— Когда? — спрашиваю я.

— Сегодня. Сейчас. Когда ж еще, по-вашему?

Бесплатно для кого? Я осторожно киваю, продолжая гадать. Бесплатно для нее? Для меня? Для нас обоих, поскольку это Контора устраивает нам такую встречу? Мы отправляемся в греческий ресторан неподалеку. Лора в юбке. Она забронировала столик. Нас сажают в углу. Незажженная свеча в красном колпаке. Не знаю, почему она застревает в моей памяти. Хозяин, наклонившись над нами, зажигает свечу и, обращаясь ко мне, говорит, что мне открывается лучший вид в этой комнате. Он имеет в виду Лору.

Мы заказываем узо, потом еще по стаканчику. Чистый, безо льда, ее идея. У нее запой, ищет любовных приключений — это со мной-то? — или думает, что алкоголь развяжет старичку язык? И что я должен думать по поводу незаметной пары средних лет за соседним столиком, которая старательно не глядит в нашу сторону?

Лорин лиф без рукавов, с завязками на шее переливается в пламени свечи, а вырез сползает все ниже. Мы заказываем обычные закуски: тарама, хумус, снеток. Она обожает мусаку, поэтому мы заказали две порции, и она приступает к допросу нового типа, с оттенком флирта. Пит, вы сказали Кролику правду? Что вы с Катрин просто хорошие друзья?

— Нет, правда, Пит, — интонации становятся прямо-таки интимными, — с вашим-то послужным списком, как вы можете жить рядом с такой привлекательной француженкой и не трахаться? Разве что вы скрытый гей, как считает Кролик. Он всех считает геями. Возможно, он сам гей и просто не готов в этом признаться.

Одна моя половина хочет послать ее подальше, тогда как другая желает понять, куда она клонит. Поэтому я ее не останавливаю.

— Нет, правда, Пит, это же странно! — Она гнет свое. — Только не говорите мне, что вы зачехлили свое ружье, как любил выражаться мой отец. Такой жеребец, как вы, не знает удержу!

Я спрашиваю, сам не знаю зачем, с чего она взяла, что Катрин такая привлекательная. На что она отвечает: слухами земля полнится. Мы пьем красное греческое вино цвета чернил и такое же по вкусу. Она подалась вперед, давая мне отличный обзор своего декольте.

— Пит, колитесь. Из всех женщин, которых вы драли на своем веку, кто видится первой в разрезе? — Неожиданная двусмысленность со словом «разрез» вызывает у нее нервный хохот.

— Может, вы сначала? — предлагаю я, и на этом шутки заканчиваются.

Я прошу принести счет, и то же самое делает пара за соседним столиком. Она говорит, что доберется подземкой. Я говорю, что пройдусь пешком. И по сей день я не знаю, вытащила ли она меня по заданию или просто от одиночества искала немного человеческого тепла.

* * *

Я, книгочей, читаю досье. На переплете из бычьей кожи написан номер от руки — чьей, не знаю, но не исключено, что моей. Общие пометы — «сверхсекретно» и «охранять» — означают, что файлы следует держать подальше от американцев. Это доклад (хотя здесь больше подошло бы слово «апология»), а написал его некто Ставрос де Йонг, рост под сто девяносто, нескладный стажер двадцати пяти лет. Стас, если коротко, выпускник Кембриджа, которому осталось полгода до получения диплома. Его привлекли к секретной операции берлинского Центра, которой командует мой товарищ по оружию в целой череде проваленных операций, ветеран-полевик Алек Лимас.

По протоколу Лимас не только командир операции, но также по факту замглавы берлинского Центра. И отчет Стаса адресован ему в этом качестве, а им перенаправлен главе Секретной службы в Лондоне Джорджу Смайли.

Отчет С. де Йонга ЗГ/берлинского Центра [Лимасу], копия КЛУ [Комитету Лондонского управления]
Согласно инструкции представляю следующий отчет.
Выходной день 1 января выдался холодным, но солнечным, и мы с женой Пиппой, одев потеплее детей (Барни, 3 года, и Люси, 5 лет) и прихватив нашего джек-расселла по кличке Лофтус, повезли их в Кёпеник, район Восточного Берлина, чтобы устроить пикник на озере и погулять в соседнем лесу.
Наша семейная машина, синяя «вольво» с британскими военными номерами спереди и сзади, позволяет нам беспрепятственно перемещаться по разным секторам Берлина, а в Кёпенике мы регулярно устраиваем пикники, так как дети любят это место.
Я, как обычно, припарковался возле круговой стены заброшенной пивоварни. Других автомобилей не наблюдалось, а у воды сидели рыбаки, не обращавшие на нас внимания. Мы взяли корзинку с едой и пошли через лес к облюбованному нами травянистому утесу возле озера. Потом все играли в прятки, а Лофтус громко лаял, к досаде одного из рыбаков, который прокричал нам, полуобернувшись, что наша собака им всю рыбу распугала.
Мужчина был худой, седоватый, за пятьдесят, и я бы его узнал, если бы снова увидел. На нем были черная фуражка и старое пальто офицера вермахта без знаков отличий.
Стрелки часов показывали 15.30, а в это время Барни уже должен отдыхать, поэтому мы собрали вещи, и дети побежали вперед к машине, а за ними с лаем пустился Лофтус.
Добежав до машины, они бросили корзинку и в испуге помчались обратно с криками, что какой-то хулиган открыл водительскую дверцу и «навсегда украл папину камеру!» (Люси).
Водительская дверца действительно оказалась открытой, а ручка сломанной, но моя старая кодаковская камера, которую я забыл в бардачке, лежала на месте. Не были украдены ни мое пальто, ни продукты, ни другие товары из магазина «Наафи», который, как ни странно, работал 1 января.
Взломщик не только ничего не украл, он еще, как выяснилось, оставил рядом с моей камерой оловянную табакерку из Мемфиса. Внутри был никелевый картридж, в котором я сразу узнал капсулу для микропленки от камеры «Минокс».
Поскольку сегодня выходной день и так как я недавно прошел курс оперативной фотосъемки, я решил, что у меня пока нет достаточных оснований тревожить дежурного офицера Центра. Приехав домой, я сразу же проявил пленку в ванной комнате без окон, используя полученное от Службы оборудование.
В 21.00, изучив под лупой около ста кадров, я связался с замглавы Центра [Лимасом], и он приказал мне незамедлительно доставить материал в штаб и подготовить письменный отчет, что я сразу и сделал.
Я полностью признаю задним числом, что должен был сразу отвезти пленку в берлинский Центр для проявки в фотолаборатории и что я как стажер нарушил правила безопасности и мог нанести большой вред, проявляя пленку в домашних условиях. В надежде смягчить приговор хочу лишь повторить, что сегодня праздничный день и мне не хотелось беспокоить Центр ложной тревогой, к тому же я прошел в Сарратте курс оперативной фотосъемки и получил высшие отметки. Тем не менее я искренне сожалею о своем решении и хочу подчеркнуть, что это послужило для меня уроком.
С де Й

И ниже возмущенная приписка Алека, обращенная к главе Секретной службы Смайли:

Джордж, этот юный идиот скопировал материал для Лондонского управления раньше, чем мы смогли его остановить. Учи их после этого. Попробуй между делом внушить П. Аллелайну, Б. Хейдону, Т. Эстерхейзи, сучке Рою Бланду и всей компании, что это была ложная информация: мол, низкосортные сплетни, предпринимать ничего не нужно и т. д.
Алек

Но Алек был не из тех, кто сидит сложа руки, тем более когда на карту поставлена его карьера. Ему предстояло перезаключение контракта с Цирком, для полевого агента он был уже староват и питал радужные надежды на уютное кресло в Головном офисе, что объясняет некоторые сомнения Смайли в отношении действий Алека, высказанные им в следующем отчете:

Г/Секрет., Мэрилебон [Смайли], Хозяину. Прочитать и уничтожить. Лично в руки. Объект: АЛ, Г/Секрет. Берлин


Написано от руки безукоризненным почерком Джорджа:

Х., вы удивитесь, как удивился я, когда АЛ появился у меня в Челси вчера без предупреждения в десять вечера. Так как Энн проходит курс лечения, я был дома один. От него — не в первый раз — попахивало, но пьян он не был. Он настоял на том, чтобы я сразу отключил телефон в гостиной, и, несмотря на жуткий холод, предложил поговорить в оранжерее, поскольку «в стекле жучок не спрячешь». Потом он признался, что прилетел днем из Берлина гражданским самолетом, чтобы не засветиться в РАФ[12], — он уверен, что все рейсы отслеживает Лондонское управление. По этой же причине он больше не доверяет курьерам Цирка.
Для начала он пожелал узнать, сбил ли я Лондон со следа (его выражение) в отношении материалов по Кёпенику. Я ответил, что, по-моему, мне это удалось. Как известно, берлинский Центр завалили предложениями о никому не нужном волонтерстве.
Потом он достал из кармана сложенный листок бумаги и пояснил, что это его личное заключение по поводу материалов, содержащихся в кёпеникских кассетах. Ни тайного, ни явного сообщника у него нет.


У меня перед глазами возникают одновременно две картины: Джордж и Алек, приникшие друг к другу в холодной оранжерее на Байуотер-стрит; и Алек накануне, один-одинешенек, склонившийся над старой пишущей машинкой «Оливетти» и бутылкой скотча в прокуренном подвальном кабинете, расположенном в бывшем Доме германского спорта в Западном Берлине. Результат его трудов лежит передо мной: грязная машинописная страница в прозрачном файлике с пометкой «сбор разведывательных данных», и выглядит это так:

1. Протокольное совещание КГБ с разведслужбами Восточного блока, Прага, 21 дек. 1957 г.
2. Имена и звания офицеров КГБ, базирующихся в странах Восточного блока и связанных с директоратом Штази, данные на 5 июля 1956 г.
3. Действующие главные агенты Штази в Субсахарской Африке.
4. Имена, звания и клички всех офицеров Штази, проходящих обучение в КГБ СССР.
5. Местоположение шести новых секретных советских органов связи в ГДР и Польше, данные на 5 июля 1956 г.


Следующая страница возвращает меня к протокольному отчету Смайли на имя Хозяина, написанному убористым почерком без единой помарки:

Далее история Алека выглядит так. После сенсационного признания де Йонга (если принять это за чистую монету) Алек каждую неделю сопровождал синюю «вольво» с семьей де Йонга и собакой. Он клал в свой бардачок пятьсот долларов и детскую книжку-раскраску с номером своего телефона в берлинском Центре, бросал на заднее сиденье рыболовные снасти (я впервые узнаю, что Алек увлекается рыбалкой, и склонен в этом усомниться), приезжал в Кёпеник и парковался в том же месте и в то же время, что и де Йонг. После чего, сопровождаемый собакой, выходил на берег, закидывал удочку и ждал. На третий раз ему повезло: пятьсот долларов и книжку-раскраску с телефонным номером забрали, а вместо них появились две кассеты.
Через пару дней ему позвонил вечером по прямой линии мужчина, который не назвал своего имени, но сказал, что рыбачит в Кёпенике. Алек назначил ему встречу на завтра в 19.20, на Курфюрстендамм, у такого-то дома, а в левой руке он должен держать «Шпигель» за прошлую неделю.
В результате трефф [секретная встреча, этот термин позаимствован из сленга немецких шпионов] состоялся в микроавтобусе «фольксваген», за рулем которого сидел де Йонг, и продолжался восемнадцать минут. Поначалу Мэйфлауэр, как Алек не совсем удачно окрестил информатора, отказался назвать свою настоящую фамилию и утверждал, что кассеты ему передал «друг из Штази», чье имя он не вправе разглашать. Я всего лишь добровольный посредник, твердил он, и делаю это из идеологических, а не из корыстных соображений.
Но Алека это не устроило. Информация без ссылок на источники, да еще через анонимного посредника — этого добра на рынке завались. На таких условиях сделка не состоится. В конце концов — после настоятельных требований Алека, как он заверяет, — Мэйфлауэр достал из кармана визитную карточку, где было указано «Карл Римек, доктор медицины» и адрес госпиталя Шарите в Восточном Берлине, а на оборотной стороне вписан от руки адрес в Кёпенике.
Алек убежден, что доктору Римеку важно было понять, какова цена его источника, прежде чем самому открыться, и через десять минут он отбросил всякие опасения. Но не будем забывать о том, что Алек ирландец.
Отсюда напрашивающиеся вопросы
Даже если доктор Римек тот, за кого он себя выдает, кто его волшебный источник информации?
Не очередная ли это затейливая ловушка Штази?
Или — как мне ни больно такое предположить — мы имеем дело с домашней кашей, которую заварил сам Алек?
Выводы
Алек просит — я бы сказал, с некоторым напором — разрешения продолжать разработку Мэйфлауэра, не подвергая его обычным проверкам и экскурсам в прошлое, что, по нашим правилам, невозможно без подключения и содействия Лондонского управления. Суть его опасений известна нам обоим, и, рискну предположить, мы с вами в какой-то степени их разделяем.
Алек же не скрывает своих подозрений. Вчера после третьего скотча он назвал сотрудницу Цирка Конни Сакс двойным агентом московского Центра, а Тоби Эстерхейзи — ее подручным. Его теория, основанная всего лишь на интуиции, подогреваемой выпитым виски, заключается в том, что эту парочку поймали в разгар сексуальной folié à deux[13], чем русские их и шантажировали. В два часа ночи мне наконец удалось уложить его в постель, а в шесть утра я застал его на кухне, где он готовил себе бекон с яйцом.
Вопрос: что делать дальше? Взвесив «за» и «против», я склоняюсь к тому, чтобы дать ему еще один шанс с Мэйфлауэром (а значит, и с таинственным источником в Штази) на его условиях. Как мы оба знаем, его дни в поле сочтены, хотя он очень рассчитывает на пролонгацию. Но мы также знаем, что самое трудное в нашей работе — это доверие. Полагаясь исключительно на свой инстинкт, Алек свято верит в чистоту Мэйфлауэра. Это может быть как вдохновенным наитием опытного ветерана, так и последней зацепкой стареющего офицера-полевика, стоящего перед естественным концом карьеры.
Со всем уважением рекомендую позволить ему продвинуться в понимании сути дела.
ДжС

Но Хозяина не так-то просто убедить, о чем свидетельствует нижеследующий обмен посланиями.

Хозяин — ДжС: Очень похоже на то, что Лимас гребет под себя. Какие есть еще резоны? Почему мы не можем проверить данные в тех местах, которые Лимас считает чистыми?
ДжС — Хозяину: Я под вымышленным предлогом проконсультировался по отдельности с Форин-офисом и с Министерством обороны. И те и другие оценили материал положительно и не считают его сфабрикованным. Конечно, вариант, что это маленькая прелюдия к большому обману, тоже не исключен.
Хозяин — ДжС: Странно, что Лимас не проконсультировался с главой берлинского Центра. Закулисные маневры не идут на пользу Службе.
ДжС — Хозяину: К сожалению, Алек придерживается мнения, что его начальник — за Лондонское управление и против Секретки.
Хозяин — ДжС: Я не могу лишить себя целой когорты первоклассных сотрудников на основании недоказанного предположения, что один из них гнилое яблоко.
ДжС — Хозяину: Боюсь, что Алек смотрит на Лондонское управление как на прогнивший сад.
Хозяин — ДжС: Тогда я бы его самого подрезал секатором.


Следующее послание Алека совершенно не похоже на предыдущее: текст аккуратно отпечатан, а прозаический стиль явно превосходит его способности. В роли личного секретаря Алека я сразу представляю Стаса де Йонга, выпускника-отличника в области современных языков. Так что теперь я мысленно вижу парня под сто девяносто, склонившегося над пишущей машинкой в прокуренном подвале берлинского Центра, а Алек вышагивает рядом, дымя своей мерзкой русской сигаретой и надиктовывая хлесткие ирландские ругательства, которые де Йонг благоразумно опускает.

Отчет о встрече, 2 февраля 1959 г. Место: берлинский конспиративный дом К2. Присутствовали: ЗГ/берлинского Центра Алек Лимас (Пол) и Карл Римек (Мэйфлауэр)
Источник Мэйфлауэр. Второй трефф. Сверхсекретно, лично, АЛ для Г/Секрет., Мэрилебон
Источник Мэйфлауэр, известный элите ГДР как «доктор из Кёпеника», по схожему названию пьесы Карла Цукмайера[14], является лечащим врачом для избранного круга высокопоставленных членов СЕПГ [Социалистическая единая (т. е. коммунистическая) партия Германии], руководителей Штази и их семей, причем некоторые из них живут на виллах и в апартаментах на берегу Кёпеникского озера. Его левые убеждения не вызывают сомнений. Его отец Манфред, коммунист с начала тридцатых годов, вместе с Тельманом участвовал в Гражданской войне в Испании, а позже вступил в подпольную антигитлеровскую сеть «Красная капелла». Во время войны 1939–1945 гг. Мэйфлауэр передавал подпольные материалы для отца, которого гестапо повесило в концлагере Бухенвальд в 1944 году. Таким образом, Манфред не дождался революции в Восточной Германии, зато его сын Карл в память об отце стал ее пламенным адептом. Блестяще окончив школу, изучал медицину в Йене и Праге. Получил диплом с отличием. Не удовлетворенный выматывающей работой в восточноберлинской больнице, открыл прием на дому в Кёпенике, где живет с престарелой матерью Хельгой. Такая неформальная хирургическая практика для избранных пациентов.
Как надежный представитель гэдээровской элиты Мэйфлауэр также получает медицинские поручения деликатного характера. Допустим, высокопоставленный чиновник СЕПГ во время дальней командировки заразился венерическим заболеванием и хочет сохранить это в тайне от начальства. Мэйфлауэр оформляет по его запросу ложный диагноз. Или узник Штази во время допроса умер от сердечного приступа, но медицинское заключение говорит о другом. Или важный для Штази заключенный должен подвергнуться пыткам. От Мэйфлауэра требуется проверить его психологическое и физическое состояние и дать оценку выносливости.
С учетом всех этих обязанностей Мэйфлауэру был придан статус Geheime Mitarbeiter (тайный сотрудник), или сокращенно ГМ, что обязывает его ежемесячно отчитываться перед своим непосредственным куратором в Штази, Урсом Альбрехтом, «функционером без особого воображения». Мэйфлауэр утверждает, что его отчеты «избирательны, преимущественно надуманны и не имеют никаких последствий». В свою очередь Альбрехт говорит ему, что он «хороший врач, но бездарный шпион».
В виде исключения Мэйфлауэр получил пропуск в Городок, также известный как Кружок Маяковского, в Восточном Берлине, где живет элита ГДР, охраняемая от простых людей спецподразделением — бригадой Дзержинского. Хотя Городок может похвастаться собственным медицинским центром — не говоря уже о привилегированном магазине, детском садике и т. п., — Мэйфлауэр допущен в это райское место и может там обслуживать своих высокопоставленных «частных» пациентов. За кордоном, как следует из его сообщений, правила безопасности куда менее строги, сплетни и интриги процветают, языки развязываются.
Мотивация
По утверждению самого Мэйфлауэра, им движет разочарование режимом и предательство коммунистических идеалов его отца.
Предложение о сотрудничестве
Мэйфлауэр утверждает, что ТЮЛЬПАН, передаточный источник информации и сотрудница Штази, а по совместительству его пациентка, не только послужила катализатором его решения работать на нас, но и передала ему капсульные кассеты, которые он поместил в бардачке «вольво» де Йонга. Он описывает Тюльпан как неврастеничку, но при этом прекрасно себя контролирующую, с повышенной уязвимостью. Утверждает, что она его пациентка, и не более того. Подчеркивает, что ни он, ни Тюльпан не нуждаются в финансовом вознаграждении.
Переезд на Запад в случае разоблачения пока не обсуждался. См. ниже.


Но ниже мы ничего не видим. Уже на следующий день Смайли сам полетел в Берлин, чтобы лично посмотреть на этого Римека, и взял меня с собой. Но не Мэйфлауэр был главной причиной нашего путешествия. Куда больший интерес для него представляли личные характеристики, доступ к секретным материалам Штази и мотивация прекрасно контролирующей себя неврастенички и передаточного источника информации под кодовой кличкой Тюльпан.

* * *

Глубокая ночь в бессонном Западном Берлине, на который обрушился дождь со снегом. Алек Лимас и Джордж Смайли уединились с новым агентом Карлом Римеком, он же Мэйфлауэр, за бутылочкой «Талискера», любимого напитка Алека, а Римек распробовал его впервые. Я сижу справа от Смайли. Берлинский конспиративный дом К2 на Фазаненштрассе, 28, — величественное здание, чудом пережившее бомбардировку союзников. Оно построено в стиле бидермейер: парадный вход с колоннами, эркер и удобный черный ход на Уландштрассе. Тот, кто его выбрал, не только испытывал ностальгию по имперскому величию, но и смотрел на вещи как оперативник.

Есть лица, которые при всем желании не способны сокрыть доброе сердце, и такое лицо у Римека. Лысеющий, в очках… и добродушный. Отрицать это бессмысленно. Даже когда он хмурился с озабоченным видом профессионального медика, от него веяло человечностью.

Я вспоминаю сегодня эту первую встречу, и приходится себе напоминать, что в 1959 году не было ничего особенного в том, что врач из Восточного Берлина приезжал в Западный Берлин. Так делали многие, и часть из них обратно не возвращалась, почему и была построена Стена.

Серийный номер досье напечатан, но не подписан. Это не официальный отчет, из чего я делаю вывод, что его автор Джордж Смайли, а поскольку не указан адресат, видимо, он это писал просто для проформы — иначе говоря, самому себе.

В ответ на просьбу уточнить, каким образом он на стадии «куколки» (по его собственному выражению) вошел в оппозицию режиму, Мэйфлауэр указывает на момент, когда офицеры Штази, ведущие допросы, приказали ему подготовить женщину к «следственным действиям». Это была гражданка ГДР пятидесяти с лишним лет, якобы работающая на ЦРУ. Она страдала острой формой клаустрофобии. Содержание в одиночке уже довело ее почти до безумия. «Я до сих пор слышу ее крики, когда они посадили ее в камеру», — вспоминает Мэйфлауэр.
После этого опыта Мэйфлауэр, не склонный, как он утверждает, к поспешным решениям, «пересмотрел ситуацию под разными углами». Он слышал ложь партийных бонз из первых уст, наблюдал их коррумпированность, их лицемерие, их злоупотребления властью. Он «диагностировал симптомы тоталитарного государства, выдающего себя за нечто противоположное». Далекая от демократии, о которой мечтал его отец, Восточная Германия превратилась «в советского вассала и полицейское государство». После такого вывода, говорит он, для него, сына Манфреда, оставался только один путь: сопротивление.
Его первой мыслью было создать подпольную ячейку. Выбрав из своих элитарных пациентов тех, кто время от времени выражал недовольство действующим режимом, он попробует их переманить. Но что он предложит им делать? И как долго? Манфреда предали его же товарищи. Он не хотел, по крайней мере в этом, идти по стопам отца. Так кому же он доверял, полностью и безоговорочно? Ответ: никому, даже собственной матери Хельге, истовой коммунистке.
Что ж, рассуждал он, буду тем, кто я есть: «террористическая группа, состоящая из одного человека». Он решил брать пример не с отца, а со своего героя детства — Георга Эльзера, который в тридцать девятом, не имея ни сообщников, ни доверенных лиц, изготовил, подложил и взорвал бомбу в подвале мюнхенской пивной, где всего за несколько минут до этого фюрер обратился с речью к своей пастве. «Его спасло только дьявольское везение», — слова Мэйфлауэра.
Но ГДР, продолжал он рассуждать, не тот режим, который можно уничтожить одной бомбой, как и режим Гитлера когда-то. Мэйфлауэр прежде всего врач. Прогнившую систему надо лечить изнутри. Как — со временем выяснится. А пока он ни с кем не делится, никому не доверяет. Он сам по себе, самодостаточен, несет ответственность только перед собой. Он «тайная армия из одного солдата».
По его словам, «куколка» превратилась в бабочку, когда 18 октября 1958 года, в 22.00, к Мэйфлауэру в Кёпеник, восточный пригород Берлина, приехала на велосипеде в смятении молодая женщина и в хирургическом кабинете попросила, чтобы он ей сделал аборт.


На этом отчет Смайли обрывается, и дальше с нами напрямую говорит доктор Римек. Видимо, Джордж решил, что этот отчет, при всей его многословности, слишком важен, чтобы его сокращать.

Товарищ [удалено] — высокоинтеллектуальная женщина весьма привлекательной наружности, резкая во внешних проявлениях в духе партийных установок, исключительно находчивая, а вот в приватной атмосфере медицинской консультации по-детски безоружная. Вообще я не склонен к импровизированной диагностике психического состояния пациента, но в данном случае я бы осторожно предположил некую разновидность шизофрении, старательно контролируемой. То, что она при этом человек мужественный и высокопринципиальный, не следует воспринимать как парадокс.
Я извещаю товарища [удалено], что она не беременна и, следовательно, ей не нужен аборт. Она находит это удивительным с учетом того, что во время менструального цикла спала с двумя одинаково отталкивающими мужчинами. Она спрашивает, есть ли у меня что-нибудь выпить. Сама она непьющая, но оба ее партнера хорошо поддают, и они ее заразили. Я предлагаю ей бокал французского коньяка, доставшегося мне от конголезского министра сельского хозяйства в благодарность за медицинскую помощь. Выпив его одним залпом, она начинает меня допрашивать:
— Друзья сказали мне, что вы человек достойный и осмотрительный. Это правда?
— Какие друзья? — спрашиваю я ее.
— Тайные.
— Почему ваши друзья должны быть тайными?
— Потому что они из органов.
— Каких органов?
Мои вопросы вызывают у нее раздражение. Она срывается:
— Штази, товарищ доктор. Каких еще!
Я ее предупреждаю: хоть я и врач, но у меня есть обязательства перед государством. Она предпочитает пропустить это мимо ушей. У нее есть право выбора, говорит она. В демократическом обществе, где все равны, она вправе выбирать между садистом-мужем, который избивает ее и отказывается признаться в своих гомосексуальных наклонностях, и боссом, этой жирной пятидесятилетней свиньей, считающим себя вправе трахать ее на заднем сиденье своей служебной «волги», когда ему заблагорассудится.
Дважды в разговоре она обронила имя доктора Эммануэля Раппа, которого называет не иначе как Нахрапп. Я спрашиваю ее, имеет ли этот Рапп какое-то отношение к Бригитте Рапп, которая вечно консультируется со мной по поводу целого букета выдуманных болезней. Да, подтверждает она, Бригитта — жена Нахраппа. Сошлись концы с концами. Фрау Бригитта Рапп уже поведала мне, что она замужем за высокопоставленным чиновником Штази, который творит что ему заблагорассудится. Передо мной, стало быть, сидит негодующая личная секретарша доктора Эммануэля Раппа — и, если верить ей, его тайная любовница. Она уже думает подсыпать ему в кофе мышьяк. А еще она держит дома под кроватью нож на случай очередного нападения со стороны мужа-гомосексуалиста. Я ее предупреждаю, что это опасные фантазии, от которых лучше избавиться.
Я интересуюсь, позволяет ли она себе подобные подрывные речи в присутствии мужа или на работе. Она смеется и заверяет меня, что нет. Я трехликая, говорит она. В этом смысле ей повезло, потому что большинство жителей ГДР пяти- и шестиликие. «На работе я преданный и исполнительный товарищ, по уставу одетая, с уложенной прической, особенно на партсобраниях, — и еще сексуальная рабыня высокопоставленной свиньи. Дома я объект ненависти садиста-гомосека, почти на двадцать лет старше меня, мечтающего лишь о том, чтобы попасть в элитарный Кружок Маяковского и спать с молодыми красавцами. А третье ее лицо я вижу перед собой: женщина, которая презирает в ГДР все, за исключением своего сына, и которая находит тайное утешение у Бога Отца и пресвятых угодников. Я спрашиваю ее, кому еще, кроме меня, она открывала свое третье лицо. Ответ: никому. Слышит ли она какие-то голоса? Если и слышит, то голос Господа. Я спрашиваю, действительно ли она подумывает что-то с собой сделать, о чем сама сказала мне ранее. Была у нее мысль броситься вниз с моста, но ее остановила любовь к сыну Густаву.
На мой вопрос, было ли у нее искушение совершить какое-нибудь демонстративное действие или акт возмездия, она признается, что не так давно доктор Эммануэль Рапп оставил на стуле свой свитер, так она взяла ножницы, порезала его на куски и бросила в специальный мешок для сжигания секретных бумаг. Когда на следующее утро Рапп пожаловался, что вчера забыл в кабинете свитер, она помогла ему в поисках, а когда он решил, что кто-то его украл, она назвала несколько потенциальных злоумышленников.
Я спрашиваю, не утихла ли в последнее время ее ненависть к товарищу Раппу. Нет, отвечает, только усилилась, и если она что-то ненавидит еще больше, так это систему, которая возносит свиней вроде него на вершины власти. Ее потаенная ненависть вызывает тревогу, и мне кажется почти чудом, что ей удается скрывать это от бдительных товарищей.
Я спрашиваю, где она живет. До недавнего времени это была вполне советская квартира на Сталиналлее, без повышенных мер безопасности, и до штаб-квартиры Штази на Магдалененштрассе она добиралась десять минут на велосипеде. Но потом — то ли в результате гомосексуальных связей, то ли благодаря деньгам, этого она не знает, так как муж держит в секрете, какое наследство досталось ему от отца, — они перебрались в охраняемую зону берлинского Хоэншёнхаузена[15], отведенную для правительственных чиновников и высокопоставленных гражданских лиц. Там есть озера и лес, которые она обожает, детская площадка для Густава и даже маленький закрытый сад с барбекю. В других обстоятельствах это была бы идиллия, но совместное проживание с ненавистным мужем все выворачивает наизнанку. Страстная велосипедистка, она по-прежнему добирается до работы старым способом, полчаса от двери до двери.
Уже час ночи. Я спрашиваю, что она скажет мужу, когда вернется. Ничего не скажу, говорит она и произносит следующее:
— Когда мой дражайший Лотар не насилует меня и не напивается, он сидит на краешке кровати, положив на колени документы Министерства иностранных дел ГДР, и что-то строчит, подвывая и ненавидя весь мир, а не только жену.
Я спрашиваю ее, являются ли эти бумаги секретными. Повышенной секретности, следует ответ, и он приносит их домой незаконно, потому что не только сексуальный извращенец, но еще и до одержимости амбициозен. Она спрашивает, не соглашусь ли я во время ее следующего визита заняться с ней любовью. Просто она еще не спала с мужчиной, который бы не был свиньей или насильником. Возможно, она шутит, но я до конца не уверен. В любом случае я отказываюсь, объясняя это тем, что принципиально не сплю со своими пациентками. Может быть, она поняла мои слова так, что, не будь она моей пациенткой, я бы занялся с ней любовью, и это отчасти ее утешило. Усаживаясь на велосипед, она мне напоминает, что теперь ее жизнь в моих руках. А я ей напоминаю, что я врач и не злоупотреблю ее доверием. Когда она может планировать очередной визит? Я предлагаю следующий четверг, шесть вечера.


К горлу подступает волна отвращения, и я невольно встаю.

— Где туалет, еще не забыли? — спрашивает меня Нельсон, не отрываясь от книги.

Я запираюсь в туалете и не выхожу до последнего. Когда я снова занимаю свое место за столом, Дорис Гамп, она же Тюльпан, уже сидит у врача, пунктуально приехав на второе свидание в Кёпеник на своем велосипеде и привезя в корзинке маленького Густава.

И снова Римек:

Мать и сын веселые и расслабленные. Погода прекрасная. Лотар неожиданно уехал на конференцию в Варшаву и будет два дня отсутствовать, поэтому настроение у них отличное. Завтра они с Густавом поедут на велосипеде к ее сестре Лотте, «второму человеку на свете, которого я люблю», радостно сообщает мне она. Доверив мальчика своей матери, которая искренне сожалеет, что это не мой ребенок, я веду товарища [удалено] в хирургический кабинет на чердаке и громко запускаю Баха на граммофоне. Церемонно и, я бы даже сказал, робко она вручает мне коробку с шоколадными конфетами, подаренную ей Эммануэлем Раппом, и призывает меня не съедать все сразу. Открыв коробку, я вижу вместо бельгийских шоколадок две кассеты с микрофильмами. Я сажусь на табурет рядом с ней, так что она говорит мне почти на ухо. Я спрашиваю, что содержат эти микрофильмы. Ответ: секретные документы Штази. Как она их заполучила? Ответ: перефотографировала сегодня с помощью камеры «Минокс» Эммануэля Раппа сразу после особенно унизительного полового акта. Едва он закончился, как Нахрапп умчался на совещание в Доме № 2, так как уже опаздывал. Ей хотелось отомстить, и она ничего не боялась. Документы были раскиданы на его рабочем столе. А камеру он днем держит в ящике стола.
— Офицеры Штази обязаны соблюдать правила безопасности двадцать четыре часа в сутки, — говорит она тоном аппаратчика. — Но Нахрапп настолько самонадеян, что считает себя выше всяких правил.
— А как же кассеты? — спрашиваю я. Как она объяснит их пропажу?
Ответ: Нахрапп ведет себя как ребенок, чьи прихоти должны немедленно удовлетворяться. Даже высшим офицерам запрещено держать в личном сейфе специальное оборудование (камеры, записывающие устройства), но Рапп нарушает это правило, как и все прочие. Более того, в спешке покинув комнату, он оставил сейф открытым, что является еще одним грубейшим нарушением безопасности, и ей не пришлось иметь дело с восковым замком.
Я спрашиваю: что это такое? Она объясняет: все сейфы Штази оборудованы сложным цифровым замком, а сверху еще шлепается восковая блямба. Закрыв сейф, законный владелец оставляет оттиск в мягком воске с помощью секретного ключа и присоединенной к нему печати [Petschaft], которые он обязан всегда носить при себе. Каждый Petschaft изготовлен индивидуально, ему присвоен номер, он уникален. А что касается кассет, то картонные коробки забиты ими, по дюжине в каждой. Он даже не ведет им счет, а камерой пользуется как игрушкой, в неофициальных и вполне развратных целях. Например, он неоднократно уговаривал ее позировать ему голой, но она всякий раз отказывалась. Еще он держит в сейфе бутылки водки и сливовицы — как все большие шишки, он хорошо поддает, а напившись, бормочет что-то бессвязное. Я спрашиваю, как ей удалось унести из штаб-квартиры Штази эти микрофильмы, и она, хихикнув, отвечает, что я, доктор, мог бы и сам догадаться.
Она утверждает, что, при всех заморочках по поводу внутренней безопасности, сотрудников с безупречными пропусками не обыскивают. К примеру, пропуск товарища [удалено] позволяет ей свободно перемещаться между Домом № 1 и Домом № 2 комплекса Штази. Я спрашиваю ее, как мне следует поступить с переданными мне кассетами, и получаю ответ: передать британской разведке. Почему не американской, спрашиваю я, чем вызываю у нее шок. Я коммунистка, говорит она. Империалистическая Америка — мой враг. Мы спускаемся вниз. Густав играет в домино с моей матушкой. Она встречает нас словами, какой это прелестный ребенок, как прекрасно он играет в домино и как бы ей хотелось его украсть.


Тут подает голос технический сотрудник Секретной службы, всегда ищущий предлога поучаствовать в празднике:

Берлинский секреттех Г/берлинского Центра [Лимасу]
Объект: ваш главный агент Мэйфлауэр
1. Согласно вашему сообщению, в его хирургическом кабинете на чердаке есть старый радиоприемник. Вставить в него записывающее устройство?
2. Согласно вашему сообщению, у него есть однообъективный зеркальный фотоаппарат «Экзакта», получивший одобрение Штази на использование в рекреационных целях. У него также есть ультрафиолетовая лампа для терапевтических процедур и сохранившийся со студенческих времен микроскоп. Так как он уже располагает базовыми компонентами, следует ли его обучить изготовлению микрофильмов?
3. Густой лес в Кёпенике — идеальное место для маскировки радиотелеграфного и другого оперативного оборудования. Нужны засады для наблюдения и передачи информации?
4. Восковые замки. Может ли Тюльпан в процессе ее любовных игр с Эммануэлем Раппом сделать слепок с его персонального ключа и печатки [Petschaft]? На складе полно разных УМ [устройств для маскировки], в которых можно спрятать пластилин и ему подобные вещества.


Возвращается волна тошноты. В процессе ее любовных игр? Это были любовные игры Нахраппа, черт бы вас побрал! Тюльпан подчинялась, потому что знала: скажи она «нет», и ее тут же вышвырнут за якобы дисциплинарные нарушения, и Густав никогда не попадет в элитарную школу, о которой она мечтала. Да, она была женщина страстная и легко возбуждаемая. Но это еще не означает, что она испытывала удовольствие от близости с Нахраппом или собственным мужем!

Но Алека Лимаса в Берлине это интересовало меньше всего:

Г/берлинского Центра [Лимас] — Г/Секрет., Мэрилебон [Смайли]
Копия письма в досье
Дорогой Джордж,
отличные новости!
Счастлив доложить, что оттиски с печатки и ключа Эммануэля Раппа, тайно снятые передаточным источником Тюльпан, дали четкие факсимиле с различимыми буквами и цифрами. Ковбои из Технички посоветовали ей для пущей безопасности слегка повернуть печатку, вытаскивая из воска. В общем, двойной успех!
Твой преданный,
Алек
P. S. Прилагается: ПД Тюльпан, согласно правилам ГО [Головного офиса], ГЛАВЕ СЕКРЕТКИ ЛИЧНО!!!
АЛ


ПД — персональные данные. В этой аббревиатуре всё: человеческая жизнь, которой мельком заинтересовалась Служба, и наложение епитимьи, и боль.

Полное имя субагента: Дорис Карлотта Гамп.
Дата и место рождения: Лейпциг, 21.10.1929.
Образование: окончила Йенский и Дрезденский университеты по специальности «Политические и социальные науки».
Одна сестра: Лотта, преподает в начальной школе, живет в Потсдаме, не замужем.
Резюме и другие личные подробности: 23 года, в главный штаб Штази в Восточном Берлине принята на должность младшего делопроизводителя. Допуск ограничен категорией «конфиденциально» и ниже. После шести месяцев испытательного срока подняли до категории «секретно». Приписана к секции Йот-3, отвечает за обработку и оценку отчетов из зарубежных центров.
Через год после вступления в должность завязала отношения с 41-летним Лотаром Квинцем, считавшимся восходящей звездой дипломатической службы ГДР. Все закончилось беременностью и гражданским браком.
Через шесть месяцев после заключения брака Квинц, в девичестве Гамп, родила сына, которого назвала Густавом в честь отца. Втайне от супруга его крестил 87-летний бывший православный священник и старец, этакий Распутин, приписанный к казармам Красной армии в Карлсхорсте. Как произошел этот переход в православие, неизвестно. Чтобы скрыть это от мужа, Гамп сказала ему, что едет к сестре в Потсдам, а сама поехала к Распутину на велосипеде, посадив Густава в корзинку.
10 июня 1957-го, в конце пятого года службы, получила новое повышение и стала личным секретарем Эммануэля Раппа, координатора зарубежных операций, прошедшего обучение в КГБ.
Для сохранения высокого покровительства оказывает Раппу сексуальные услуги. Муж на ее жалобы отвечает, что пожелания товарища такого ранга нельзя игнорировать. Такую точку зрения, считает она, разделяют ее коллеги по Штази. По словам Тюльпан, они знают о романе и отдают себе отчет в том, что это является грубейшим нарушением дисциплины. Однако они не докладывают об этом начальству, опасаясь ответных действий Раппа, обладающего большой властью.
Оперативный опыт
В Штази прошла курс идеологической обработки, обязательный для всего младшего состава. В отличие от большинства коллег, хорошо говорит и пишет по-русски. Прошла дополнительный тренинг по конспиративным приемам, секретным встречам, рекрутированию и обману. Также прошла инструктаж по тайнописи (копировальная бумага и жидкости), скрытому фотографированию (микрофильмы), тайному наблюдению и защите от него, основам задержания. Оценки от хороших до отличных.
В качестве секретаря и «золотой девочки» (определение Раппа) регулярно сопровождает его в Прагу, Будапешт и Гданьск на организованные КГБ конференции разведслужб Восточного блока. Дважды работала там официальной стенографисткой. При всей своей антипатии к Раппу мечтает поехать с ним в Москву и увидеть ночью Красную площадь.
Заключительные комментарии куратора
Г/Берлин. Секрет. — Г/Секрет., Мэрилебон [явно при содействии Стаса де Йонга]
Связь передаточного источника Тюльпан со Службой осуществляется исключительно через Мэйфлауэра. Он ее лечащий врач, связник, доверенное лицо, исповедник и лучший друг — в такой последовательности. То есть мы имеем преданную девушку в полном подчинении нашего главного агента, и, по мне, пусть так и остается. Как вам известно, недавно мы обеспечили ее собственной камерой «Минокс», вмонтированной в ремешок наплечной сумочки, и кассетами с микропленкой, в поддоне баночки с тальком. А еще она теперь гордая обладательница дубликатов ключа и печатки к сейфу Раппа.
Поэтому сообщения Мэйфлауэра, что у Тюльпан не наблюдается никаких признаков напряжения, весьма радуют. Наоборот, пишет он, она никогда еще не была в таком приподнятом состоянии духа, ей нравится ощущение опасности, и он озабочен только тем, как бы излишняя самоуверенность не подтолкнула ее к ненужным рискам. Пока они имеют возможность встречаться в Берлине естественным образом, под прикрытием медицинских консультаций, беспокоиться, считает он, не о чем.
Совсем другие оперативные проблемы возникают, когда она сопровождает Раппа на конференции за пределами ГДР. Поскольку «слепые» почтовые ящики для нештатных ситуаций не годятся, не рассмотрит ли Секретка возможность прикомандированного тайного курьера, который бы реагировал на сиюминутные запросы Тюльпан в городах Восточного блока?


Я переворачиваю страницу. Рука не дрожит. Она никогда не дрожит в состоянии стресса. Пошел обычный оперативный диалог между главой Секретки и Берлином.

Джордж Смайли Алеку Лимасу в Берлине, лично, записка от руки, копия в досье
Алек, в преддверии визита Эммануэля Раппа в Будапешт будь добр безотлагательно ознакомить наш передаточный источник Тюльпан с фотографией Питера Гиллема, который будет ее тайным курьером.
Будь здоров, Дж.
Джордж Смайли Питеру Гиллему, записка от руки, копия в досье
Питер, вот твоя дама в Будапеште. Хорошенько ее изучи!
Приятного путешествия, Дж.


— Вы что-то сказали? — резко спрашивает меня Нельсон, отрываясь от книги.

— Нет. А что?

— Наверно, с улицы.

* * *

Когда изучаешь внешность незнакомой женщины с оперативными целями, плотоядные мысли отходят на задний план. Ты не ищешь в ней женской прелести. Ты думаешь о том, короткая или длинная будет у нее стрижка, крашеные ли волосы, уберет ли она их под шляпку или распустит и каковы характерные черты лица: широкие брови, высокие скулы, маленькие глаза или большие, круглые, водянистые? После лица тебя интересует ее тело, его формы и размеры, ты пытаешься себе представить, как она будет выглядеть в чем-то более индивидуализированном, чем партийный брючный костюм и топорные ботинки на шнуровке. Сексуальная привлекательность для тебя вторична, разве что надо оценить, как на нее посмотрит какой-нибудь впечатлительный наблюдатель. Моей главной заботой на этой стадии было то, как обладательница этого лица и тела себя поведет под пристальным надзором при встрече с тайным курьером в жаркий летний день на улицах Будапешта.

Короткий ответ: безупречно. Умелая, ловкая, безликая, целеустремленная. Как и я, ее тайный курьер. В солнечный день два незнакомых человека почти сталкиваются на оживленной улице, я делаю шаг влево, она вправо, следует секундное замешательство. Я извиняюсь, она, проигнорировав мои слова, идет дальше. И я делаюсь богаче на две кассеты с микрофильмами.

Второе столкновение, месяцем позже, происходит в старом квартале Варшавы, и хотя на этот раз обстановка более напряженная, все проходит гладко, о чем свидетельствует мой письменный отчет Джорджу, копия Алеку:

ПГ — Г/Секрет., Мэрилебон, копия АЛ, Берлин
Объект: передаточный источник Тюльпан, слепой трефф
Как и прежде, мы заранее узнали друг друга. Мимолетный телесный контакт был быстрым и незаметным. Уверен, что даже близкая наружка не обнаружила бы момент передачи.
Было очевидно, что Мэйфлауэр отлично проинструктировал Тюльпан. Последующая передача материалов Г/Центра в Варшаве особых трудностей не представляла.
ПГ


И письменная реакция Смайли:

Ловко сработано, Питер! Браво! ДжС


Однако, возможно, не так уж ловко, как подумал Смайли, и не совсем без последствий, хотя я смело утверждал обратное в своем коротком отчете.

* * *

Я французский турист из Бретани, путешествующий в составе швейцарской группы. В паспорте указано, что я директор компании, но для моих спутников я скромный развозчик сельскохозяйственных удобрений. Мы вместе наслаждаемся видами великолепно отреставрированного Старого города в Варшаве. Навстречу нам бодро идет стройная молодая женщина в мешковатых джинсах и жилете из шотландки. Ее рыжие волосы, в прошлый раз спрятанные под беретом, сейчас распущены и с каждым шагом взлетают под ярким солнцем. Шея повязана зеленым платочком. Нет платочка — нет передачки. На мне пилотка с красной звездой, купленная в уличном киоске. Снял пилотку — передачка отменяется. Старый город забит туристами. Наша группа не самая дисциплинированная с точки зрения польского экскурсовода: трое или четверо о чем-то болтают между собой, не слушая ее лекцию о чудесном возрождении города после нацистских бомбардировок. Мой взгляд задержался на бронзовой скульптуре. И взгляд Тюльпан тоже, потому что именно так срежиссирована наша встреча. Никаких задержек на этот раз. Непринужденная походка, но без перебора. Без зрительного контакта, но и без подчеркнутого игнорирования друг друга. Варшава вся просматривается и прослушивается. И туристические достопримечательности находятся под неусыпным наблюдением в первую очередь.

Но что значит это неожиданное вихляние бедер и этот откровенно манящий огонек в ее больших миндалевидных глазах? На мгновение — впрочем, не столь мимолетное, как я ожидал, — наши руки соединяются. Но вместо того чтобы тут же расцепиться, передав мне кое-какие вещицы, ее пальцы уютно пристраиваются в моей ладони и оставались бы там дольше, если бы я не выдернул руку. Она сошла с ума? Или я? И что означает эта завлекательная улыбка? Или мне все привиделось?

Мы расходимся: она — на конференцию шпионократов Варшавского пакта, я со своей группой — в погребок, где за угловым столиком восседают секретарь по культуре Британского посольства с супругой. Я заказываю пива и иду в туалет. Следом за мной туда направляется секретарь по культуре, известный мне по прошлой жизни в качестве такого же стажера в Школе подготовки секретных агентов в городке Сарратт. Передача материалов проходит быстро и молча. Я возвращаюсь к своей группе. Но ощущение живых пальчиков Тюльпан никуда не ушло.

И я снова чувствую их сейчас, читая хвалебный отзыв Стаса де Йонга о Тюльпан, передаточном источнике и ярчайшей звезде агентской сети Мэйфлауэра:

До сведения Тюльпан довели, что ее информация поступает в Службу и что Мэйфлауэр является нашим неофициальным помощником и ее связником. Ее любовь к Англии безоговорочна. Особенно ее впечатляет наша конспирация, и последний трефф в Варшаве стал для нее примером британского высокого класса.
Условия ее проживания в Англии по окончании сотрудничества, когда бы это ни произошло: 1000 фунтов в месяц за службу плюс единовременно 10 000 фунтов с одобрения Г/Секрет. [ДжС]. Но главная ее мечта — в один прекрасный день вместе с сыном Густавом получить британское гражданство.
Ее действия в качестве секретного агента впечатляют. Успешно вмонтировав миникамеру в основание унитаза в женском туалете на своем этаже, она избавила себя от ненужных волнений, связанных с необходимостью каждый раз выносить миникамеру в дамской сумочке из Дома № 3, а потом проносить ее обратно. Сделанные в Конторе дубликаты печатки и ключа позволяют ей залезать в сейф Раппа в удобное время и когда ей заблагорассудится. В прошлую субботу она призналась Мэйфлауэру, что постоянно мечтает о том, чтобы однажды выйти замуж за красивого англичанина!


— Что-то случилось? — спрашивает меня Нельсон, на этот раз жестче.

— Наткнулся на розетку, — отвечаю, и это, кстати, правда.

* * *

Кролик пришел в темном костюме и с дипломатом прямо с совещания в Казначействе. С кем он там совещался и по какому поводу, не сообщается. Лора, скрестив ноги, сидит в кресле Хозяина. Кролик достает из дипломата бутылку теплого белого «Сансера» и наливает всем. Потом приходит очередь пакетика с соленым кешью. Нам предлагают угощаться.

— Тяжелая работенка, Питер? — спрашивает он добродушно.

— А вы как думали? — отвечаю я сознательно выбранным тоном обиженного человека. — Рыться в памяти — не самое приятное дело.

— Зато, надеюсь, полезное. Посетить былые времена, увидеть прежние лица, м-м?

Я пропускаю эти слова мимо ушей. Допрос начинается вальяжно.

— Позвольте спросить вас о Римеке. Для агента он уж как-то слишком симпатичный, вы не находите?

Я киваю.

— И отличный врач к тому же.

Снова киваю.

— Тогда почему в отчетах, отправленных счастливым выгодоприобретателям из Уайтхолла, этот источник описывается как (я цитирую) занимающий хорошее положение в СЕПГ на среднем уровне и имеющий регулярный доступ к особо секретным материалам Штази?

— Дезинформация, — отвечаю я коротко.

— Ее авторы?

— Джордж, Хозяин, Лейкон из Казначейства. Они понимали, что материалы о Мэйфлауэре, как только они всплывут на поверхность, вызовут большой резонанс. И первым делом выгодоприобретатели будут спрашивать, кто источник. Вот почему они придумали фиктивный источник хорошей весовой категории.

— А ваша Тюльпан?

— А что Тюльпан?

Поторопился. Следовало выдержать паузу. Он явно подталкивает меня в нужном направлении, иначе к чему эта всезнающая жесткая ухмылочка, при виде которой так и хочется ему вмазать? Лора тоже ухмыляется. Сводит со мной счеты за неудавшийся греческий ужин?

Кролик, не слезая с темы, зачитывает из того, что лежит у него на коленях:

— Передаточный источник является старшим секретарем в Министерстве внутренних дел с доступом в высшие круги. Не перебор?

— В каком смысле?

— Разве эта характеристика не придает ей больше… гм, веса, чем она того заслуживает? Не лучше ли неразборчивая в связях секретарша? Или, ближе к реальной жизни, офисная нимфоманка. А может, святая шлюха, из уважения к ее религиозным предпочтениям?

Он внимательно на меня смотрит, ожидая вспышки гнева, возмущения, протеста. Но я не доставляю ему такого удовольствия.

— Я полагаю, вы неплохо знали вашу Тюльпан, — продолжает он. — Вы ведь прилежно ее обслуживали.

— Я ее не обслуживал, и она не моя Тюльпан, — говорю я после выдержанного молчания. — За все время ее работы в поле мы с ней не обменялись ни единым словом.

— Ни словечком?

— Мы передавали из рук в руки информацию, но никогда не говорили.

— Тогда откуда она знала ваше имя? — спрашивает он с обезоруживающей мальчишеской улыбкой.

— Она не знала моего имени! Откуда она могла его знать, если мы даже «привет» ни разу друг другу не сказали?

— Одно из ваших имен, скажем так, — поддавливает он спокойно.

Тут следует реплика Лоры:

— Как насчет Жана-Франсуа Гамая, Пит? — подсказывает она с той же ехидцей. — Совладелец французской электронной компании в Метце, отдыхающий на Черном море по путевке от болгарского государственного туристического агентства. Это немножко больше, чем «привет».

Взрыв благодушного смеха спонтанно вырывается из моей груди, демонстрируя подлинное облегчение.

— О господи! — Я присоединяюсь к общему веселью. — Я ничего не говорил Тюльпан. Об этом я сказал Густаву!

* * *

А теперь, Кролик и Лора, когда вы удобно устроились в своих креслах, послушайте поучительный рассказ о том, как самые секретные и тщательно продуманные планы могут стать достоянием невинного ребенка.

Мое рабочее имя действительно Жан-Франсуа Гамай, и да, я приехал в составе большой, тщательно контролируемой туристической группы, наслаждающейся дешевым отдыхом на солнечном, хотя далеко не самом оздоровительном, черноморском болгарском курорте.

Напротив нашей убогой гостиницы, через бухту, расположен санаторий для партработников, такой брутальный бетонный монстр в советском стиле, украшенный коммунистическими флагами, и до нас доносится боевая музыка, прерываемая обращениями к миру и доброй воле из громкоговорителей. В стенах санатория Тюльпан с пятилетним Густавом наслаждаются коллективным отдыхом рабочего класса благодаря связям ее супруга, ненавистного товарища Лотара, чудесным образом преодолевшего нежелание Штази пускать своих работников на иностранные пляжи. Ее сопровождает сестра Лотта, школьная учительница из Потсдама.

На пляже, между 16.00 и 16.15, мы с Тюльпан должны передать материал из рук в руки, но сейчас в этом примет участие маленький Густав. Лотта останется в санатории и примет участие в рабочем совещании. Инициатива исходит от полевого агента, то есть от Тюльпан. Я же просто должен под нее творчески подстроиться. И вот она идет мне навстречу по накатывающему прибою, на ней пляжный халат а-ля мамаша Хаббард[16] и сумка на веревочке через плечо. Тюльпан обращает внимание сына то ли на морскую раковину, то ли на драгоценный камешек для его ведерка. Она так же игриво виляет бедрами, как тогда в Варшаве в Старом городе, но я благоразумно не упоминаю об этом в присутствии Кролика и Лоры, которые слушают мой легкомысленный рассказ с нескрываемым скептицизмом.

Приблизившись, она роется в своей сумке. Другие дети, любители солнца, загорают, плещутся в воде, едят бутерброды с сосисками, играют в шахматы, и Тюльпан то и дело отпускает им словечко-другое или улыбку. Уж не знаю, с помощью какой уловки она убеждает Густава подойти ко мне, но вот он, заливисто рассмеявшись, бросается ко мне и сует мне в руку сине-бело-розовую помадку.

Я должен быть само очарование, изобразить восторг. Я должен сделать вид, что попробовал помадку, а остальное положить в карман, потом присесть на корточки и, словно по мановению волшебной палочки достав из воды ракушку, которая на самом деле давно лежит у меня в кулаке, вручить ее Густаву в награду за его подарок.

На все это Тюльпан реагирует радостным смехом — излишне радостным, но об этом Кролик и Лора тоже не узнают — и подзывает сына к себе: «Ну всё, милый, оставь хорошего товарища в покое».

Но Густав не спешит оставлять хорошего товарища в покое, к чему, собственно, и свелся мой остроумный рассказ, адресованный Кролику и Лоре. Шустрый мальчик ломает нам весь сценарий. Провернув удачный размен, он желает поближе познакомиться с хорошим товарищем.

— Тебя как зовут? — спрашивает он.

— Жан-Франсуа. А тебя?

— Густав. А твоя фамилия?

— Гамай.

— Тебе сколько лет?

— Сто двадцать восемь. А тебе?

— Пять. Ты, товарищ, откуда приехал?

— Из Метца, Франция. А ты?

— Я из Берлина, Германская Демократическая Республика. Хочешь послушать песню?

— Очень хочу.

Густав становится на мелководье по стойке «смирно» и, выпятив грудь, дарит мне детсадовскую песню благодарности советским солдатам, проливавшим кровь за социалистическую Германию. А в это время стоящая рядом мать спокойно развязывает поясок, раскрывает халат и, не спуская с меня глаз, демонстрирует мне голое тело во всем своем великолепии, потом не спеша снова завязывает поясок и присоединяется к моим щедрым аплодисментам маленькому исполнителю. Я пожимаю ему руку, а она глядит на меня как гордая мать, затем по-умному отступает на шаг и, подняв вверх правый кулак, отвечает на его коммунистический салют.

О великолепии ее нагого тела я также умалчиваю, а сам все это время прокручиваю в голове вопрос, который засел в меня занозой еще до того, как я пустился в это забавное повествование: вы-то, черт возьми, как пронюхали, что Тюльпан знала мое имя?

Глава 7

Уж не знаю, какая психическая волна заставила меня раньше времени бросить мои труды и вышвырнула из мрачноватой Конюшни в оживленный квартал Блумсбери, откуда я в бессознательном порыве двинул на юго-запад в сторону Челси. Унижение, безусловно. Разочарование, замешательство, само собой. Ярость, оттого что мое прошлое выкопали и швырнули мне в лицо. Вина, стыд, дурные предчувствия — в больших количествах. И все это, от отчаяния и непонимания, я обращаю против одного человека — Джорджа Смайли, сделавшегося недоступным.

Но так ли это? Может, Кролик мне просто врал, как я ему, и Джордж вовсе не столь уж недоступен, как прозвучало на словах? Может, они его уже нашли и выжали, как мокрую тряпку, если такое в принципе возможно? Если Милли Маккрейг знает ответ на этот вопрос — подозреваю, что да, — то она связана обетом молчания в соответствии с Официальным секретным актом и даже под дулом пистолета не смеет обсуждать Джорджа Смайли.

Приближаясь к Байуотер-стрит, некогда резервации для бедных, а ныне своего рода гетто для лондонских миллионеров, я гоню от себя приступ ностальгии и стараюсь мысленно не засекать, как это положено, припаркованные автомобили, не присматриваться к сидящим в них людям, не обшаривать взглядом двери и окна домов напротив. Когда я был здесь в последний раз? В памяти всплывает вечер, когда я, справившись с маленькими хитростями хозяина в виде деревянных клинышков во входной двери, дождался Джорджа, чтобы сначала отвезти его в роскошный красный замок Оливера Лейкона в Аскоте, а затем продолжить мучительный вояж к старому другу, любовнику его жены и главному предателю Биллу Хейдону.

Но нынешний дом № 9 на Байуотер-стрит в сей праздный осенний вечер ничего этого не видел и ни о чем таком не ведает. Ставни закрыты, садик перед домом зарос сорняками, жильцы то ли уехали, то ли все умерли. Я одолеваю четыре ступеньки и звоню в дверь — мелодия другая, ни тяжелых, ни легких шагов не слыхать. На пороге не покажется Джордж, выказывая свое удовольствие бликами очков, которые он протирает тыльной стороной галстука. «Привет, Питер. У тебя такой вид, как будто тебе необходимо срочно выпить. Заходи». В прихожей не встретит спешащая Энн, даже толком не успевшая накраситься. «Питер, дорогой, — чмок, чмок, — я убегаю, а вы с бедным Джорджем уж как-нибудь разберитесь с мировыми проблемами».

Я возвращаюсь строевым шагом на Кингс-роуд, останавливаю кэб и еду в центральный лондонский квартал Мэрилебон. Выхожу на Хай-стрит, напротив книжной лавки Донта (а в те времена Фрэнсиса Эдвардса), основанной в 1910 году, где Смайли провел за ланчем немало счастливых часов. Попадаю в лабиринт мощеных улочек и коттеджей, перестроенных из бывших конюшен. Когда-то здесь был спецквартал Цирка для проведения секретных операций, или, говоря проще, Мэрилебон.

В отличие от Конюшни, конспиративного дома, посвященного одной-единственной операции, Мэрилебон с тремя парадными входами являлся собственно Службой со своими конторскими служащими, шифровальными отделами и обслугой, курьерами и целой армией неприметных «людей со стороны» самых разных профессий, не знакомых между собой и готовых по первому звонку все бросить и примчаться ради дела.

Неужто Секретка до сих пор существует здесь? В моем смятении хотелось в это верить. И может ли Джордж Смайли скрываться за закрытыми ставнями? В смятении хотелось в это верить. Из девяти дверных звонков работал лишь один. Только избранные знали, какой именно. Я нажимаю. Никакой реакции. Нажимаю два других. Перехожу к соседней двери и пробую все три. До меня доносится женский крик:

— Ее нет дома, Сэмми! Она слиняла вместе с Уолли и ребенком. Еще раз позвонишь, и я вызову полицию, вот те крест!

Это приводит меня в чувство. Вскоре я уже сижу в кафе на тихой Девоншир-стрит и пью сердечную настойку с экстрактом бузины, а вокруг медики в деловых костюмах о чем-то судачат между собой. Постепенно у меня восстанавливается нормальное дыхание. Проясняется не только голова, но и план действий. Последние двое суток, несмотря на все отвлекающие моменты, передо мной постоянно всплывала картина: Кристоф, отвязанный, с преступными наклонностями, смышленый сын Алека, чинит жесткий допрос моей Катрин у крыльца дома в Бретани. Но только сегодня утром я уловил тревогу в ее голосе. Страх не за себя, а за меня: Приятным, Пьер, его не назовешь… Угрюмый… Здоровый, как боксер… Спрашивал, в каком лондонском отеле ты остановился… Адрес?

Я говорю «моей Катрин», потому что после смерти ее отца стал считать себя ее опекуном, и плевать я хотел на Кролика с его инсинуациями. Она выросла на моих глазах. На ее глазах мои женщины появлялись и исчезали, пока я не остался один. Когда она назло своей хорошенькой сестре изображала оторву и спала со всеми деревенскими парнями, я игнорировал высокопарные нравоучения местного священника, который, вероятно, сам о ней мечтал. Я не очень-то умею обращаться с детьми, но когда у нее родилась Изабель, не знаю, кто из нас был счастливее. Я никогда не говорил Катрин, чем зарабатывал на жизнь. Она не говорила мне, кто отец ребенка. Во всей деревне я один этого не знал и не интересовался. Если она пожелает, однажды ферма будет принадлежать ей и маленькой Изабель, и, может, в ее жизни появится мужчина помоложе, от которого девочка не станет отводить глаз.

Любовники ли мы — после стольких лет жизни рядом? Ну да, со временем это случилось. Все изменила Изабель, которая как-то летним вечером прошествовала по двору со своими постельными принадлежностями и, не глядя в мою сторону, постелила себе прямо на полу под лестницей, перед моей спальней. Кровать у меня широкая, а свободная комната темная и холодная, ну и мать с дочерью нельзя разлучать. Насколько я помню, мы с Катрин невинно спали бок о бок не одну неделю, прежде чем повернуться друг к другу лицом. Хотя, возможно, мы не так уж и долго ждали, как мне хотелось бы думать.

* * *

По крайней мере, в одном я был уверен: я без проблем узнаю своего преследователя. Вычищая кошмарные завалы в холостяцком столе Алека в Холлоуэе после его смерти, я обнаружил карманного размера фотоальбом с засушенным эдельвейсом под целлофановой обложкой. Я уже собирался его выбросить, когда до меня дошло, что в моих руках история Кристофа в фотографиях — от рождения до школьного выпуска. Немецкие подписи белыми чернилами сделала, предполагаю, его мать. Что впечатлило: замкнутое лицо, запомнившееся мне на футбольном матче в Дюссельдорфе, сохранилось и у широкоплечего хмурого двойника Алека в выходном костюме, сжимающего в руке пергаментный свиток, как будто сейчас ткнет им тебе в лицо.

И что на сегодняшний день Кристоф обо мне знает? Что я приехал в Лондон на похороны друга. Что я добрый самаритянин. Адрес ему неизвестен. По клубам я не хожу. Даже такой рьяный следопыт, как он, не найдет моей фамилии в списках Клуба путешественников или Национального клуба либералов. В архивах Штази тоже не найдешь. Последним моим известным жилищем в Соединенном Королевстве была двухкомнатная квартира в Актоне, где я поселился под вымышленной фамилией Питерсон. Своего обратного адреса хозяину дома я не давал. И где же, после Бретани, станет меня искать настырный, беспардонный, уголовно ориентированный, похожий на боксера сын Алека? В каком конкретно месте, если ему очень повезет и ветер подует в паруса, сумеет он загнать меня в нору?

Единственно разумный ответ: штаб-квартира Службы, так сказать, Лубянка на Темзе, но не прежняя, обжитая его покойным отцом, которую еще поди найди, а ее мрачная наследница, этот бастион, который я как раз собрался навестить.

* * *

Мост Воксхолл наводнен едущими домой жителями пригорода. Быстротечная река под ним тоже забита транспортом. На этот раз я не член туристической болгарской группы, а турист-антипод, интересующийся лондонскими видами. Ковбойская шляпа, защитного цвета жилетка с множеством карманов. Когда-то, на первом задании, на мне были кепочка и шарф из шотландки, а на втором — прикид болельщика «Арсенала»: зимняя шапочка с помпонами. Чистые расходы за весь гардероб на блошином рынке Ватерлоо — четырнадцать фунтов. В Сарратте у нас это называлось «обновить силуэт».

Любой шпик на что-то отвлекается, предупреждал я своих юных новобранцев, так уж устроен человеческий глаз: отважно загорающая нагишом на балконе хорошенькая девушка или уличный проповедник в хламиде Иисуса Христа. Сегодня вечером передо мной открывается миниатюрная, этакий носовой платок, роскошная зеленая лужайка, со всех сторон обнесенная частоколом, приковывающим мой взгляд. Что это? Карцер под открытым небом для еретиков Цирка? Уединенный эдем для офицеров высшего звена? Но как они туда попадают? А главное, как оттуда выходят?

На крошечном галечном пляже у подножия крепостного вала перед бастионом азиатское семейство в цветастых шелках устроило пикник среди разгуливающих канадских гусей. Проплыв вдоль крепостного вала, желтый катер-амфибия глушит мотор в нескольких метрах от них. Оттуда никто не выходит. Время подходит к пяти тридцати. Я вспоминаю рабочие часы в Цирке: для помазанников божьих — с 10.00 до бесконечности, для черни — с 9.30 до 17.30. Сейчас начнется тихий исход младшего состава. Я прикидываю возможные выходы; наверняка в целях конспирации они разбросаны по разным точкам. Когда в бастион только въехали нынешние обитатели, поговаривали о секретных туннелях, прорытых под Темзой до самого Уайтхолла. Что ж, в свое время Цирк прорыл парочку туннелей на чужой территории, так почему бы не на своей, родной?

Когда я впервые пожаловал к Кролику, мне пришлось пройти через лаз, казавшийся еще меньше благодаря непробиваемым железным воротам, украшенным в стиле ар-деко, но, думается, это был лаз исключительно для посетителей. Из трех других обнаруженных мной входов чутье выбирает серую двустворчатую дверь на площадке, от которой незаметные каменные ступени спускаются к пешеходной дорожке над рекой. Стоит мне завернуть за угол, как серые двери раскрываются, и выходит пять или шесть мужчин и женщин лет двадцати пяти — тридцати с одинаковым подчеркнуто анонимным видом. Двери закрываются, видимо, автоматически. Потом снова открываются, выпуская вторую группу.

Я одновременно потенциальная жертва Кристофа и его преследователь. Нетрудно предположить, что он здесь занимается тем же, чем и я в последние полчаса: целенаправленно знакомится с этим зданием, прикидывает возможные входы и выходы, ждет своего часа. Я исхожу из того, что Кристоф движим теми же оперативными инстинктами, что и его отец: он просчитал вероятные действия своей жертвы и соответствующим образом все спланировал. Если, как сказала Катрин, я поехал в Лондон на похороны друга — а почему он должен ей не верить? — то с большой долей вероятности можно предположить, что я загляну к своим бывшим начальникам, чтобы перетереть больную тему исторического судебного иска, который он, Кристоф, вместе со своей новообретенной подружкой Карен Голд подает на Службу и ее отдельно поименованных сотрудников, в том числе на меня.

Еще одна группа мужчин и женщин спускается по ступенькам. На пешеходной дорожке я пристраиваюсь сзади. Седовласая женщина встречает меня вежливой улыбкой. Ей кажется, что она меня где-то видела. С нами смешиваются случайные прохожие. Впереди появляется табличка «Парк Баттерси». Мы приближаемся к арке. Подняв глаза, я замечаю стоящую на мосту фигуру: крупный мужчина в длинном темном пальто и шляпе присматривается к идущим по дорожке людям. Точка, которую он занял (случайно или намеренно), дает ему преотличный вид на все три выхода из бастиона. После того как я сам воспользовался этой точкой, могу только подтвердить ее тактическую выигрышность. Поскольку он смотрит вниз, а черная фетровая шляпа с высокой тульей и узкими полями надвинута на лоб, лицо остается в тени. Но боксерский торс сомнения не вызывает: размах плеч, широкая спина и рост дюйма на три выше, чем можно было предположить. Сын Алека. Впрочем, я не видел его мать.

Мы прошли под аркой. А тип в темном пальто и черной фетровой шляпе уже сошел с моста и присоединился к процессии. Шустрый при всей своей грузности. Весь в отца. Идет шагах в двадцати позади меня, шляпа прыгает из стороны в сторону. Он не сводит глаз с кого-то впереди себя, и я склонен думать, что с меня. Хочет ли он быть замеченным? Или я помешан на том, что за мной следят? Грешок, с которым я всегда боролся.

Мимо проносятся бегуны, велосипедисты, моторки. Слева тянутся жилые дома, первые этажи которых занимают шикарные рестораны, кафе и фастфуды. Я изображаю задумчивого туриста, заставляя его сбросить обороты. Я вспоминаю собственные поучения, обращенные к новобранцам: темп задаете вы, а не тот, кто вас преследует. Расслабьтесь. Проявите нерешительность. Ни в коем случае не бегите, спокойно прогуливайтесь. Река живет своей жизнью: прогулочные теплоходы, паромы, скифы-одиночки, гребные лодки, баржи. На берегу уличные актеры изображают живые статуи, дети размахивают воздушными шарами, запускают игрушечные дроны. Если это не Кристоф, то филер из Цирка. Но в наше время филеры, даже самые никчемные, так явно не прокалывались.

Возле верфи Святого Георга я отхожу вправо и, остановившись, делаю вид, что изучаю расписание паромов. Чтобы идентифицировать своего преследователя, надо дать ему выбор. Запрыгнет ли он в автобус следом за тобой или, махнув рукой, пойдет дальше? Правда, в этом случае он мог тебя «передать» другому. Но фетровая шляпа не передает меня другому, а оставляет для себя: остановившись возле лотка с горячими сосисками, он разглядывает меня в затейливом зеркальце позади бутылочек с горчицей и кетчупом.

Перед автоматом с билетами на паромы, уходящие в восточном направлении, выстроилась очередь. Я становлюсь в нее и покупаю билет до Тауэрского моста, в один конец. Мой преследователь раздумал брать сосиску. Подошел паром, заходил ходуном пирс. Сначала мы даем выйти пассажирам. Мой преследователь пересек дорожку и склонился над билетным автоматом. Он раздраженно жестикулирует. Ему нужна помощь. Растаман в бесформенном головном уборе объясняет ему. Никаких кредиток, только наличные. Лицо по-прежнему скрыто фетровой шляпой. Началась посадка. На верхней палубе уже полно зевак. Толпа — твой союзник, используй ее. Я примостился у перил и жду того же от своего преследователя. Отдает ли он себе отчет в том, что я его засек? Следим ли мы друг за другом? Или, как сказали бы мои ученики в школе Сарратта, он отловил, что я его отловил? Если да, то можно сдаваться.

Но я сдаваться не собираюсь. Паром разворачивается. На него падает луч солнца, но лицо остается сокрытым, хотя краем глаза я замечаю, что он бросает на меня взгляды исподтишка, словно боясь, что я могу на него наброситься или прыгнуть за борт.

Действительно ли ты Кристоф, сын Алека? Или ты пристав, посланный, чтобы вручить мне судебное предписание? Но тогда зачем ходить за мной по пятам? Почему бы тебе не подойти прямо сейчас? Паром снова разворачивается, и солнечный свет снова выхватывает его. Он поднимает голову, и я впервые вижу его в профиль. Кажется, я должен был бы удивиться и обрадоваться, но нет. Никакого прилива родственных чувств, лишь ощущение грядущей расплаты. Передо мной Кристоф, сын Алека. Тот же немигающий взгляд, что и на футбольном стадионе в Дюссельдорфе, та же характерная для ирландца выпирающая нижняя челюсть.

* * *

Если Кристоф читал мои намерения, то точно так же я читал его. Он не подходил ко мне, потому что вознамерился меня «засечь», как выражаются наружные наблюдатели: выяснить, где я живу, и уже затем выбрать подходящее время и место. В свою очередь я должен перекрыть ему доступ к оперативной информации и диктовать свои условия — людное место с множеством зевак. Но слова Катрин об исходящей от него угрозе, помноженные на мои собственные мрачные предчувствия, не исключают вариант неуправляемого персонажа, горящего желанием отомстить за мои воображаемые грехи в отношении его покойного отца.

Перебирая в уме возможные непредвиденные обстоятельства, я вспомнил, как моя мама-француженка вела меня, маленького мальчика, вокруг Тауэра с громкими, смущавшими меня выкриками по поводу всего, что открывалось ее взору. И, в частности, большой лестницы на Тауэрский мост. Сейчас она всплыла передо мной не благодаря своим прославленным изыскам, а как средство спасения. В Сарратте нас не учили самозащите. Нас учили убивать, кого втихую, кого нет, а вот самозащита почему-то в программу не входила. Одно я точно знал: если дойдет до рукопашной, надо, чтобы противник стоял передо мной во весь рост, а мне понадобится вся отдача, на какую я только способен. Мне предстоит иметь дело с драчуном, прошедшим тюремную закалку, к тому же на сорок фунтов тяжелее меня. Так что может быть лучше крутой лестницы, если я, старикашка, стою на несколько ступенек ниже, а он бросается на меня всей своей тушей? Я заранее принял кое-какие бесполезные меры предосторожности: переложил всю мелочь, которая может послужить шрапнелью, в правый карман пиджака и надел на средний палец левой руки колечко от ключей — импровизированный кастет. Разве можно проиграть в драке, сынок, если ты к ней готовился? Нет, начальник, никак нельзя.

Все выстроились в очередь, готовясь к высадке. Кристоф стоял в четырех метрах за мной, его лицо, отражающееся в стеклянной двери, ничего не выражало. Катрин говорила о седых волосах. Сейчас я их увидел: из-под фетровой шляпы во все стороны торчали космы, седые, вьющиеся, непослушные, как у Алека, а сзади заплетенные в косичку, болтавшуюся поверх черного пальто. Почему Катрин ничего мне не сказала про косичку? Может, он заправил ее под воротник. Или она не считала косичку чем-то важным. Мы выползли на дебаркадер этаким старательным крокодилом. До Тауэрского моста рукой подать. Зеленый огонек светофора призвал пешеходов перейти улицу. Подойдя к большой лестнице, я обернулся и посмотрел прямо на него. Послание было такое: если хочешь поговорить, то давай здесь, прилюдно. Он тоже остановился. Застывший взгляд футбольного болельщика. Я быстро спустился на десяток ступеней. Лестница пуста, если не считать парочки бродяг. Я занял выигрышную точку. Он должен пролететь от меня вниз хорошую дистанцию, чтобы уж точно потом не встать.

Между тем лестница заполнялась людьми. Мимо пронеслись, держась за руки, хихикающие подружки. Двое монахов в одеждах цвета шафрана вступили в серьезную философскую дискуссию с бродягой. Кристоф — силуэт в шляпе и пальто — стоял на верхней площадке. Он начал осторожно, шаг за шагом, спускаться — руки согнуты в локтях, ноги широко расставлены в борцовской стойке. Не так медленно, мысленно подстегиваю его, я хочу, чтобы ты бросился на меня с разбега. Но, не дойдя несколько ступенек, он останавливается, и я впервые слышу голос взрослого мужчины, с немецко-американским акцентом, и довольно высокий, что вызывает у меня легкую оторопь.

— Привет, Питер. Привет, Пьер. Это я, Кристоф. Сынок Алека, помните? Вы мне не рады? Не хотите пожать мне руку?

Я вытряхиваю из горсти мелочь, вытаскиваю руку из кармана и протягиваю ему. Он надолго задерживает ее в своей, давая мне почувствовать крепкую пятерню, несмотря на скользкую влажную ладонь.

— Чем я могу быть вам полезен, Кристоф?

В ответ раздается язвительный смешок в стиле Алека и звучит его характерная ирландская интонация, появлявшаяся всякий раз, когда он слегка наигрывал:

— Для начала, старичок, вы можете меня угостить чем-нибудь покрепче!

* * *

Ресторан на первом этаже в претенциозном здании Старого города — словно изъеденные древоточцем, деревянные балки и скособоченный вид на Тауэр из окон с сопряжением брусьев под углом в сорок пять градусов. Официантки в шляпках и передниках. Нам предложили отдельный столик с условием, что мы закажем полный обед. Кристоф пристроил на стуле свое огромное тело, фетровая шляпа временами прикрывает глаза. Нам принесли пиво, которое он заказал. Сделав глоток, он скривился и отставил кружку в сторону. Ногти у него черные, неровные. Все пальцы левой руки в кольцах, а на правой только два средних. Лицо Алека, изборожденное не столько болью, сколько тревогой. Все та же воинственно выступающая нижняя челюсть. В карих глазах, когда они удостаивают тебя вниманием, вспыхивают лихие пиратские огоньки.

— И чем вы сейчас, Кристоф, занимаетесь? — спрашиваю я его. Он отвечает не сразу.

— Сейчас?

— Да.

— Ну, если коротко, то этим самым, — он одаривает меня широкой улыбкой.

— Не уточните? Кажется, я не вполне понимаю.

Он покачал головой, как бы говоря «Не важно». Тут официантка приносит стейк с чипсами, и он устраивается на стуле поудобнее.

— Неплохая у вас в Бретани ферма, — замечает он, принимаясь за еду. — Сколько гектаров?

— Около пятидесяти. А что?

— Все принадлежит вам?

— О чем у нас пойдет разговор, Кристоф? Зачем я вам понадобился?

Отправив в рот очередную порцию, он улыбнулся и постучал себя пальцем по голове: дескать, правильный вопрос.

— Зачем вы мне понадобились? Тридцать лет я гонялся за удачей. Весь мир объездил. Золото. Бриллианты. Наркотики. Оружие. Всего понемногу. Отсидел прилично. И что, поймал удачу за хвост? Хрена с два. И вот я возвращаюсь в старушку Европу — и нахожу вас. Настоящий клад. Лучший друг моего папаши. Его боевой товарищ. И как вы с ним поступили? Вы послали его на смерть. А это денежки. Хорошие денежки.

— Я не посылал вашего отца на смерть.

— Почитайте разные досье. Почитайте досье Штази. Это бомба. Вы и Джордж Смайли убили моего отца. Смайли был атаманом, а вы типа главным мальчиком на побегушках. Вы заманили его в ловушку и убили. Прямо или косвенно, но это так. А еще втянули в игру Элизабет Голд. Все, ёптыть, отражено в досье, старина! Вы придумали эту дьявольскую комбинацию, которая потом провалилась, и вот они жертвы. Вы полоскали ему мозги! Вы и ваш великий Джордж. Вы задурили голову моему папаше и послали его на верную смерть. Сознательно. Поговорите с юристами. Сказать вам кое-что? Патриотизм, старина, приказал долго жить. Это детские сказки. Если дело получит международную раскрутку, патриотизм уже не прокатит. Ссылки на патриотизм для смягчения приговора — фигня. Как и элиты. Вам, ребята, кранты.

Он уже собирался освежиться пивом, но потом передумал и пошарил в карманах черного пальто, которое не снял даже в теплом помещении. Из обшарпанной оловянной коробочки он высыпал себе на кисть белый порошок и, другой рукой закрыв одну ноздрю, втянул в себя кокаин на виду у всех, кто мог проявить интерес, и кое-кто проявил.

— И что вы здесь делаете? — спросил я.

— Вашу жизнь спасаю, ёптыть, — ответил он и обеими руками схватил меня за кисть, как настоящий вассал. — Короче, условия сделки. Ваш выигрышный билет, о’кей? Мое персональное предложение. Лучшего вам никто не предложит. Мы же друзья?

— Вам виднее.

Хотя я высвободил кисть, он продолжает смотреть на меня преданным взглядом.

— У вас больше нет друзей. И других вариантов тоже нет. Это единственное предложение. Беспристрастное. Необсуждаемое. — Он опорожняет кружку и делает знак официантке, чтобы повторила. — Один лимон евро. Лично мне. Без третьих лиц. Один лимон в тот же день, когда адвокаты отзовут иск, и больше вы обо мне не услышите. Адвокаты, права человека — никакой фигни. Весь пакет услуг. Что вы на меня так смотрите? Есть проблемы?

— Проблем нет. Просто как-то маловато за такие деньги. Ваши адвокаты, насколько я понимаю, отказались и от большей суммы.

— Вы меня не слушаете. Вам предлагают скидку. Понятно? Одним переводом, лично мне, миллион евро.

— А как насчет дочери Лиз Голд, Карен? Ее это устроит?

— Карен? Послушайте, эту девушку я знаю. Я к ней приду, наплету что-нибудь, как всегда, открою душу, может, всплакну, скажу, что такой процесс — это выше моих сил, слишком болезненно, еще жива память об отце, пусть покоится с миром. За мной не заржавеет. Карен девушка чувствительная. Так что не сомневайтесь.

Поскольку я не выказываю признаков доверия, он продолжил:

— Слушайте. Считайте, что эту девку я сочинил. Она моя должница. Я проделал всю работу: заплатил кому надо, раздобыл досье. Потом пришел к ней с хорошими новостями, сказал, как найти могилу ее матери. Мы вместе обратились к адвокатам. Ее адвокатам. Pro bono[17], для вас хуже не придумаешь. Где она их раздобыла? «Эмнести», что-то в этом роде. Занимаются правами человека. Адвокаты идут в правительство и читают им проповеди. Правительство все отрицает, начинает вилять: это конфиденциальная информация, мы ничего такого не говорили, во избежание репутационного ущерба вот вам миллион фунтов стерлингов. Лимон! Это стартовая цена, можно торговаться. Лично я стерлингом брезгаю, но это дело десятое. Что делают адвокаты Карен? Читают новую проповедь. Не нужен нам ваш миллион. Мы отстаиваем высокие принципы, можете подтереться своими бумажками. А не хотите, так мы подадим на вас в суд и дойдем до Страсбурга и Европейского суда по гребаным правам человека. Правительство говорит: о’кей, два лимона, но ее адвокаты-альтруисты ни в какую. Они вроде Карен. Святые и непорочные.

Грохот и лязг металла заставляют все головы повернуться в нашу сторону. Это Кристоф хлопнул по столу своей грязной левой ручищей со всеми ее кольцами. Он подался вперед. По лицу текут капли пота. Дверь с табличкой «Только для персонала» приоткрылась, оттуда выглянула встревоженная голова и при виде громилы в черном пальто и шляпе снова скрылась.

— Вам понадобятся мои банковские реквизиты, правильно, старина? Держите. И передайте вашему правительству: один лимон в день, когда мы отзываем иск, или получите по полной.

Он оторвал от стола ладонь, под которой обнаружился сложенный листок линованной бумаги, и проследил за тем, как я прячу его в бумажник.

— Тюльпан — кто это? — спросил он с той же нескрываемой угрозой в голосе.

— Простите?

— Кодовое имя Дорис Гамп. Работала в Штази. У нее был сынок.

Его уход получился внезапным. Я настаивал на том, что сочетание «Гамп-Тюльпан» мне ни о чем не говорит. А когда отважная официантка заспешила к нашему столику со счетом в руках, он уже спускался по лестнице. Выйдя на улицу, я увидел его широченную спину в отъезжающем такси и высунутую из окна руку, лениво машущую мне на прощанье.

Помню, что я пошел обратно на Долфин-сквер. По дороге вспомнил про сложенный листок линованной бумаги с банковскими реквизитами и выбросил его в урну, а вот где это произошло, даже не спрашивайте.

Глава 8

Благоприятную погоду наутро сменил косой дождь, который, как из пулемета, поливал улицы Пимлико. На свидание в Конюшне я прибыл с опозданием, и на ступеньках, стоя под зонтом, меня встретил Кролик.

— А мы уже задавались вопросом, не дали ли вы деру, — произнес он с улыбкой застенчивого подростка.