Париде и его семья привыкли к этому и утешались сознанием, что это вполне естественное явление, к тому же необходимое, что каждый год бывают такие дожди и не остается ничего другого, как только ждать, когда они кончатся. Но для нас с Розеттой это была настоящая мука, хуже которой мы ничего до сих пор не испытывали.

– Садись быстрей!

Это был мастер Николай.

Но самое ужасное было то, что в результате этого дождя и непогоды англичане, как мы вскоре об этом узнали, остановились в Гарильяно и не собирались продолжать наступление. Вполне естественно, что немцы в свою очередь решили не отступать больше и укрепились на занимаемых ими позициях. Я совсем не разбираюсь во всяких там войнах и битвах, но однажды в дождливое утро прибежал к нам запыхавшись какой-то крестьянин и принес бумагу, на которой печатными буквами было что-то написано: это был приказ, расклеенный немцами по всем городам и деревням. Микеле прочитал этот приказ и объяснил нам его содержание: немецкое командование решило эвакуировать всю зону между морем и горами, включая местность, где мы находились (название ее было указано в этой бумаге). Для каждой местности назначался день эвакуации. Люди должны были уходить со своих насиженных мест, захватив с собой только немного провизии, но никаких чемоданов и мешков, одним словом, бросить дома, шалаши, скот, сельскохозяйственные орудия, мебель и остальное добро, взять на руки детей и уйти через горы по этим невозможным тропкам на север, по направлению к Риму. И, конечно, немцы, эти сукины дети, грозили за ослушание обычными в таких случаях наказаниями: арестом, конфискацией имущества, ссылкой и расстрелом. Полная эвакуация нашей зоны была назначена через два дня. В течение четырех дней все окрестности должны быть освобождены, чтобы у немцев и англичан было достаточно места убивать друг друга, сколько им хочется.

Северцев молча нырнул на заднее сиденье машины, Николай сел рядом, и «Фольксваген» тут же помчался вперед.

– Приветствую, Олег Андреевич, – сказал водитель; это был Анатолий Романович Новиков.

Беженцы и крестьяне уже привыкли считать немцев единственной властью, оставшейся в Италии, поэтому в первый момент им даже в голову не пришло, что можно не подчиниться этому приказу, и они предались отчаянию; немцы требовали от них невозможного, но власть находилась в их руках, другой власти, кроме них, не было, значит, надо подчиняться или... они сами не знали, какое могло быть еще или. Беженцы уже испытали, что значит уходить и оставлять свои дома, поэтому мысль о новом бегстве по горным тропинкам зимой, под проливным дождем, не утихавшим ни днем, ни ночью, по колено в грязи, настолько затруднявшей движения, что казалось невозможным дойти не только до Рима, но даже до другого конца мачеры, без проводников, не зная, куда идти,- эта мысль приводила их в отчаяние. Женщины плакали, мужчины ругались или неподвижно сидели в немом отчаянии. Крестьяне - Париде и другие семьи,- всю жизнь трудившиеся, чтобы создать своими руками мачеры, обработать их, выстроить на них домики и шалаши, просто не верили, что они должны бросить все это; и они не то что были огорчены, это просто их ошеломило. Одни из них повторяли:

- Куда же мы пойдем?

– Здрасьте, – ответил ошеломленный Северцев. – Приятно встретить друзей в столь ранний час. Только не говорите, что вы случайно проезжали мимо.

Другие просили прочитать им еще приказ слово в слово, а прослушав его до конца, говорили:

- Не может этого быть, это невозможно.

– Желтый «Москвич», – сказал Николай.

Бедняки не понимали, что для немцев не было ничего невозможного, тем более что это невозможное должны были делать не они сами, а другие. Невестка Париде Анита с тремя маленькими детьми на руках (муж у нее был в России) сказала совершенно спокойно:

– Вижу, – отозвался подполковник.

– И серая «двенадцатая» на той стороне. Разворачивается.

- Прежде чем уйти, я убью своих детей, а потом себя.

– Вижу.

«Фольксваген» резко увеличил скорость, сворачивая с улицы Косыгина на Воробьевское шоссе.

Я поняла, что в ней говорило не отчаяние, просто она понимала, что с тремя маленькими детьми зимой идти куда-то по горным тропинкам - значило обречь их на верную смерть, так лучше уж было убить их сразу, не подвергая напрасным мучениям. Вероятно, многие думали так же, как Анита.

Николай повернул голову к Северцеву.

– Мы здесь не случайно.

Единственный человек среди нас, не потерявший голову, был Микеле; он никогда не признавал власть немцев и часто говорил, что они просто бандиты, разбойники и преступники и что сила только временно на их стороне, потому что у них есть оружие и они пользуются им; вероятно, поэтому он и сохранил полное спокойствие Прочитав приказ немецкого командования, Микеле только сказал с саркастической усмешкой:

– Я это понял.

- Кто из вас утверждал, что немцы и англичане одно и то же, пусть теперь ищет выход из положения.

– Ты неправильно понял. Мы тут понаблюдали несколько дней за нашим общим знакомым…

Все молчали; молчал и Филиппо, отец Микеле, на которого и намекал сын. Это было вечером, мы все сидели в шалаше вокруг огня. Париде сказал:

– За Виктором?

- Ты смеешься над нами, но для нас это означает смерть... тут у нас дома, скот, имущество - все, что мы имеем... Если мы уйдем, что будет со всем этим?

– Так точно. Выявили кое-какие любопытные закономерности в его поведении, были свидетелями нескольких его встреч. А сегодня он рано утром вдруг помчался с двумя мальчиками на Воробьевы горы.

Как я уже объясняла, Микеле был странным человеком добрым, но резким, великодушным и жестоким; он засмеялся и сказал:

Северцев оглянулся.

- Ну что ж, потеряете все, а потом, может быть, и умрете... что в этом удивительного? Разве не потеряли всего, разве не умирали поляки, французы, чехи - одним словом, все те, кто был под немецкой оккупацией...

Желтый «Москвич»-такси отстал, не имея возможности соревноваться в скорости с «Фольксвагеном».

теперь пришел наш черед, нас, итальянцев... Пока это касалось других, вы не протестовали... теперь же это касается нас... сегодня меня, завтра тебя.

– Это он?

Всех смутили эти слова Микеле, но больше всех был поражен Филиппо, он весь дрожал и, казалось, ничего не понимал от ужаса. Филиппо сказал:

– Нет, в такси, скорее всего, сидит наблюдатель, в серой «двенадцатой» тоже. Виктор приехал на «шестой» «Ауди».

- Ты все шутишь... но сейчас нам не до шуток.

– Я никого не заметил.

- А тебе не все ли равно?.. Разве ты не говорил, что немцы и англичане одно и то же?-иронически сказал ему Микеле.

Николай и Анатолий Романович переглянулись.

Филиппо спросил:

– Нам удалось отвлечь его. Он сейчас объясняется с патрулем центрального ОМОНа.

- Но что же нам теперь делать?

– Не понял.

В первый раз я заметила, что вся его мудрость, основанная на том, что «дураков здесь не водится», не стоила и ломаного гроша не только для нас, но и для него самого. Микеле пожал плечами:

– Анатолий позвонил коллегам, дал ориентировку на «Ауди»…

– Теперь понял, хорошее решение. Хотя странно…

- Разве не немцы хозяева здесь? Так идите к ним и спросите, что вам делать. А они вам скажут, что вы должны делать то, что написано в этой бумаге.

– Что?

– Виктор не мог знать, что я появлюсь в Москве, да еще сегодня утром.

У Париде тогда вырвалась фраза вроде той, которую сказала Анита о своих детях:

– Может быть, это совпадение? И он ждал кого-то другого?

- Я возьму ружье и, как только увижу первого немца, убью его... потом, конечно, убьют и меня, ну что ж... по крайней мере не один пойду на тот свет.

Микеле засмеялся и сказал:

– Кого? Их система компьютерной связи достаточно оперативна, чтобы не допускать форс-мажорных действий. Что-то случилось, из-за чего ему и пришлось мчаться на Воробьевы горы. Может быть, Варе удалось бежать?

- Молодец, вот теперь ты начинаешь рассуждать правильно.

Мы не поняли, что хотел этим сказать Микеле, а он продолжал посмеиваться, в то время как другие с обалдевшим видом смотрели на затухающий огонь. Наконец Микеле перестал смеяться и сказал:

– Это ты о чем?

- Знаете, что вы должны сделать? - Все с надеждой уставились на него, Микеле продолжал: - Вы не должны ничего делать, вот и все. Как будто вы никогда и в глаза не видели этого приказа. Оставайтесь в своих домах, продолжайте жить, как жили до сих пор, не обращайте внимания на немцев с их приказами и угрозами. Если они хотят на самом деле эвакуировать всю эту зону, пусть делают это не бумажными приказами, которым грош цена, а силой. Англичане тоже сильны, но непогода мешает им применить свою силу, и вот они оста-

Северцев помолчал, снова переживая неуютное чувство контроля за ним, за его действиями, поступками и даже мыслями.

Навились Так же будет и с немцами. Если вы не уйдете отсюда, они еще подумают, прежде чем посылать солдат сюда в горы по этим тропинкам. А если эти солдаты все-таки придут, не двигайтесь с места, пусть они вас несут отсюда на руках. Не слушайте ничего, не понимайте ничего. Потом увидим. Разве вы не знаете, что и немцы и итальянские фашисты всегда угрожают смертной казнью за непослушание? Я тоже находился в армии двадцать пятого июля и дезертировал, а потом был приказ, что все под страхом смертной казни должны вернуться в свои подразделения. Ну а я, вместо того чтобы идти в свое подразделение, пришел сюда. Советую и вам так сделать. Не уходите отсюда.

Это был самый простой и правильный выход из положения Но никто не подумал об этом, потому что, как я уже говорила, все считали, что власть в руках у немцев, и всем нужна была хоть какая-то власть, а кроме того, если что-нибудь напечатано на бумаге, всем кажется, что возражать против этого невозможно. Однако вечером все пошли спать почти спокойно, с большей надеждой на будущее, чем утром, когда они вставали. А на другой день случилось чудо: никто больше не говорил ни о немцах, ни о приказе об эвакуации. Как будто все сговорились не упоминать больше об этом и вести себя так, как если бы этого приказа вовсе не было. Прошло несколько дней, и мы убедились, что Микеле был прав, потому что никто не двинулся с места ни в Сант Еуфемии, ни в других местах; надо думать, что немцы решили не настаивать на эвакуации, во всяком случае, никаких приказов по этому поводу мы больше не видели.

Из-под Бородинского моста наперерез «Фольксвагену» метнулся инспектор ДПС с поднятым жезлом. Но Анатолий Романович не остановился, продолжая гнать машину по набережной со скоростью сто пятьдесят километров в час, обходя идущие параллельно автомобили и выскакивая изредка на встречную полосу.

– Куда едем? – спросил Северцев.

Сколько дней шел дождь? Мне кажется, что он продолжался по крайней мере сорок дней, как во время всемирного потопа. Но, кроме того, теперь стало еще и холодно, пришла зима; и ветер с моря, приносивший с собой туман и влагу, был совсем ледяным, а тучи не только поливали нас дождем, но посыпали снегом и ледяной крупой, и эта смесь дождя и снега колола лицо, как иголками. В нашем распоряжении была жаровня с горячими углями, но она не могла согреть нашей комнатки, и мы большую часть времени проводили в постели, прижавшись друг к другу, или шли в шалаш и сидели в темноте возле огня, горевшего теперь целый день. Дождь обычно шел все утро, к полудню он прекращался на некоторое время, но тучи не рассеивались, они лишь давали себе временную передышку, над морем вдали продолжал клубиться туман, и во второй половине дня дождь опять припускал и шел уже без передышки до вечера, весь вечер и всю ночь. Микеле был все время с нами; он говорил, а мы слушали. О чем он рассказывал? Обо всем понемножку. Микеле любил говорить и делал это, как профессор или проповедник, я часто повторяла ему: «Жаль, что ты все-таки не стал патером, Микеле... Какие прекрасные проповеди мог бы ты читать своим прихожанам по воскресеньям».

– Ко мне на работу, – отозвался Анатолий Романович. – Держитесь!

Но Микеле никак нельзя было назвать болтливым; он всегда говорил что-нибудь интересное, а болтуны скучны, и их в конце концов перестаешь слушать. Микеле рассказывал нам такие интересные вещи, что часто спицы застывали у меня в руках и я вся превращалась в слух. Когда Микеле говорил, он забывал обо всем, не замечал, сколько прошло времени, что потухла лампа или что мы с Розеттой хотели по какой-либо причине остаться на несколько минут одни. Он говорил горячо, хотя и монотонно, и всегда искренне и бывал огорчен и удивлен, когда я прерывала его, говоря:

Он вдруг рванул машину налево, через трамвайные пути, прямо под носом истошно зазвеневшего трамвая, выскочил под «кирпич» и свернул в арку старинного особняка с башенками наверху. «Фольксваген» остановился.

– Выходим, – сказал подполковник будничным тоном.

- Ну что ж, пора уже спать; или - пойдемте обедать

Они вылезли из машины, пересели в белую «Волгу» со скучающим за рулем водителем. Северцев узнал парня, с которым по Москве ездил учитель.

Лицо его тогда выражало: «Вот что значит разговаривать с глупыми и легкомысленными женщинами, как эти,- напрасная трата времени».

– В контору, Дима, – спокойно сказал Анатолий Романович.

«Волга» выехала со двора и направилась к центру города.

– Рассказывай, – сказал Николай.

За все сорок дней, что шел дождь, не произошло ничего замечательного, за исключением одного случая, касающегося Филиппо и его испольщика Винченцо. Об этом случае я и хочу рассказать. Это было утром; моросил дождь, и небо было сплошь затянуто облаками, беспрестанно набегавшими с моря; мы с Розеттой наблюдали, как резали козу, которую Филиппо купил у Париде и собирался продать по частям, взяв, конечно, львиную долю себе. Коза, черная с белым, была привязана к столбу, а вокруг толпились беженцы и от нечего делать спорили, какой у нее живой вес и сколько мяса останется после того, как ее обдерут и вычистят. Дождь мочил нас, ноги утопали в грязи; Розетта сказала мне вдруг на ухо:

Северцев отозвался не сразу, пытаясь поймать какую-то ускользавшую мысль, с сожалением вздохнул, так и не поймав. Мысль была важной и своевременной, вот только бродила она слишком глубоко в подсознании, скрытая темным флером эмоций.

- Мне жалко эту бедную козу, мама. Вот она еще живая, а через несколько минут ее уже убьют... если бы это зависело от меня, я бы ее не убивала.

– Варвара с дочерью захвачена системниками, – начал он. – Я попытался освободить их…

Я ответила ей:

– Не удалось?

- А что бы ты тогда ела?

– Меня взяли тепленького, как котенка. Через друга…

- Хлеб и овощи... зачем надо обязательно есть мясо? Я тоже сделана из мяса, и мое мясо не так уж отличается от мяса козы... чем же она виновата, что она животное и не умеет ни  рассуждать,  ни защищаться?

– Того, с которым ты встретился в Астане?

– Да, через Талгата. Они вычислили и запрограммировали его, превратили в криттера… – Северцев поведал слушателям историю своего знакомства с экзархом Среднеазиатского такантая Ахмадом Сарбулаевым.

Я передаю эти слова Розетты главным образом для того, чтобы показать, как она рассуждала, когда шла война и кругом был голод. Может быть, ее слова были наивны и даже не слишком умны, но подтверждали ее особое совершенство, о котором я уже говорила, в ней нельзя было найти ни одного недостатка, как у святой, и если даже это совершенство объяснялось ее неопытностью и невежеством, слова ее были искренни и шли от сердца. Впоследствии, как я уже говорила, я заметила, что совершенство Розетты было хрупким и неестественным, как совершенство взлелеянного в теплице цветка, вянущего и засыхающего на свежем воздухе, но в тот момент слова Розетты тронули меня, и я невольно подумала, что ничем не заслужила такой доброй и нежной дочери.

С минуту в кабине «Волги» было тихо. Потом Николай похлопал Северцева по колену, откинулся на сиденье.

– Похоже, удача от вас не отвернулась, Олег Андреевич, – сказал подполковник с едва заметной усмешкой. – Это обнадеживает. Останови, Дима. Никого не заметил?

Тем временем мясник, некий Иньяцио, совершенно не похожий на мясника, печальный и равнодушный человек, с густыми седеющими волосами, длинными бачками и глубоко сидящими голубыми глазами, снял пиджак, оставшись в одном жилете. На столике возле столба, к которому была привязана коза, для мясника уже приготовили два кухонных ножа и миску, как это делают в больницах, готовясь к операции. Иньяцио взял один из этих ножей, попробовал ладонью его лезвие, подошел к козе и, схватив ее за рога, закинул ей голову назад. Глаза у козы вылезли из орбит, она словно понимала, что с ней собираются делать, водила глазами и жалобно блеяла, как будто хотела сказать: «Пощадите меня, не убивайте».

– Все чисто, товарищ полковник.

Но Иньяцио, все еще продолжая держать козу за рога, прикусил нижнюю губу и одним ударом загнал ей нож в горло по самую рукоятку. Филиппо, помогавший ему, быстро подставил миску, из раны фонтаном хлынула кровь, темная и густая, горячая и дымящаяся. Коза вздрогнула и полузакрыла глаза, ставшие сейчас же невыразительными, как будто вместе с кровью, стекавшей в миску, ее покидала и жизнь, наконец ноги у нее подогнулись, и она каким-то доверчивым движением упала на руки тому, кто только что убил ее. Розетта ушла под дождем, мне хотелось догнать ее, но надо было остаться: мяса было мало, не хватит для всех, а кроме того, Филиппо обещал отдать мне кишки, очень вкусные, если их поджарить на решетке, поставленной на горячие угли. Иньяцио поднял козу за задние ноги и поволок по грязи к двум столбам, на которые и вздернул ее головой вниз, с растопыренными задними ногами. Мы все столпились вокруг и стали смотреть, как Иньяцио обдирал козу.

«Волга» остановилась у неприметного здания с металлической вывеской: «МВД России. Отделение внутренних дел «Кутузово».

Пассажиры вышли, поднялись по истертым ступенькам главного входа в здание, Анатолий Романович кивнул на спутников: «Это ко мне», – и охранник в форме пропустил делегацию.

Прежде всего Иньяцио схватил козу за переднюю ногу и срезал с нее копытце таким жестом, как будто отрезал кисть руки. Потом он взял тонкую, но прочную палочку и просунул ее между шкурой и мясом на ноге козы; шкура у козы соединяется с мясом волокнами, и ее очень легко отделить от мяса, как плохо приклеенный лист. Воткнув палочку, Иньяцио повернул ее так, чтобы сделать дырку, выдернул, взял козью ножку в рот, как если бы это была дудка, и начал дуть в нее изо всех сил, пока у него не набухли вены на шее, а щеки стали совершенно сизыми. И пока он дул, коза все наполнялась воздухом, раздуваясь, так как Иньяцио вдувал ей воздух между кожей и мясом. Иньяцио все дул и дул, и вот уже коза висела между двух столбов, похожая на бурдюк - она стала в два раза больше, чем была раньше. Тогда он выпустил козью ножку изо рта, вытер испачканные кровью губы, взял нож и надрезал кожу на животе козы во всю длину от паха до шеи, и принялся обдирать козу. Кожа отделялась от мяса с удивительной легкостью, как снимается перчатка, а Иньяцио тянул ее, только кое-где подрезая волокна, еще соединявшие кожу с мясом. Так потихоньку он содрал всю шкуру, походившую на мохнатое, испачканное кровью старое платье, и бросил ее на землю; коза осталась голой - красная с белыми и синеватыми пятнами. Дождь все еще моросил, но никто не уходил; Иньяцио снова взял нож, вскрыл козий живот, засунул в него пальцы и закричал мне:

Поднялись на второй этаж, Новиков открыл дверь под номером 21, сказал вскочившему из-за компьютера парню в гражданском костюме:

- Чезира, подставляй руку.

Я подбежала к нему, а он вытащил из живота кишки и стал разворачивать их одну за другой, по порядку, как моток шерсти. Иньяцио разрезал кишки и вешал их мне на руку, они были горячие, страшно вонючие и пачкали мне руки испражнениями. А Иньяцио повторял, как бы про себя:

– Найди мне Петельникова, Саша.

- Это будет королевское блюдо, а так как вы обе женщины, то блюдо для королев... только вычистите их как следует, а потом жарьте на медленном огне.

И в этот момент мы услышали голос, кричавший:

– Слушаюсь, Анатолий Романович.

- Филиппо! Филиппо!

Мы все обернулись и увидели из-за края мачеры сначала голову, потом плечи и наконец всего целиком Винченцо, испольщика Филиппо, того самого, у которого мы жили, прежде чем прийти в Сант Еуфемию. Винченцо со своим крючковатым носом, глубоко сидящими глазами, задыхающийся, грязный и мокрый, больше чем когда-либо, был похож сейчас на растрепанную птицу; еще не дойдя до мачеры, он начал кричать снизу:

Кабинет подполковника оказался маленьким, тесным и почти пустым. В нем умещались стол, три стула, стеклянный шкаф и сейф.

- Филиппо, Филиппо, случилось несчастье... случилось несчастье...

Филиппо, наблюдавший, как и мы все, за работой Иньяцио, побежал ему навстречу:

– Кофе будете? – спросил Новиков. – Присаживайтесь пока.

- Что случилось? Говори! Что случилось?