* * *

Мама не принимает моих отговорок.

– Ты была не с Хейли, – припечатывает она, стоит мне войти в дом.

– Нет. Я была с Максом.

Она наклоняет голову набок.

– С Максом-который-играл-в-бейсбол-с-Джулианом? Или с-лучшим-другом-Калеба?

– Это один и тот же человек, мам. И ты это знаешь.

Прикрыв веки, она потирает висок.

– Проблема не в человеке, Джесса. Проблема во лжи. Мы дали тебе время и личное пространство, и я могу только представлять, каково… – Ее голос надламывается. Взяв себя в руки, она говорит то, что собиралась сказать: – Но я не потерплю лжи. Не потерплю уверток.

– Мам, пожалуйста, не надо, – прошу я, поскольку не могу даже сосредоточиться. Меня колотит дрожь.

– Я позволяла тебе делать то, в чем ты нуждалась, – неделю не ходить в школу, бросить команду по бегу, игнорировать нас… – Мама грустно качает головой. – Но я не буду молчать, если ты не идешь на занятия, сказавшись больной, а потом пропадаешь из дома. Я волнуюсь за тебя. И злюсь. Знаю, что не должна такого говорить, так как тебе сейчас нелегко, но как тут смолчать? Ты куда-то ушла, приехала мама Калеба и…

Я выпрямляюсь. От шока у меня на секунду пропадает дар речи.

– Здесь была мама Калеба? Ив?

– Да, Джесса. Она искала тебя.

– Все вещи Калеба собраны. Чего она хотела?

– Я не стала приставать с вопросами к несчастной женщине. Сказала ей, что ты в библиотеке с подругой, но тебя ведь там не было, верно?

Мама смотрит на меня так, будто не знает, как меня наказать. Не помню, чтобы Джулиана когда-либо сажали дома под замок. Но я также не помню, чтобы его когда-либо ловили на лжи. Может, она ему легче давалась?

– Она спросила, может ли подождать тебя здесь, но мне нужно было ехать за продуктами для ужина.

Ив спрашивала разрешения остаться у нас дома. Что ей от меня нужно? У нее есть номер моего мобильного.

– Мам, – тихим голосом начинаю я. – Что-то случилось. Что-то нехорошее. Они говорят нам неправду о Калебе.

Мама закрывает глаза и делает глубокий вздох.

– Не надо, родная.

– Что-то не так с их домом. Что-то не так с этой женщиной. – Я качаю головой. От признания, наконец-то произнесенного вслух, все казавшееся нереальным становится реальным.

Мама кладет ладонь мне на плечо.

– Не надо, Джесса, – повторяет она и пытается притянуть меня к себе, словно объятиями можно избавить меня от абсурдных мыслей.

Я чувствую, что близка к разгадке. Мне просто нужно чуть больше времени. Чуть больше личного пространства. Быть подальше от всего этого и от Ив. Я не чувствую себя в безопасности в собственном доме после того, как она побывала здесь. Не могу находиться тут, когда в моей комнате лежат карманные часы Шона, когда мама Калеба может приехать в любую секунду. И в полицию обратиться нельзя, не втянув Калеба в то, от чего он бежит. В душе растет злость, в голове рождается план.

– Я хочу навестить Джулиана, – говорю я.

Мама облегченно вздыхает. Да, это ей по силам, это ее не пугает. Она может рассчитывать на сына.

– Конечно. Тебе полезно отвлечься. Я ему сейчас же позвоню, спрошу, свободен ли он в эти выходные.

– Я в состоянии позвонить своему брату сама.

– Да-да, разумеется. Просто я все равно хотела с ним поговорить.

Она уже пятится, и я стискиваю зубы так сильно, что скулы простреливает боль. Естественно, она хочет первой с ним поговорить. Обсудить, насколько я эмоционально нестабильна, убедиться, что он приглядит за мной. Ответственный, предсказуемый Джулиан. Его сестренка застряла на одной из пяти стадий горя: отрицании.

Утро пятницы

Я еду к брату сразу после занятий. Нужно только как-то прожить этот день. В школе я в безопасности, окружена людьми. Но нервы все равно на пределе, и я дергаюсь из-за любой ерунды: хлопнувшей в коридоре двери, идущего впритирку ко мне школьника, звонка в конце урока. Обеденный перерыв радует меня как никогда: я на полпути к цели и мне осталось вытерпеть всего три урока. Хейли сидит в столовой рядом со мной и ест из моей тарелки картошку-фри, к которой я не притронулась. Для привлечения моего внимания она стучит пальцами по подносу.

– Ты закончила? Собирать вещи Калеба?

– Закончила.

Адрес Хейли был записан в блокноте Ив. Если я хочу, чтобы подруге ничего не угрожало, нужно срочно менять тему разговора. И тут Брэндон из нашей команды бегунов спрашивает, наклонившись через стол:

– Они будут устраивать гаражную распродажу?

Понятия не имею, будут они устраивать гаражную распродажу, продавать вещи по интернету или через магазин подержанных вещей. Мне противно, что Брэндон чуть ли не слюни пускает, интересуясь этим.

– Наверное, они будут что-то продавать, но не знаю, каким образом.

– Можешь попридержать кое-что для меня? – спрашивает он.

«Люди – сволочи, – решаю я. – Или у них слишком короткая память».

– Нет, – отвечаю с раздражением в голосе.

Похоже, Брэндон считает, что с привлекательной мордашкой хорошие манеры не обязательны. Он хлопает ресницами, обиженно надув губы. Надув губы! Фу. И что в нем девчонки находят? Брэндон поднимает руки в защитном жесте, словно я животное, готовое броситься на него. Может и готова. Во всяком случае, очень хочется.

– Ладно, ладно, не кипятись, – говорит он. – Просто я бы неплохо заплатил за туристическое снаряжение.

Я мысленно перебираю спортивные вещи, собранные в комнате Калеба.

– За ботинки?

Они, конечно, недешевые, но сомневаюсь, что Брэндон не осилит покупку новых туристических ботинок.

– Нет, спальный мешок. Он классный, всесезонный. Такие стоят немерено, и мои родители отказываются тратиться на него.

Я задумчиво качаю головой. Вспоминаю, какие вещи нашла в шкафу Калеба и под кроватью.

– Не было никакого спального мешка.

– Посмотри в шкафу, – пожимает плечами Брэндон. – Такие обычно вешают. Из-за наполнителя. Говорю же, мешок отпадный.

Спальный мешок, который вешают. Большой. В памяти всплывает звук, издаваемый покачивающейся на чердаке вешалкой. Я выпрямляюсь.

– Откуда ты знаешь, что у него есть спальный мешок?

– Столкнулся с ним в туристическом магазине, – объясняет Брэндон с набитым ртом. Боже, ну как он может кому-то нравиться? – Мы с отцом покупали удочки. Калеб был в отделе походного снаряжения, стоял в очереди в кассу. Держал в руках спальный мешок и непромокаемую спортивную сумку. Жаль, если он так ими ни разу и не воспользовался.

Балка на чердаке – единственное непыльное место. Я хватаю Брэндона за запястье, и он вскидывает на меня испуганный взгляд.

– Когда?

Он высвобождает руку и, вытаращив глаза, оглядывает стол: не пялятся ли на нас? Мог бы этого и не делать. Все пялятся. Как же, Джесса Уитворт слетела с катушек. Плевать. Я предпочитаю эту Джессу той, которая испарилась вместе с Калебом. Брэндон театрально потирает запястье.

– Не знаю. Где-то в конце лета. Блин, Джесса. Прости. Брякнул, не подумав.

Я выскакиваю из-за стола и бегу искать Макса. Но не нахожу. У него сейчас урок. В лаборатории, наверное. Но я не знаю точно его расписание, поэтому могу ошибаться. Я несусь по коридорам, заглядывая в окошки классных комнат. Макса нигде нет. Отправляю ему сообщение: «Я знаю, что Калеб держал на чердаке». Ответа не получаю.

* * *

Я мчусь к машине, забив на последние уроки. Воображение рисует Калеба, каким я видела его в тот день на забеге. Стоявшего у стартовой линии и наблюдавшего за нами. Дождь все усиливается, нарастает. «Пора», – думает он. Как долго Калеб ждал идеально подходящего момента? И чего он ждал? Разлива реки, да. Но если он хотел сбежать, то мог просто сбежать.

Все воспоминания начинают медленно обретать форму. И я вспоминаю, что есть еще одно место, где я смогу найти ответы на оставшиеся вопросы.

Я еду в библиотеку. Калеб – единственный знакомый мне школьник, занимавшийся там. Я не понимаю необходимости сидеть в городской библиотеке при наличии школьного и домашнего интернета. Мне нравится готовиться к урокам и искать нужную информацию дома, у себя в комнате. Где тихо и никто не мешает. А Калеб любил заниматься в городской библиотеке. Он все там знал. Даже водил меня туда на День святого Валентина. Сказал как-то Шону, что предпочитает делать уроки там, а не дома. Прятал конфеты в ящик, в который никто не лазит, и безбоязненно оставлял в нем домашку, зная, что ее никто не возьмет.

Библиотечный зал пахнет книгами и коврами, воздух гудит от работающих кондиционеров. Несколько читателей сидят в мягких креслах, другие бродят по проходам между стеллажей. Слышно, как кто-то печатает в одной из кабинок. Я с уверенным видом целенаправленно иду по проходам к столу, за которым всегда сидел Калеб. Кресло с тихим скрипом сдвигается назад, когда я в него сажусь. Колесики цепляются за линолеум. Я ставлю ноги в еле заметное углубление от стоп в нем и представляю на этом самом месте Калеба.

При включении компьютера загружается главная страница с библиотечным каталогом. Я открываю интернет-браузер и просматриваю историю поиска. Здесь она сохранена, в отличие от домашнего компа Калеба. Вот только ее слишком много. Этим компьютером пользовались и другие люди, поэтому невозможно понять, какие страницы открывал Калеб, а какие не он, даже если смотреть историю лишь за летний период.

В другом конце зала, за абонементным столом, начинает работать принтер. Туда направляется за своими распечатками женщина. Она протягивает мужчине за столом несколько монет. Я тоже иду туда в надежде, что этот мужчина сможет мне помочь.

– Здравствуйте, – здороваюсь я.

Мужчина поднимает взгляд, улыбается, не размыкая губ, и ждет продолжения.

– Я работала над одним проектом, – начинаю я рассказывать ему свою печальную историю. Не выдуманную, а настоящую. Изменив детали. – С парнем из моей школы. Он погиб. – Голос предательски дрогнул. Я никогда еще не произносила подобного вслух. Предпочла закрыться от всего остального мира. Замкнуться в себе.

Улыбка на губах мужчины увядает, он откидывается на спинку стула.

– Я слышал об этом. Мне очень жаль.

Я сглатываю вставший поперек горла ком, ощущая себя предательницей по отношению к Калебу. По отношению ко всем. Но меня это не останавливает.

– Он занимался здесь. Не осталось ли у вас какой-нибудь информации, над чем он мог тут работать?

Мужчина наклоняется вперед. Качает головой.

– К сожалению, нет. Да, я помню, что он над чем-то работал. Однажды спросил у меня, как получить доступ к публичным судебным документам. Я дал ему адрес нужного веб-сайта. На этом все. Мы не сохраняем копии распечатанных документов. Мне жаль.

– Не подскажете адрес этого веб-сайта?

– Конечно, подскажу.

Он вырывает из блокнота желтый лист и записывает на нем адрес. Я крепко сжимаю его в ладони, возвращаясь к компьютеру. Введя адрес, вижу, что это ссылка на правительственный сайт. Создав там аккаунт, можно получить доступ к протоколам судебных слушаний. Что же ты искал, Калеб? Хорошо бы поля с логином и паролем автоматически заполнились его данными. Но нет, они пусты.

В который уже раз возникает ощущение, что стоит мне чуть-чуть приблизиться к Калебу, как он снова ускользает от меня. Сюда он приходил, когда не хотел, чтобы другие знали, чем он занят. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Вспоминается, как мы сидели в этой кабинке в День святого Валентина, и я почти слышу, как Калеб шуршит фантиком, разворачивая для меня конфету, почти ощущаю на языке вкус ириски. Я открываю маленький ящик, ожидая найти в нем несведенные конфеты, но вместо сладостей обнаруживаю скрепку и выкатившийся от толчка карандаш.

Я наклоняюсь, чтобы заглянуть в ящик, и засовываю туда руку. В самый его конец задвинута стопка сложенных пополам бумаг. Они практически сливаются с белым основанием полки. Рядом лежит еще один карандаш и энергетический батончик – я такой видела в комнате Калеба, в бункере. Сердце подскакивает к горлу. Я вынимаю бумаги, надеясь, что они не пусты. Надеясь, что Калеб оставил какие-то записи. Но это не записи. Это бумаги поважнее.

Я вижу в верхней части листа шапку протокола судебного заседания. Вижу содержание. Это судебное разбирательство по делу его отца. Перечень сведений и приговор. Руки дрожат, пока я бегло читаю распечатки. Здесь не весь протокол. Несколько разрозненных страниц. На второй странице упоминается мама Калеба. Я потрясена тем, что она выступала свидетелем со стороны обвинения. Ее обвинение коротко и емко. Я слышу ее слова так, будто она сама шепчет их в мое ухо. И эта сцена оживает передо мной.

Мы с ним ругались. Он сказал, что мне нужно устроиться на работу, что мы не сможем погасить ипотечный кредит. Мы сильно повздорили, и я сказала ему, что отвезу нашего сына к моей матери. Однако я передумала и вернулась. Его не было дома. Меня разбудил запах дыма. Весь дом был в дыму. Я побежала за сыном. Он спал в комнате на другом конце коридора. Из-за густого дыма ничего не было видно, но сын кричал, и я его нашла. Он обжег о дверную ручку большой и указательный пальцы. Я накрыла нас одеялом. И мы побежали.



Я поглаживала зарубцевавшийся шрам между пальцами Калеба, слушая его историю о ребенке, пожелавшем нарезать себе ножом яблоко. Воображаемую историю, славную историю из добрых воспоминаний. Когда в реальности собственный отец подверг его жизнь опасности. Во всяком случае, Калеб очень долго в это верил.

Его мама давала показания против его отца. Его отец был обвинен и осужден за поджог, страховое мошенничество и угрозу здоровью ребенка. Страница обрывается на следующем свидетеле. Следователе по поджогам. Дальше идут сведения о другом свидетеле. Свидетеле, который видел мужчину, выбегающего из дома поздно ночью. Мужчину, подпадающего под описание внешности отца Калеба. На суде он на него и указывает.

Я возвращаюсь к первой странице, нахожу имя этого свидетеля и холодею. Шон Ларсон.

* * *

Я представляю Калеба, сидящего за этим столом и читающего эти страницы. Что он видит? Он ездил для чего-то в тот дом. На место преступления. Искал то, о чем пытался сказать его отец? Решил разузнать все самостоятельно? Напоминание о случившемся всегда было при нем: зарубцевавшаяся, изменившая цвет кожа на месте ожога.



– Аппендицит, – начал он перечисление своих бед, сняв рубашку. Склонил голову: – Царапина от собаки. – Подтянул штанину: – Вывихнул колено на лыжах, понадобилась операция.

А я перечисляла свои:

– Ветрянка, подхватила от Джулиана. – Провела пальцем по лбу. – На санках врезалась в дерево. – На подбородке еле виден побледневший от времени шрам.

Мне было десять, все съехали по этому спуску, а я – нет. Очень боялась. Но потом я вернулась туда одна. Меня изводила, мучила мысль, что я единственная не решилась на это. Я не стала рассказывать Калебу об этом. Короткая версия была куда лучше. Пусть остальное нарисует его воображение.

– А этот откуда? – указала я на ладонь Калеба.

Его лицо на секунду застыло маской.

– Совсем забыл о нем. Давно это было. – После долгой паузы Калеб сказал: – Нож. Мне яблока захотелось.

И я улыбнулась.



Как много было скрыто от нас обоих. Спрятано практически на виду в надежде, что никто глубже копать не будет. Я наконец-то понимаю Калеба. Знаю, что он искал и что нашел. Калеб обнаружил, что и его мама, и Шон выступали в суде против его отца. Когда Шон был незнакомцем. Когда он должен был быть незнакомцем. А теперь это обнаружила я.

Полдень пятницы

Я проезжаю мимо дома Калеба. Похоже, там никого нет. Паркуюсь у дома Макса. Может, он дома? Его тоже нет. И он все еще не ответил на мое сообщение. Я отсылаю ему другое: «Вернулась в их дом». Затем бегу через дворы к задней двери, пока не укрываюсь в пустом закутке, где обычно стоят мусорные контейнеры. Сейчас те стоят перед домами в ожидании мусоровоза. Отступив, разглядываю бетонные стены. В них нет ничего особенного, просто они покрашены. Краской оттенка яичной скорлупы. Они всегда были такого цвета? Не помню. Никогда не обращала на это внимания.

В памяти всплывают слова Мии, сказанные в тот день, когда я без предупреждения приехала к Калебу: «Ты же собирался красить». Мы покрасили дверь в его спальню. Но про дверь ли тогда говорила его сестра? Однако не это сейчас имеет для меня значение, а то, что я хочу увидеть. Бросаю взгляд через плечо и вхожу в дом, открыв дверь ключом Калеба, найденным на чердаке.

Перепрыгивая через две ступеньки, несусь наверх. На пороге замираю, видя, что осталось от комнаты Калеба. Незастеленная кровать. Голые полки. Пустой рюкзак. Фонарик на чистом столе. Полное избавление от Калеба Эверса. Ковер выглядит потрепанным, с дорожками от пылесоса и следами протащенной по нему мебели. Мебели, которая, казалось, будет стоять здесь всегда. От нее остались лишь тени.

Я чувствую легкий запах краски, а потом замечаю за дверью две банки. С краской оттенка яичной скорлупы.

Окно открыто. На ветру хлопает прижатый к банке полиэтилен. Все приготовлено для покраски. Еще не начатой. На ковре по-прежнему виднеются следы, продавленные ножками кровати. Я их заметила в прошлый выходной, после того как Макс перевернул комнату вверх дном. Теперь я думаю, что кровать сдвинута умышленно. До Макса. По плану. Порядок в хаосе.

Все вещи Калеб держал на определенных местах, пусть это и было очевидно только ему самому. Кровать сдвигал Калеб. Я иду к кровати и встаю на колени. Упираю ладони в металлический каркас и толкаю. Он едва сдвигается под весом пружинной сетки и матраса. Я перехожу на другую сторону кровати, хватаюсь руками за нижнюю часть каркаса и тащу ее на себя что есть силы. Она сдвигается на несколько дюймов. Мне приходится сделать еще два рывка, прежде чем кровать занимает свое первоначальное положение.

На полу я не нахожу ничего интересного. Обогнув кровать, подхожу к ней со стороны окна, и у меня все внутри переворачивается. На открытом мной участке стены, выкрашенном серой краской, видна длинная выемка, подобная тем, что находятся на противоположной стене, в которую Калеб когда-то метал канцелярский нож. Только тут она глубокая. Лезвие ножа оставило не просто царапину в краске, а прорезало гипсокартон. Прочертило под сильным давлением неровную, рваную линию. Всего в нескольких дюймах от окна.

Драка. Драка с Шоном. Калеб не лгал. Если Шон ударил его, то что в ответ сделал Калеб? Схватил ближайший от него предмет? Канцелярский нож со стола? И хотел отработанным движением бросить его? Так и вижу, как это происходит: Калеб делает замах ножом, Шон успевает вцепиться в его запястье и отвести от себя, лезвие царапает стену. Шон с Калебом борются. Рвется цепочка карманных часов. А потом… А потом… Я смотрю в открытое окно. Нет сетки. Нет Шона. У меня перехватывает дыхание.

Калеб, нет.

* * *

Внизу распахивается дверь, и я порываюсь сказать ей. Показать ей. «Смотрите, что случилось! Смотрите!» Вот только… Она знает. У меня кровь стынет в жилах. Она должна знать. Шона нет. Его одежда здесь. В гараже лежали его карманные часы. Она знает… всегда знала.

Комната вычищена. Что я здесь делаю? Зачем Ив просила помочь ей собрать вещи Калеба? Слыша ее поднимающиеся шаги – скорее всего, она идет красить комнату, – я залезаю в шкаф, отодвигаю книжную полку, прячусь на чердаке и задвигаю за собой полку. Шаги Ив приближаются. Она входит в комнату. Должно быть, видит отодвинутую мной кровать. Должно быть, понимает, что здесь кто-то был. Она открывает дверцу шкафа. Заглядывает внутрь. Отходит. До меня доносится шуршание ее одежды. Наверное, она смотрит, нет ли кого под кроватью.

Ив словно чувствует присутствие другого человека.

– Калеб? – спрашивает она.

И звук его имени, одно это слово оживляет его. Подтверждает мои догадки. Ив медленно обходит комнату. Снова приблизившись к шкафу, зовет:

– Джесса?

Я шарю руками наверху – там, где когда-то лежал складной ножик. Пусто. Мы с Максом передавали его друг другу из руки в руки, потом приехала мама Калеба и… Не помню, куда мы его дели. Я вынимаю из кармана мобильный, включаю в нем фонарик. Между двух деревянных балок в свете фонарика блестит металлический предмет.

Я хватаю швейцарский ножик и крепко сжимаю в руке. Это все, что у меня есть. Он и мой телефон. Я выключаю на мобильном громкость и набираю на клавиатуре цифры 911. Палец зависает над кнопкой, готовый в любую секунду нажать на вызов. Потому что я внезапно осознаю, зачем нахожусь здесь. Почему Ив держит меня поблизости. Зачем следит за мной. Ив позвала меня сюда, чтобы я нашла ее сына. Она не верит в его смерть. Поэтому и следила за мной, считая, что мне известно больше, чем ей. И когда ей стало очевидно, что это не так, она позвала меня сюда, чтобы я выяснила, где он, куда уехал. И, кажется, я это выяснила.

Рюкзак со сломанной молнией, часть 2

Звонит телефон, и я вздрагиваю. Это не мой мобильный. За стеной раздается голос Ив:

– Да, вы приехали? Отлично. Сейчас спущусь. Шаги удаляются. Спускаются по лестнице. Где-то внизу распахивается дверь. Я, затаив дыхание, жду, когда дверь снова закроется. Затем отменяю звонок на мобильном, и покидаю свое потайное местечко, зажав в одной руке складной нож, в другой – телефон. Осторожно выглядываю в окно. В конце длинной подъездной дорожки стоит грузовой автомобиль. Видно, Ив арендовала его. Она выносит к нему свои вещи. Сейчас или никогда, решаю я. Ив занята. Она меня не заметит.

Посреди комнаты лежит зеленый рюкзак Калеба. Мне представляется, как он закидывает его себе на плечо, бросает на меня взгляд и вопросительно приподнимает бровь: «Идешь, Джесса?» Выходит за дверь и мчится вниз по ступенькам, а я, как всегда, отстаю от него на пару шагов. Я хватаю оставшиеся в комнате вещи Калеба и закидываю их в рюкзак вместе со своими. Не обращая ни на что внимания, чуть ли не кубарем скатываюсь с лестницы, выскакиваю за дверь и галопом бегу в дом к Максу.

* * *

Брату отправляю сообщение, что мне нужно кое-что сделать после школы и я приеду к нему поздно. Не хочу, чтобы он волновался и звонил родителям. У меня с собой рюкзак Калеба, фонарик и засунутый в боковой карман мобильный. Жаль, на ногах не беговые кроссовки, но и эти сойдут.

Ив известно, что я все знаю. Она следовала тем же путем. И практически весь путь ее вела я. Остальной путь я проделаю в одиночку. Чтобы ее опередить. Подсказку, где сейчас находится Калеб, дали вещи, отсутствующие в его комнате: туристическое снаряжение, деньги Макса. Ив о них не знает. И не видит общей картины, сложившейся в моей голове благодаря воспоминаниям. Я знаю, куда отправился Калеб. Однажды он меня брал туда с собой.

Как и вчера, на улице моросит, все подернуто серой дымкой, в любую секунду грозят разверзнуться небеса. Дворники на лобовом стекле прорываются сквозь туман, и, похоже, чем быстрее я еду, тем сильней идет дождь. На мгновение я представляю себя на месте Калеба. Въезжающего на мост. Принимающего решение. Не упускающего выпавшей возможности. Макс все еще не отвечает на звонки. Если он в лаборатории, то сможет посмотреть в телефон только после конца учебной пары. «Оставьте сообщение», – говорит его голосом автоответчик, и я кричу, включив на лежащем в держателе для чашек мобильном громкую связь:

– Макс! Я знаю, где он. Не говори его матери. Он в Делавэр-Уотер-Гэп. Я туда еду прямо сейчас.

Дорога занимает почти два часа. Кажется, что я так никогда не доберусь до места назначения, что Калеб навсегда останется для меня вне досягаемости. Я постоянно смотрю в зеркала заднего вида, но это безумие, это невозможно. Ив не видела, как я уезжала. Она упустила свой шанс. Я оторвалась от нее. Я свободна. Свободна сама найти Калеба.

Макс перезванивает, когда я почти у цели. Морось перешла в дождь, и Макса плохо слышно за скользящими по стеклу дворниками.

– Джесса? – В его голосе слышится паника.

Я заезжаю на пустую стоянку, на которой мы несколько месяцев назад парковались с Калебом, и сижу, глядя на то, как в лобовое стекло стучит дождь.

– Я на месте. Приехала.

– Где ты?

– На стоянке. Мы отсюда начинали поход. Калеб встретился здесь со своим отцом. Только я не знала, что это его отец. Брэндон сказал, что у Калеба было туристическое снаряжение, но я не видела его в комнате. Его нигде нет. Должно быть, Калеб держал его на чердаке. А теперь там пусто.

– Подожди меня, Джесса. Ладно? Скажи, где ты находишься.

– Я не знаю точно где. Просто с этого места мы отправились в поход. Выезжай на межштатную автомагистраль и дальше придерживайся указателей. Тебе нужно…

– Пришли мне место твоего нахождения.

– Как?

– По мобильнику. Открой мои контакты и нажми «поделиться текущим местоположением». Я приеду к тебе.

– Хорошо. – Заканчиваю вызов. Открываю страницу с его контактными данными. Вижу нужную стрелочку и нажимаю на нее. Готово. Наверное, он получил мои координаты.

Я леденею. Дрожащими пальцами прокручиваю контакты, пока не нахожу Ив. Она взяла мой мобильный в тот день, когда мы списались с Хейли. Прочитала сообщение от моей подруги и ввела номер своего телефона.

Я думала, Ив просто сует нос не в свои дела, проверяет, с кем я общаюсь, убеждается, что я не вру. У меня вырывается тихий стон.

Каждый раз как я приезжала к ней домой, она была тут как тут. Словно всегда знала, во сколько меня ждать. Казалось, она даже знает, когда я лгу ей насчет того, где нахожусь. И когда мы с Максом были в том старом доме, туда за нами кто-то приехал. Ив ожидала увидеть там Калеба? Спрятавшегося внутри?

Я нажимаю на ее имя и вижу ту самую стрелочку, передающую мое местоположение. Включенную. Я лихорадочно пытаюсь ее отключить. Слишком поздно. Ив все просчитала. Ей не нужны больше для слежки ни бумага, ни ручка, поскольку она следит за мной удаленно. Она точно знает, где я сейчас нахожусь. Где остановилась. Я привела ее прямо к Калебу.

* * *

Я мотаюсь туда-сюда у начала тропы, подпрыгивая от нетерпения. Еще светло, но дождь все усиливается. Сюда едет Макс. Как и Ив. И если она найдет Калеба первой… я не знаю, что тогда произойдет. Сейчас я обладаю преимуществом перед ней и могу здорово ее обойти. Нельзя ждать Макса. У меня на это нет времени. Я не знаю, едет сюда Ив или нет. Поэтому я бегу.

Не знаю почему, но висящий на спине рюкзак Калеба действует успокаивающе. Фонарик лежит в главном отделе. А также найденные бумаги, мой кошелек и мои вещи. Вскоре я вспоминаю, как туго мне пришлось в походе. Как болели ноги. Сейчас они тоже болят. Тропа намокла, я постоянно поскальзываюсь на ней, даже рассекла колено. Я бегу в одиночестве, под дождем. Медленно садится солнце. И тропа кажется вдвое длиннее.

Когда я достигаю красивого вида, которым любовалась с Калебом, начинает дуть сильный ветер и вдалеке сверкает молния. Я стою на горе как, на ладони. Маленькая и беззащитная. Наверное, я приняла неверное решение. Холодно, идет дождь, я совершенно одна, а в лесу, в темноте, может скрываться все что угодно. И все же я продолжаю путь. Следую тем же путем, каким шла с Калебом. Словно ощущая его рядом с собой, слыша его дыхание, подстраиваясь под его шаг.

Понимая, что нахожусь уже почти у цели, ускоряюсь. Слышен шум воды – очень громкий в сгустившихся сумерках. Ощущение такое, будто река разливается. Я выхожу к ней в темноте. Останавливаюсь, достаю фонарик и свечу перед собой. Меня бьет дрожь от прилива адреналина, дождя и понимания: я на этой тропе одна, в полной темноте. Можно повернуть назад. Но, возможно, этим же путем сюда идет Ив, и я не знаю, чего больше боюсь. Нужно двигаться вперед.

Кроссовки промокли и промокают все сильнее – я снова и снова наступаю в лужи. А потом я наконец-то добираюсь до цели. Слышу водопад, свечу на водяную арку перед собой, и свет отражается от поверхности воды, по которой хлещут струи дождя. Вот оно. То самое место. На этом валуне мы сидели с Калебом. У водопада плавали люди. Но сейчас здесь никого нет. Ни лагеря, ни палаток, ни Калеба. Одна пустота. Мне становится жутко. По позвоночнику бежит холодок. Я стою посреди леса, вдали от цивилизации, совершенно одна.

Помнится, Калеб попросил Стэна, чтобы в удостоверении личности был указан штат Пенсильвания. Я же еще не пересекла границу. Она находится в воде, между Нью-Джерси и Пенсильванией. «Нигде», – как когда-то сказала я.

Фонарик, часть 2

Рука дрожит, и луч фонарика подергивается в темноте. Я слышу шепот Калеба почти так же ясно, как в тот мартовский день, когда мы тайком пересекали его задний двор и он вложил фонарик в мою руку: «Успокойся, Джесса». Я свечу фонариком себе за спину, вокруг себя, на тропу, пытаясь разглядеть что-то за деревьями. Тут все как-то по-другому. Зловеще и опаснее.

Льет незатихающий дождь. Слышен шум реки. Гремит гром, бушует водопад. В реке, должно быть, поднялась вода. Она будет глубже, чем в тот день, когда мы были здесь с Калебом. Я направляю свет фонарика на другой берег. Ищу следы – свидетельство того, что где-то там разбита палатка. Зову Калеба, но все звуки поглощает дождь. И палатки я никакой не вижу. Ничего не вижу издалека в такой тьме.

На другом берегу должно что-то быть. Калеб планировал отправиться в Пенсильванию, на это указывает его поддельное удостоверение. В день нашего похода река была мелкой, проходимой. Тогда ничего не стоило пересечь границу. Но сейчас темно, шумно из-за дождя, и уровень воды в реке наверняка поднялся. На мгновение я сомневаюсь: не вижу ли я то, что хочу видеть? Может, в действительности Калеб сделал что-то с Шоном, решил сбежать и упал на машине с моста в день ливневого паводка. После чего, как все и думают, его унесло вместе с обломками машины в океан.

Я боюсь ничего не найти на том берегу. Ничего, кроме угаснувшей надежды. Боюсь, что насколько возможно приблизилась к цели и тем не менее бесконечно далека от нее. Я вновь свечу фонариком вокруг себя, вглядываясь в темноту. Смотрю на тропу, в любую секунду ожидая появления Ив. А может, она уже здесь. Может, она ждет. Тут только дождь и темень. Тут может запросто пропасть человек. Без доказательств. Несчастный случай. Поскользнулся, упал, утонул. И тело никогда не найдут.

Сюда ведет только одна тропа, и уйти отсюда можно только по ней. А передо мной беснующаяся река, сейчас непроходимая. Взбудораженная, я не могу спокойно стоять на месте и начинаю ходить взад-вперед. Мне остается лишь кричать в темноту, звать Калеба по имени, снова и снова.



В конце концов, чтобы не мельтешить на виду, я сажусь на валун у поворота реки, где мы когда-то отдыхали с Калебом. Никто не отвечает на мои звонки. Их поглощают дождь и тьма. Поэтому я сижу, вздыхаю и думаю: «Ты сделала все, что в твоих силах». Но это не так. И внутренний голос шепчет правду: «Ты сделала все, что от тебя ожидали. Но сделала ли ты все?»

Ему разъяренным шумом отвечает река. Ответ таков: «Нет». Я не сделала всего, что в моих силах. Найденные мной фрагменты сложились в пазл, который привел меня сюда. И это не столько пазл парня, сколько девушки. Он привел ее к настоящему мгновению, он ее изменил. Из девушки, боящейся бегать в одиночестве у океана, он сделал ее такой, какая она сейчас, в эту минуту.

Я втыкаю рукоятку фонарика во влажную грязь, и его луч светит вверх, словно маяк. Благодаря ему я найду путь назад. Закрыв глаза, представляю Калеба. Машина погружается в воду, но его голова над поверхностью, он плывет к берегу. Возможно, я делаю это не только ради него. Я звоню Максу. Пытаюсь позвонить. В такой дали от главной дороги и начала тропы связь постоянно прерывается. Звонок сбрасывается до того, как Макс успевает на него ответить. Поэтому я посылаю ему сообщение: «Перейду реку. Не могу больше ждать. Ив на пути сюда. Позвони кому-нибудь. Позови на помощь». Сообщение отправлено, но не доставлено. Надеюсь, Макс его получит.



Я в Нью-Джерси. Мне нужно в Пенсильванию. Я оставляю на берегу рюкзак вместе с мобильным – они мне нужны сухими. Прячу их под деревом от чужих глаз и дождя. Остаюсь с голыми руками. Мне вспоминается выражение лица Калеба на Рождество, затем – в День святого Валентина в библиотеке, потом – когда я увидела его в очках за столом. Когда-то я любила его. Такого, каким его знала. Наверное, он тоже любил девушку, которую, как ему казалось, знает. Даже если считал, что я не способна держать в тайне его секреты и правду. Но он меня недооценивал.

Я вхожу в реку, вода ледяная. Снова вылезаю на берег, снимаю кофту и убираю в рюкзак к мобильному. Я должна знать, там Калеб или нет. Потому что это не только его история, но и моя. Вода быстро поднимается до колен, до бедер, до талии. Течение тут быстрее, чем я ожидала. Будь осторожна, говорю я себе. Я осторожно ступаю по дну, находя твердую опору перед каждым последующим шагом.

А потом, посередине реки, на границе между штатами, земля внезапно уходит у меня из-под ног, я падаю, и меня подхватывает поток. Опомнившись, я плыву к другому берегу, неистово гребя руками. Ноги никак не нащупывают твердой поверхности, пока наконец не натыкаются на камень. Ступни касаются дна, следующий шаг уже тверд и уверен, и я наконец выбираюсь на берег. Вокруг темнота и холод.

Не останавливайся, велю я себе. Иди дальше.

Вечер пятницы

Я стою на другом берегу реки. В полной тьме, если не считать света звезд. Позади слабо виден свет фонарика, его приглушают косые струи дождя. Я практически ничего не вижу перед собой. Иду, вытянув руки, касаясь листьев и хватаясь за ветви, пока тени не расступаются, обрисовывая тропу.

– Калеб? – зову я. Тихо и неуверенно, поскольку стою, насквозь промокшая, с ощущением, будто нахожусь вне собственного тела. Кажется, если я обернусь, то увижу бредущую в темноте меж деревьев девушку, переплывшую на холоде реку, верящую в то, что ее бывший парень жив.

Я делаю еще один шаг, удаляясь от водопада. В лесу мелькает свет. Слышится звук ударяющейся обо что-то воды. Я иду через лес, приближаясь к этому звуку, пока не выхожу к зеленой палатке, полог которой хлопает на ветру. Дрожащими руками откидываю его и заглядываю внутрь, в темноту. Жду, что кто-то заговорит со мной, схватит рукой, но ничего не происходит. Я залезаю в палатку, собираясь посмотреть, не оставили ли в ней чего, и вдруг слышу тяжелые шаги. Снаружи загорается фонарик, в его свете я отбрасываю тень на дальний конец палатки.

– Калеб? – спрашиваю я, но никто не отзывается.

Я выползаю из палатки, потому что здесь кто-то есть, и бросаюсь к нему, к его тени, но свет слепит, и я не могу разглядеть человека. Затем тень обретает форму, и я вижу мужчину старше и крупнее Калеба. Мы встретились с ним во время похода. Это отец Калеба. Я закрываюсь рукой от света и замедляю шаг.

– Тут нет никого с таким именем, – отвечает мне грудной голос.

– Пожалуйста, – прошу я, подходя к нему. – Мне нужно поговорить с Калебом. – Меня всю колотит. Я это сделала! Проследила путь Калеба к этому мужчине по оставленным им фрагментам.

Я вцепляюсь в его свитер руками – вот он, во плоти, человек с фотографии. Ожившая картинка. Отец Калеба делает шаг назад, отцепляет мои пальцы от свитера и внимательно оглядывает меня – промокшую сумасшедшую девчонку, вылезшую из воды, как видение. Он печально качает головой.

– Я знаю, что Калеб жив, – настаиваю я.

– Милая, тебе нужно выбираться отсюда.

Он оглядывается, и я понимаю: Калеб где-то там. Точно!

– Калеб! Я совершила ошибку! – кричу я. – Твоя мама проследила за мной.

Мужчина замирает. Я победила. Стиснув мою ладонь, он тащит меня за собой в лес. Не понимаю зачем. Вокруг нас смыкаются деревья. Мы тут одни: он и я.

– Ты не понимаешь, что натворила, – шипит отец Калеба.

Он увел меня с открытого пространства, и я должна бы бояться, но не боюсь. Я слишком близка к своей цели. И несусь к ней на всех парах.

– Понимаю. Я прекрасно знаю, что натворила. Потому я и здесь. Чтобы сказать: беги.

Я чихаю, и он отпускает мою руку. Я отступаю, и он смотрит на то, что я зажала в ладони. Что я выхватила из кармана и выставила перед собой. Единственную вещь, которую оставила себе. Складной ножик Калеба. Отец Калеба хмурится.

– Я не причиню тебе вреда. Тебе нужно возвращаться. Сейчас же.

– Я не могу вернуться.

Он смотрит на меня так, словно наконец осознал, чего мне стоило найти их. Поворачивается ко мне спиной и идет прочь, но не возражает, когда я следую за ним. Мы на тропе, ведущей к поляне. Здесь звук дождя меняется – он хлещет по крышам металлических автоприцепов. Не присоединенные к машинам, они образовывают маленький круг. Сдаются внаем, понимаю я.

Дверца в одном из них со скрипом открывается, на пороге появляется силуэт, за спиной которого горит свет. Он спускается по ступенькам и идет в густую тень от деревьев. На голове у него капюшон. Силуэт приближается, становясь человеком. Живым и настоящим. Подняв к нам лицо, он говорит:

– Отец.

Я стою перед призраком. Хотя сейчас уже сомневаюсь, кто из нас призрак, потому что он глядит на меня так, словно никогда раньше не видел. Словно понятия не имеет, кто перед ним.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

У меня в голове крутится лишь одна мысль: «Я это сделала!» Калеб здесь, как я надеялась и верила.

– Я нашла тебя. – Это самое главное. И именно это я говорю. Я нашла его. Когда никто не верил в то, что он жив, когда никто не сделал того, что сделала я. Это я сложила воедино все оставленные им подсказки, это я прошла за ним весь путь от начала и до конца.

Но я не подхожу к нему. Мы стоим друг против друга, и мне внезапно становится страшно. Мне казалось, я знаю Калеба, но раскопанная мной информация никак не вяжется со знакомым мне человеком.

– Как? – спрашивает он. И тоже не подходит ко мне.

Теперь я боюсь, что он развернется и убежит. Что я чего-то не понимаю и этого чуждого мне Калеба нельзя было находить. Что знакомого мне Калеба уже нет.

– Ив попросила меня собрать вещи в твоей комнате. И я все поняла. Я знаю, что там случилось.

Калеб стреляет глазами в отца.

– Нам нужно уходить, – говорит тот.

Но Калеб не двигается.

– Мы пока не можем этого сделать. Ты это знаешь.

– Я соберу палатку, Калеб, и мы уходим.

С этими словами его отец исчезает в ночи, а Калеб разворачивается к трейлеру. Я убираю нож в карман и иду за ним – как всегда, отставая на пару шагов.

– Калеб, что бы ни случилось с Шоном, тебе необязательно скрываться.

В трейлере он поворачивается ко мне. Глядя в его лицо, я вижу тень знакомого мне парня.

– Ты знаешь меня, – отвечает Калеб. – Знаешь, что я этого не делал.

Но я также думала, что он мертв. Он позволил мне в это поверить. Заставил поверить.

– Я думала, что знаю тебя. И ошибалась. Ты сбежал, позволив всем нам считать тебя…

Калеб качает головой.

– Шон пытался задушить меня. Я загнал его в угол обнаруженными бумагами…

– Я нашла их. В библиотеке.

– Ты нашла их, – эхом повторяет он. – Я уличил его в ложном обвинении отца. Из-за него отца посадили в тюрьму за то, чего он не делал. Шон с матерью годами жили на деньги, выплаченные страховой компанией, а отец сидел в тюрьме. Папа клялся, что не поджигал дом, что в тот день его вообще не было поблизости. Он подозревал в поджоге маму, но никто не верил ему, поскольку был свидетель. Но, взглянув на список свидетелей, знаешь, что я обнаружил?

– Знаю.

– Должно быть, у них была интрижка. И мама убедила Шона дать ложные показания. Они устроили поджог, а обвинили в этом отца.

– Ничего себе! – Кое в чем я и сама разобралась, идя по его следам. Но не догадывалась о подозрениях Калеба, что именно мама подвергла его жизнь опасности. Начинаю понимать, почему он ушел, почему не захотел оставаться с ней.

– Шон взбесился. Он рвал и метал, Джесса. Я думал, он меня прибьет. Мама прибежала наверх и оттолкнула его. Я замахнулся на него ножом, и он отпрянул. Я даже не задел его. Он сам отпрянул. К окну.

Калеб делает глубокий вздох. Я знаю, что он скажет дальше. На окне нет сетки. Бетон за домом покрашен заново.

– Но он не поранился. Клянусь, с ним ничего не случилось. Пока он не попытался вырвать у меня нож и она его не толкнула.

Значит, ему на помощь пришла Ив. Как сделала бы любая нормальная мать.

– Она помогла мне, Джесса. Это случилось из-за меня. Шон был в ярости. Я никогда раньше не видел его в таком бешенстве. Не знаю, что бы он сделал, если бы решил, что я сдам его полиции.

Мне вспоминается тот день.

– Я была там.

– Все доказательства указывали на меня, поэтому мама решила: мы не пойдем в полицию, а скажем, что Шон уехал. Ему мы все равно уже помочь не могли. Так мы и сделали. Сказали, будто он уехал.

– Ты сказал, что она выгнала его.

– Я не ожидал твоего появления. Ты пришла и увидела мое лицо. Что еще я мог сказать? Выдал первую пришедшую на ум мысль. Но мама думает, что я все тебе рассказал.

– Вот и ответ. – Теперь понятно, почему она пристально следила за мной. Все это время она думала, что мне известно гораздо больше, чем я показываю. Она не знала, что ведет меня к разгадке так же, как я веду ее к Калебу.

– Мне нужно уходить, но я хочу, чтобы ты знала правду, Джесса. Чтобы ты верила мне.

И я ему верю. Несмотря на то, что он столько раз мне лгал. Есть то, что я знаю, и чего не знаю. В глубине души я точно знаю: Калеб не убивал Шона. Я видела его разным – печальным, влюбленным, испуганным, злым. Теперь я точно знаю, как выглядит ложь, и сейчас он не лжет.

– Если бы ты сказал полиции, что это была самозащита, а твоя мама бы это подтвердила, то тебе не пришлось бы исчезать, Калеб.

Он смеется, и в его смехе слышится боль.

– О нет, Джесса, она бы не подтвердила. Я хотел рассказать. Меня мучило чувство вины. Я считал, что мы поступили ужасно, и не мог жить с осознанием этого – только не в том доме, не в той комнате. И знаешь, что она сказала? «Все доказательства указывают на тебя, Калеб». Она сказала, что оставила карманные часы и обручальное кольцо, что на них моя кровь. И мы перевозили его тело на моей машине. Потом мы уехали, если ты помнишь, и продали его машину по дешевке. Я только потом понял, почему мы использовали мою машину, а не его. Чтобы продать машину Шона, как сказала она? Да ладно! Она просто сделала все, чтобы я молчал. И не один Шон упек моего отца в тюрьму. Она ему в этом помогала. С кем я жил все эти годы, Джесса? – Он спрашивает это убитым голосом.

– Ты мог уйти… – начинаю я, но Калеб уже мотает головой.

– Она бы никогда меня не отпустила. Даже в университет. Она – попечитель моего банковского счета и могла пользоваться моими деньгами для улучшения своих жизненных условий. Но для этого я должен быть рядом. Мой отъезд не входил в ее планы. Знаешь, почему она так упорно ищет меня? Не ради меня. А ради денег, которых лишилась. В случае моей смерти они переходят отцу. Они с самого начала должны были достаться ему. Я мог решить все одним только способом.

– Это не так. Есть другой выход. Еще не поздно. Ты должен рассказать все полиции.

Калеб снова качает головой.

– Моя кровь на вещах Шона. Его ДНК в моей машине. Мы перевозили в ней его тело. Мы дрались. Мия знает об этом, все знают. Мы и раньше с ним ругались, даже ты это подтвердишь, если тебя спросят. Это я отвозил машину Шона на продажу. Когда я сказал ей, что улики могут указывать на нее, она ответила, что все камеры по дороге – на заправках и магазинах – зафиксировали, кто сидел за рулем. И это был я, а не она, хотя она весь путь следовала за мной. Я оказался в ее полной власти. А мои деньги – в ее руках до моего двадцатипятилетия. Все денежные операции шли через нее.

А позже он сам использовал эти камеры как свидетельство своего исчезновения. Наверное, поэтому его мать уверена, что он все подстроил. К тому же он уничтожил одно из вещественных доказательств – машину. А сам сбежал.

– Ты утопил его в реке? – спрашиваю я, держась за живот. От этой мысли мне становится нехорошо.

– Нет, не в реке. Не рядом с нами. Я ночью отвез тело в Пайн-Барренс. – Калеб давится словами в ужасе от содеянного, качает головой и отворачивается, словно ему невыносим мой взгляд. Пайн-Барренс – бесконечные мили нетронутой лесистой местности. – Я бы не смог этого сделать. Меня стошнило на обочине, и она оставила меня там. Вернулась через час. Не знаю, куда она его дела. Это будет мое слово против нее.

– Но разве такая жизнь будет лучше? Ты все теряешь. – А мы теряем тебя.

– Банковский счет. После моей смерти деньги переходят отцу. Мы просто ждем, когда будут готовы бумаги. Я живу в палатке на случай, если кто-то приедет к отцу. Но мы уедем сразу, как получим документы. У нас все будет хорошо. Мы исчезнем. И я стану кем-то другим.

– Ничего у тебя хорошо не будет. Ты не поступишь в университет. Ты лишишься семьи. – «И всех близких тебе людей, которых ты бросишь», – добавляю я про себя.

– Она отняла у моего отца годы жизни. И у меня она их тоже отняла. Все, что я хочу сейчас, – наверстать это время со своим отцом, быть рядом с ним дальнейшие годы.

Конечно же, у Калеба есть план. У него всегда есть план. Калеб говорит правду, я ему верю. Он Шона не убивал. Но я также знаю, что больше никогда не смогу ему доверять, – во всяком случае, так, как раньше. Я отступаю.

– Ты бросил нас всех. Мию тоже.

Он бледнеет, я задела его за живое.

– Я годами заботился обо всех. Пусть мама теперь справляется сама.

– У твоей мамы тоже был план. Она следила за моими перемещениями по приложению на мобильном. До этого самого момента. Она едет сюда, Калеб. Наверняка.

Его отец шумно вваливается в трейлер, и я вздрагиваю. Он вернулся с палаткой и снаряжением.

– Калеб, нам правда нужно уходить, – говорит он.

– Ты привела ее сюда? – спрашивает Калеб.

Он злится, но я злюсь сильнее его.

– Не смей меня в этом обвинять. Ты в курсе, что все винят меня в твоей смерти? – Калеб ошарашен, он этого не ожидал. Он ведь не думал ни о ком, кроме себя. – Твоя мама использовала меня, чтобы найти тебя, потому что ты исчез. Я… была опустошена, убита чувством вины, замкнулась в себе, горевала по тебе. Месяцы. – Последнее слово я выдавливаю с трудом. Неужели он не осознает, что его действия сказались на всех?

Калеб отходит в глубь трейлера. Закидывает в сумку вещи.

– Она хочет найти меня до решения денежного вопроса. До того, как деньги перейдут отцу. Ей нужно доказательство того, что я жив. Тогда она выдумает какую-нибудь байку о моем похищении. В любом случае, если я жив, она снова приберет к рукам мои деньги.

Я просто пешка. Бывшая подружка. Не более. Не могла же я проделать такой путь впустую. Проследить его жизнь, собрать воедино историю, найти его… Не освобождение, которого я так жаждала, а только его. Уйдя, он забрал с собой и частички меня. Теперь я должна вернуть их себе. Чтобы все это не было напрасно.

– Куда ты направишься? – спрашиваю я.

– Лучше, если ты этого не будешь знать, Джесса.

– Калеб, я могу все исправить.

– Это не твоя жизнь. Разве ты можешь меня понять? У тебя идеальная жизнь с идеальной семьей. Тебе не нужно ни о чем волноваться.

Калеб совершенно меня не знает. Он даже не заметил, что я совершила свое собственное путешествие, как много я сделала, чтобы оказаться здесь. Это невероятно печалит меня. Я стою прямо перед ним, а он меня даже не видит. Как мало мы на самом деле знали друг о друге. Только поверхностные вещи.

– Нужно уходить, – говорит его отец. – Сейчас же.

Калеб поворачивается ко мне.

– Идем. Мы выведем тебя к дороге. Позвонишь своим от какого-нибудь кафе, чтобы тебя забрали.

Я оглядываю себя. Он это серьезно? Я насквозь промокла. Замерзла. Он хочет оставить меня у какого-нибудь кафе? Но я не могу идти с ними, к пенсильванской дороге. Не сейчас.

– Сюда едет Макс, – произношу я, и Калеб застывает. – Я ему позвонила. Он уже в пути.

– К тому времени, как он приедет, нас уже тут не будет, – отвечает он, забрасывая рюкзак на плечо. – Мы не будем ждать.

Я качаю головой.

– Мои вещи на другом берегу реки. Если он найдет их там, а меня – нет… – Я пытаюсь представить, что подумает Макс. Беснующаяся река. Сообщение, в котором говорится, что я собралась ее перейти. Мой мобильный и рюкзак на берегу. А меня нигде нет.