Щедрость хозяина театра была необычайной.

– Вам сообщили о Мореве? – спросил Ванзаров.

Судя по добродушной мине Александрова, пристав 1-го участка Московской части не торопился.

– Что с ним? Опять напился до бесчувствия?

– Федор Петрович убит вчера вечером в номере отеля. Убит ударом пестика по голове. На ковре растеклась лужа крови. В ней мертвое тело лежало, пока его не обнаружили…

Первым желанием Александрова было заткнуть уши и ничего не слышать, не знать. Какая разница, что с Моревым, лишь бы доползти до бенефиса. Другим порывом было налить стакан водки. Но Георгий Александрович всего лишь сжал виски.

– Зачем, зачем это рассказываете?..

– Убийца Морева повесил барышень на тросе подъемника… Федор Петрович что-то узнал и не успел донести мне. За это его и убили…

Александров поднял измученное лицо.

– Что я могу тут поделать? Арестуйте убийцу…

– Вронский сбежал, – ответил Ванзаров.

Еще одна приятная новость, так сказать.

– Как «сбежал»? У него монтировка декораций для Отеро.

– Что ему еще оставалось?..

Только теперь смысл сказанного стал доходить до сознания. Александров не мог поверить, что такое происходит в его театре.

– Так это он… барышень… Не может быть… Миша, конечно, ходок по женской части, на это глаза всегда закрывали, но чтоб убийство… Вы ошибаетесь, Ванзаров.

– Одну из барышень лишил девственности, а другая от него забеременела, – нарочито грубо сказал Ванзаров.

– Не может быть…

– Прекрасно, что защищаете своего режиссера, но есть ли другие кандидатуры? Может быть, Глясс – убийца? Он прослушивает не только девушек… Или господин дирижер Энгель? Или ваш племенник Платон Петрович? Или, может быть, вы сами, Георгий Александрович? Признайтесь, облегчите душу…

Александров сделал то, что на его месте сделал бы любой: с нижнего отдела этажерки достал бутылку и два стакана. Налил водки Ванзарову и себе. Не чокаясь, выпил. Соблазн был силен, и Ванзаров поднял стакан. Водка обожгла и согрела, внесла ясность в мысли. Иногда винтики логики требовали смазки. Никакого другого масла они не признавали. Хозяин предложил послать в ресторан за закуской, но Ванзаров отказался.

– Обещаю вам, что поймаю убийцу, где бы он ни прятался, – твердо произнес сыщик.

– Только прошу вас, умоляю, заклинаю: дайте провести бенефис…

– Об этом можете не волноваться. Я дал слово. Слово надо держать.

– Благодарю вас, голубчик! – Александров прослезился и снова наполнил свой стакан.

В кабинет вошел Платон, юноша был собран и строг. Увидев Ванзарова, протянул ему запечатанный конверт.

– Для вас оставили у сторожа…

– Кто оставил? – спросил Ванзаров, отрывая полоску конверта.

– Сторож сказал, что какая-то дама…

– На лице вуалетка?

– Не знаю, спросите сами…

Послание было кратким: «Если хотите узнать тайну голоса, приходите в полночь на сцену. Найдите знак Х».

Подписи не было. Слова и надпись на конверте были выведены печатными буквами по трафарету. Таким гимназисты выводят заголовки на тетрадках. Или купцы на конторских книгах. Невозможно определить, кто писал. Сложив письмо, Ванзаров предупредил, что ночью наведается в театр. Александрова это мало беспокоило. Он предавался тяжким раздумьям о судьбе своего театра.

27

Крик был слышен в гостиничном коридоре. Голос Кавальери дошел до таких высот, что прорезал стены. И смолк, только когда Ванзаров постучал. Открыла Жанетт, заплаканная, но глазки озорно блестели. Гостя впустили, он считался своим. Он попросил не запирать дверь, объясняя, что вскоре подойдут важные лица.

Кавальери сидела в шелковом халате. Гнев исходил от нее волнами, но она нашла в себе силы улыбнуться.

– Мой милый Фон-Сарофф, – проговорила она хрипло. – Простите, что застали за мелкими домашними хлопотами.

– Что-то случилось, мадемуазель?

Она легкомысленно махнула, шелковый рукав сполз, обнажая прелестную ручку.

– Пустяки… Горничная потеряла шляпку… Женские мелочи… Что вас привело ко мне в этот час?

Книжка была не слишком толстой, с мягкой обложкой, напечатана на дешевой желтоватой бумаге; Ванзаров открыл нужную страницу разыскного альбома.

– Вам знаком этот господин?

По причине близорукости Кавальери сузила глаз, оттянув веки пальчиком. На салонном снимке был высокий мужчина благородной стати. Такой должен нравиться женщинам. Особенно горничным.

– Не имею счастья, – сказала она, откинувшись в кресле. Разрез халата совершил движение, от которого Ванзаров отвел взгляд. – А кто этот господин?

– Некий Мацей Кавалерович, знаменитый варшавский вор. Кличка Диамант. Полиция ловит его по всем городам империи. Кличку свою заслужил за неуемную любовь к брильянтам и украшениям. Он их не покупает, а ворует. Талантливо и умно. Чаще всего входит в доверие к женщине, которая сама подводит его к месту, где спрятаны драгоценности. Для этого использует мужское обаяние.

Кавальери повернула голову к Жанетт. Горничная замерла, не смея шевельнуться.

– Это он украл мои украшения? – проговорила мадемуазель, наблюдая за прислугой.

– Сейчас мы это узнаем… – Ванзаров оборотился к входной двери и крикнул: – Заводите!

Диамант улыбался и сиял как истинный джентльмен. Несмотря на малые цепочки[27] на руках и двух агентов Курочкина по бокам. Один из агентов нес шляпную коробку, перевязанную розовой лентой.

– Мы взяли его на выходе из гостиницы, – сказал Ванзаров, любуясь искусством вора ничего не бояться и везде быть в своей тарелке, так сказать. – При нем была шляпная коробка. Помню, что с ней вы покидали гримерную. Как раз когда обнаружилось ограбление вашего неприступного сейфа…

Диамант присвистнул. То ли отдавая долг вору, который его обскакал, то ли выражая презрение инженерам сейфа.

Забрав коробку у агента, Ванзаров поставил ее перед Кавальери.

– Странно, что такой вор покусился на шляпку. Посмотрим, что в коробке?

– Не надо, прошу вас, – тихо проговорила она.

– Мадемуазель Кавальери, я сдержал слово: ваши драгоценности найдены.

Кавальери обхватила коробку руками, как будто ее могли отнять.

– Теперь вам ничто не мешает выйти завтра на сцену, – проговорил он.

– Благодарю вас… мой милый Фон-Сарофф… Благодарю за все… – Она взглянула на него. Прекрасные глазки были в слезах. – Вы никогда не поймете меня… Я не питаю надежды… Но прошу вас, простите… Простите по-рыцарски…

Тяжело быть рыцарем. Ванзаров очень старался. Потому и не стал рассказывать, как хитрая итальянка решила разорить щедрого Александрова, подписав с ним драконовский контракт. А когда сорвалась затея со злодейским письмом, не нашла ничего лучше, как украсть свои брильянты. Только не учла, что тяжесть в коробке оттягивает ей руку, чего не бывает со шляпкой. Ванзаров много имел дел с дамскими шляпками, чтобы не заметить подобную странность. Но говорить об этом было невозможно. И ни к чему.

– Вы не собирались играть бенефис и не заказали декораций, – только сказал он.

– Простите… Простите меня… великодушный рыцарь…

– У вас нет декораций…

– Ерунда… Что-нибудь придумаю… Вы простили меня?

Что можно сказать женщине, которая обнимает шляпную коробку, в которой спрятано драгоценностей на сотни тысяч? Под взглядами агентов и Диаманта.

– Что бы ни случилось, завтра спойте так, чтобы публика поняла, кто настоящая звезда, – сказал Ванзаров, остановив ее порыв бросить коробку и повиснуть у него на шее.

– Благодарю вас… Мой Фон-Сарофф… Что я могу для вас сделать?

– Не увольняйте Жанетт. Она ничего не знала. Хотела повеселить хозяйку в стиле оперетки… Прощение за прощение… Quid pro quo…[28]

Горничная и без того готовилась пасть на колени, моля о пощаде. Ванзаров знал, что в ловле преступников милосердие не менее важно, чем логика. Особенно когда их поймаешь…

28

Уговорить Лебедева и не оказаться в клетке для сумасшедших… О, это был опасный эксперимент. Потребовалось применить весь арсенал хитрости, уловок и даже прямого обмана, имевшийся в запасе у чиновника сыска. Ванзарову нужно было, чтобы великий криминалист услышал голос и, с точки зрения науки, разбил в пух и прах глупые страхи.

Аполлон Григорьевич поломался, дескать, в такой поздний час привык спать в постели, но потом согласился. Версия, которой удалось его заманить, гласила: в театре по ночам раздаются странные звуки. Криминалистика должна установить их происхождение. И возможную связь с убийствами.

Ванзаров теперь проходил на сцену привычно, как к себе домой. Там светила одинокая лампочка. Варламов уже развесил на падугах цветочные гирлянды для мадам Отеро. И натянул задник с изображением испанского города под жгучим солнцем. По углам возвышались бутафорские деревья. Основная часть сцены была оставлена для танцев божественной.

Знак, у которого он должен был встать, был нарисован мелом у авансцены. Он посмотрел наверх: потолок терялся во тьме. Что там, разглядеть невозможно. Если только не включить корабельный прожектор. Ванзаров чуть отступил от меловых полос и приготовился принять голос. Он широко расставил ноги и крепко сцепил пальцы за спиной. Чтобы не потерять себя, когда придет миг.

Прошла минута. Затем другая.

Было тихо.

Где-то шелестел сквозняк, из зала доносилось тихое потрескивание стульев.

Голоса не было.

Ванзаров покрутил головой. Кулисы правого и левого карманов уходили в темноту. Ничто не нарушало тишину.

На всякий случай он кашлянул: дескать, вот он я, на месте, явись, голос.

Голос не являлся.

Зато вместо каватины Нормы появился Лебедев. Аполлон Григорьевич был явно не в духе. Он скучал и грозно поигрывал сигарильей.

– Ну и где ваши звуки? Притащили ночью в пустой театр – ни актрисок, ни шампанского, что за манеры…

Ванзаров хотел уже покаяться, но откуда-то сверху долетел шорох. Звук был тихий, как шуршание змеи. Не думая, а действуя телом, натренированным классической борьбой, он отпрыгнул назад, чуть не задев Лебедева. В следующую секунду на то место, где Ванзаров стоял полсекунды назад, упал мешок с песком, за ним второй и третий. Мешки шлепались об пол сцены и заваливались набок, как лентяи, исполнившие неприятный труд. На них упали веревки и свернулись кольцами.

Самая короткая дорога – через кулисы.

Ванзаров побежал быстро, но вынужден был остановиться. За полотняный задник свет дежурной лампы не проникал. А фонаря у него не было. Почти на ощупь он добрался до деревянной штанги. Разрезанных узлов не было: их развязали. Что объясняло, почему мешок был не один.

Аполлон Григорьевич легонько пинал мешок носком ботинка.

– Ну и порядки в «Аквариуме», – недовольным тоном заявил он. – Не следят за декорациями… Вес порядочный… Упало бы на вашу голову, друг мой, пришлось бы вас вскрывать… Хотя зачем? И так знаю, что у вас внутри: хитрость и жульничество… Так где звуки волшебные?

Отвечать было нечего.

– Завтра будет трудный день, – сказал Ванзаров.

– Опять кого-то подвесят? – не без интереса спросил Лебедев. – Запас барышень не исчерпан?

– Лишних у нас нет…

Ванзаров думал о том, почему голос не явился. Лебедев спугнул? Так ведь криминалист точно так же не верит в привидения. Или голос был занят мешками? Как ему удается исчезать? Логика не то чтобы помалкивала. Она примеривала молчание голоса к другим разрозненным цепочкам. Они сложились, но ответ выходил слишком странным. Но неизбежным…

Год тот же, август, 26-е число (среда), дают двойной бенефис

Покоя, много покоя! Это краеугольный камень храма красоты! Лина Кавальери. L’art d’être bell
1

Ночь прошла в бессонных кошмарах. Сделав глупость, Александров вздрагивал от любого шороха. То ему казалось, что к дому подъехал конный разъезд, то слышались окрики полицейских, будто бы окружавших дом, то мерещилось, что в дверь и окна стучат, требуя отпереть. Только закрывал он глаза, как являлся усатый господин, который строго смотрел своими страшными глазищами, будто разрезал душу до печенок так, что Георгий Александрович невольно вскрикивал, таким реальным казалось видение. Он мучился и вертелся в постели до пяти утра, пока наконец не влез в тапки, накинул халат и отправился на кухню.

Поступок, за который он мог поплатиться, невзирая на связи, не был проявлением доброты или милосердия. Он принес еще одну, последнюю жертву ради того, что должно случиться сегодня вечером. Доводя задуманное до конца, Александров никогда не считался, сколько приходилось за это платить. Но всякому терпению бывает предел. Прислуга еще спала, печь и самовар не растопили, было немного зябко. В темноте, не зажигая свет, чтобы не привлечь внимания, если за окнами следят, Александров своим ключом открыл дверь, какой пользовались кухарка и обслуга, и изгнал причину своего страха. Накрепко заперев замок, он поглядывал в кухонное окошко.

Предрассветная мгла пугала, казалось, что на заднем дворе что-то двигается. Так он стоял, прикрываясь занавеской, и с каждым ударом сердца ожидал резкого полицейского свистка. Он так боялся этого, что слух сыграл с ним злую шутку: в ушах резко свистнуло. Георгий Александрович сжал занавеску. Вот сейчас начнутся крики городовых, топот и облава. Но на улице было тихо. Вдалеке сонно проехала телега, да и только. Галлюцинация стоила холодного пота на лбу. Пустяк, главное, полиция его не застукала. Страшный господин из сыска, видать, тоже человек, спит себе и людям кровь не портит.

Александров понял, что уже не заснет. Открыв буфет, в котором хранилась посуда, достал початую бутылку и, невзирая на ранний час, налил рюмку. Чего не позволял себе даже на праздники. Выпив, ничего не ощутил, даже желания закусить. Идти в постель невозможно, в театр еще рано. Усевшись за кухонным столом, он стал ждать и напугал кухарку, которая спросонья не поняла, кто это расселся, а когда поняла, еще раз испугалась, решив, что хозяин проверяет ее запасы. Александров приказал глупой бабе, чтоб ставила самовар и сделала ему простой завтрак, хоть разбила яичницу. Кухарка стала хлопотать. Стало хорошо оттого, что за спиной началась мирная домашняя суета. Эта суета прогнала страх.

Вытерпев до десятого часа, Александров надел свежую сорочку и новый сюртук. Больше терпеть и ждать привычного времени не было сил. Чтобы попасть в свой театр, Александрову не надо было звать извозчика или запрягать экипаж. Дом, который он выстроил, находился на углу Каменноостровского проспекта и площадки перед садом «Аквариума». Из окон второго этажа, где располагался домашний кабинет, Георгий Александрович порой посматривал за тем, что происходит. Большое дело требует присмотра и твердой руки. Каждый официант знал, что хозяин может за ним наблюдать. Как знали и актрисы, которые обязаны были увеличивать доход ресторана. Самое выгодное положение, которому другие владельцы частных театров могут завидовать. Недаром все знали, что Александров когда за что-то берется, то делает это основательно, на века. Вот ведь и первым догадался дом рядом с театром поставить.

Он прошел пустырь перед садом и вынул карманные часы. С утра божественная Отеро и прекрасная Кавальери хотели провести репетицию выступлений: разогреть связки и ножки. Встречаться в одно время на сцене не стоило, и первый час Отеро уступила сопернице. Но только наивный зритель мог решить, что в божественной проснулось дружелюбие. Александров, как и любой в театре, знал, что Отеро нарочно отдала очередь, чтобы из ложи понаблюдать за репетицией. Подсмотреть, что придумала итальянка. А после потребует, чтобы зал очистили от посторонних глаз.

Кавальери не стала спорить. За что Александров был ей сильно признателен: седых волос в его бороде и без того прибавилось достаточно. Он решил, что правильно встретить звезду лично у входа в театр. Тем более что Кавальери, при мерзейшем скандальном характере, отличалась пунктуальностью: являлась в театр строго по часам. Александров принял самую непринужденную позу и стал высматривать пролетку на проспекте.

Вместо звезды, которая пила из него кровь, появился господин, который тянул из него жилы. Александров с раздражением подумал: «И что ему дома не сидится?» Ванзаров появился в самый неудобный момент, что было его ужасным свойством. Мало того, он был не один. Рядом с ним шел гигант, помахивая желтым саквояжем и дымя сигарилой, запах которой долетел до театра. Парочка беседовала так мирно, будто обсуждала скачки или дам. В самом деле, что еще обсуждать господам прекрасным солнечным утром, как не лошадей или женщин. Александров испытывал к Ванзарову странное чувство: благодарность за спасение смешивалась с острой неприязнью. Георгий Александрович никак не мог смириться, что чиновник сыска слишком глубоко сунул нос в его дела. А еще у него было предчувствие, будто Ванзаров – предвестник недоброго, что неизбежно случится вот-вот. Мысль эту Александров отгонял, но она назойливо возвращалась.

Парочка господ из полиции ничего не замечала, так увлеклась беседой. У них за спиной остановилась пролетка. В ней сидела дама в светлом модном платье, в широкополой летней шляпе. Она характерным образом поигрывала ниткой жемчуга. Звезда прибыла.

Хозяин театра предусмотрительно снял шляпу. Кавальери, в отличие от Отеро, не пользовалась открытым ландо, всегда приезжала на извозчике. И сама спускалась с подножки, не ожидая, когда грум подаст ей руку. Не было грума в пролетке.

Александров увидел, как мадемуазель грациозно опустилась на первую подножку. Он еле устоял, чтобы не побежать и не подать руку. Излишняя почтительность не подобала хозяину театра, убеждал его Платон.

Кавальери оставалась еще ступенька, она посмотрела вниз, чтобы поставить ножку. Извозчик оставался безучастным – видно, мало заплатила. Ванзаров и его спутник были от нее довольно близко, но не обращали на пролетку внимания. Александров не мог не отметить еще одну неприятную черту сыщика: равнодушие к хорошим манерам. Он только успел занести этот факт в длинный список грехов Ванзарова, как из-за его дома выскочили три всадника в черных черкесках с газырями. Их лица были замотаны до глаз черными платками. Без гиканья и визга, в полной тишине, как показалось Александрову, они окружили пролетку. Один из всадников накинул на Кавальери огромный платок, более похожий на простыню, другой соскочил, подхватил ее, как пушинку, и забросил на седло третьему. Тот хлестнул коня нагайкой и полетел прочь. Кавальери, завернутая в платок, лежала мешком поперек седла. Напарники-черкесы задержались на долю секунды. И исчезли с глаз.

Александров протер глаза. Ему показалось, что он еще не проснулся и бредит наяву. Кроме него, происшествие более никого не взволновало. Извозчик, оглянувшись на пустую пролетку, дернул вожжи и поехал прочь. Городовой даже не счел нужным вытащить свисток. А парочка полицейских была чрезвычайно занята беседой. Все было на месте: небо, сад, театр, пыль. Вот только Кавальери исчезла. И до этого никому не было дела. Будто ее никогда не бывало. Да не сошел ли он с ума? Георгий Александрович побежал к тому, кто мог хотя бы его выслушать.

– Господа, господа, помогите! – закричал он на бегу.

Его встретили с откровенным удивлением.

– Доброе утро, Георгий Александрович! Что-то случилось?

Подобное спокойствие в такой момент раздражало хуже запаха сигарилы.

– Вы что, не видели, что случилось?!

Глас вопиющего в пустыне был встречен равнодушием. Его попросили успокоиться и пояснить, что случилось. Уже плохо владея собой, Александров рассказал, как налетели три черкеса, завернули Кавальери и увезли, перекинув через седло. Слыша себя, он понял, какой глупостью отдает рассказ. По насмешливым взглядам полицейских было ясно: его не принимают всерьез. Ванзаров беззастенчиво принюхался.

– Георгий Александрович, вы в этом наверняка уверены? – сказал он таким тоном, что было очевидно: выпил с утра хозяин «Аквариума», как водится у театральных, вот и мерещится оперетка с похищением. Как назло, он действительно проглотил за завтраком лишнюю рюмку.

– Я не пьян и не сошел с ума! – закричал Александров. – Ее украли у всех на виду!

– Ох уж эти черкесы, так и крадут барышень, – заявил мерзкий тип с сигарилой и пыхнул дымом. Чем окончательно вывел Александрова из себя.

– Вы полиция или сборище идиотов?! – орал он, уже не сдерживаясь. – Вам говорят: ее украли! Зачем мне выдумывать?!

Только теперь Ванзаров изволил оглянуться. У него за спиной царили мир и порядок, городовой лениво шествовал, заложив руки за спину.

– Не надо так волноваться, господин Александров. Почему мы не услышали ничего?

– Они налетели как призраки, в тишине, считаные секунды, и ее нет! – Он не замечал, что комкает шляпу. – Лину похитили, да поймите же! Ванзаров, спасите!

В которой раз прозвучал вопль о помощи. Ванзаров предложил Александрову отправиться в дирекцию и там ждать. Надо проверить: может быть, кто-то еще видел стремительное похищение. Свидетели всегда найдутся.

2

В «Пале-Рояль» она вернулась под утро. Ничего странного в этом не было. Мадемуазель Горже не могла отказать гостю, который пожелал продолжить с ней веселье в более интимной обстановке. Для буфета заработала изрядно, «ночной» гонорар имела право оставить себе. Новый покровитель обещал заезжать часто, дарить подарки и подумать над ее карьерой. Горже улыбнулась ему, взяла деньги и не поверила ни единому слову. Она слишком хорошо знала, что мужчины всегда врут. И не заслуживают ничего, кроме презрения. Конечно, тайного.

Горже уже забыла про блестящего польского графа, который наобещал с три короба, выпросил ее платье взамен трех новых, долго расспрашивал о расположении коридоров, дескать, хочет построить в Варшаве свой театр, изучает вопрос. А в свой театр пригласит Горже, она будет там главной звездой. Она не верила, но ничего не скрывала: рассказала, где Кавальери прячет сейф, и прочие мелочи. И дала ключ от входа, который был у каждой актрисы на случай особых пожеланий гостей. Граф исчез, как и прочие мужчины. После них оставались подарки, деньги и новые платья, которые были нужны, чтобы новые мужчины обещали любовь, дарили платья и деньги и в свой черед исчезали. Круговорот мужчин в жизни Горже не кончался, как не кончается петербургский дождь.

Она вошла в номер, который снимала на третьем этаже гостиницы больше года. Цена устраивала, и она ничего не хотела менять.

Шторы были задернуты. Горже не помнила, чтобы она закрывала окна, прислуга без разрешения ничего не трогала. Она не успела снять шляпку, как на диване, плохо заметном в полутьме, обнаружилось шевеление. Поднялась смутная фигура. Горже не боялась ограблений, но немного вздрогнула от неожиданности. Фигура не проявляла агрессии, напротив, сидела понурив плечи.

– Не открывай окна, не надо…

Голос оказался знакомым, Горже узнала мужчину. Этот красавчик был ее слабостью, от которой она не смогла отделаться. Ему было позволено приходить в любое время со своим ключом. Давненько не заглядывал, негодяй. Так много дел, так много молодых талантов, на нее не хватает времени.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, вытаскивая из лифа пачку купюр и пряча ее в шкатулку. Никаких секретов, пусть знает…

Слишком театрально он схватился за виски и стал раскачиваться.

– Катя, я погиб…

Подобных фраз от него она никогда не слышала. Обычно старый друг хвастался своими победами и творческим гением.

– Тебе отказала юная красотка, мадемуазель Брежо?

– Это ужасно, я попал в переделку, из которой нет выхода…

Быть может, француженка порадовалась бы беде мужчины, от которого видела столько горя, и прогнала бы его. Но мадемуазель Горже родилась в Самаре, из которой уехала покорять столицу, а значит, умела и пожалеть, и приласкать сердечно. Все-таки этот милый негодяй дал ей пропуск на сцену. О которой так мечтала… Она села рядышком и обняла за плечо.

– Что случилось, Миша?

Великий режиссер припал к ней на грудь, так малое дитя прячется от невзгод.

– Мне конец, нет спасения…

– Да что приключилось-то?

Вздыхая и обливаясь слезами, Вронский стал рассказывать, как его подозревают в убийстве двух барышень, что нашли повешенными в театре. А ведь он совсем не виноват, он ничего с ними не делал, только прослушал, да и все… Никаких талантов, зачем их убивать?

Горже слушала исповедь, тихонько гладила «малыша» по голове и не верила ни единому слову. Она слишком хорошо знала, как Вронский прослушивает молоденьких барышень, сама через это прошла. Мужчина создан вруном. А Вронский врун с фантазией. Что же до убийств, то Горже не замечала этих мелких фактов.

– Он найдет меня и посадит в тюрьму! – завывал режиссер.

– Кто тебя найдет, милый?

– Ванзаров… Ужасный, злобный, бессердечный человек, настоящий великий инквизитор, – говорил Вронский, не догадываясь, как близок к правде в отношении «инквизитора»[29]. – Он не поверит мне, и жизнь моя кончится на каторге, на плахе…

В фантазиях Вронский видел, как его кладут на деревянную колоду и палач рубит ему голову топором. Что-то вроде сцены из «Марии Стюарт»…[30] Горже видела только одно: Миша напуган так, что несет полную чепуху. От него пахло не перегаром, а чем-то похожим на запах свежей травы.

– Где ты провел ночь? – спросила она, вытаскивая из его волос травинку.

– Александров сначала приютил меня у себя, а под утро выгнал… Я сидел в кустах, дрожал как заяц… Не мог больше терпеть и прибежал к тебе, как к последнему другу и оплоту утешения… Мне некуда больше идти, меня везде разыщут и поймают…

– Нельзя же прятаться у меня вечно, – сказала Горже, думая, как бы это было чудесно. – Тебе надо в театр, сегодня день великого бенефиса…

– Все пропало! – вскрикнул Вронский, зарыдал и упал лицом в ее юбку. Плечи его вздрагивали так красиво, будто он был на сцене.

Слезы мужчин не трогали Горже. Обычно это были пьяные слезы или жалобы на ведьму-жену. Она привыкла не замечать их. Слишком много сама плакала. Вронский вызывал в ней жалость, как жалко бывает котенка, свалившегося в миску. Миша слишком любил лакать «сливки», пришел час расплаты…

– Ничего, утрясется, – сказала Горже, понимая, что старый друг уже немного раздражает. Значит, и это последнее искреннее чувство потухло.

Восстав с ее колен, Вронский размазал слезы, но его не поцеловали за муки.

– Ты не знаешь самого страшного, – трагически проговорил он. – Не будет сегодня бенефиса…

– Не говори чушь…

– О, это так… Сидя в кустах, я видел, как похитили Кавальери…

Горже немного отстранилась.

– Что значит «похитили»?

– Налетели черкесы с гиканьем и стрельбой, связали по рукам и ногам так, что и пикнуть не успела, закинули в черную карету и ускакали. Теперь уж не найдут… По обычаю увезут на Кавказа и заставят выйти замуж за князя горцев… У них там гаремы, как в Турции, мне рассказывали…

Она умела отличать, когда Миша врал. Слишком давно его знала. В этой фантастической истории правда была одна: Вронский не будет бросаться бенефисом. Украли Кавальери черкесы или кровожадные дикари, не так важно. Главное – мерзкая бездарность исчезла.

Горже резко встала и потребовала, чтобы он покинул ее номер. И оставил ключ.

Пораженный такой жестокостью, Вронский еле устоял на ногах.

– Но куда же мне идти?

– Твое дело… Куда хочешь… У тебя много подруг… Прощай, – и она распахнула перед ним дверь.

Мария Стюарт, королева шотландцев, шла на плаху с гордо поднятой головой, как уверяют историки. Вронский выходил из номера не героически. Напротив, поник головой и согнул плечи. Он шел к своему концу. Он все еще надеялся на чудо…

Захлопнув за Вронским дверь, чем убила его последнюю надежду, Горже бросилась переодеваться. Как раз пригодится новое платье от польского графа…

3

Если бы Александров мог, он бы молился. Молитвы, как нарочно, не шли в голову. Наступила полная покорность судьбе. Чего за ним прежде не водилось. Свою жизнь Георгий Александрович строил сам. Всегда добиваясь, чего хотел. Но, видно, так было предначертано, что взял груз не по силам: не надо было ввязываться в бенефис, не надо было идти на поводу этой идеи. Пришла расплата. Тут даже Ванзаров со всеми его талантами не поможет.

Александров взглянул на племянника – бедный мальчик! Умница, деловой талант, а получит в лучшем случае разрушенное дело. Если, конечно, Кавальери найдут живой. А если неживой? А если пропадет и исчезнет навсегда? Сгинет на Кавказе? Простая мысль оказалась неожиданной. Он стал вспоминать: а что сказано в контракте на случай смерти певицы?

Надо заглянуть в бумаги, кажется, этот случай не был прописан. А если так, выходит, что… Александров увидел очевидное: смерть Кавальери оттесняет разорение. Ну, придется вернуть публике деньги, да и только. Это же спасение… Но вслух об этом говорить нельзя. Чего доброго, заподозрят в похищении. Уйдут господа из полиции, надо сразу проверить контракт и с Платоном посоветоваться. Вдруг удастся из ямы выскочить целыми и невредимыми?..

Он нашел взглядом племянника и незаметно подмигнул. Платон был настолько сосредоточен на мыслях, что не понял дядиного знака. Или, быть может, сам догадался. Теперь обдумывает ситуацию. С него станется…

Ванзаров, повесив на рычажок телефонного ящика слуховую трубку и амбушюр, подошел к столу.

– Господа, у меня две новости: плохая и хорошая. С какой предпочитаете начать?

– С хорошей, – поторопился Александров. Потому что плохая могла как раз оказаться очень хорошей. Для него с Платоном.

– Драгоценности мадемуазель Кавальери найдены и возвращены ей вчера вечером, – сказал Ванзаров тоном прокурора. – Вор, который их похитил, пойман и дал признательные показания…

– Это кто же такой ловкий малый?

– Простите, Георгий Александрович, дело сугубо секретное, разглашать подробности не имею права…

Александров еще не до конца прочувствовал сверкающий восторг, который охватил его. Значит, еще одно чудо сотворил Ванзаров. Ну, знаете… Подальше бы от него держаться. Страшный человек…

– Какова ваша плохая новость? – спросил Платон.

– При вас, господа, телефонировал князю Барятинскому. Его светлость подтвердил, что не имеет к похищению никакого отношения и сражен известием чрезвычайно. Обещал задействовать для розыска госпожи Кавальери все связи…

– Чудесно, – проговорил Александров, про себя думая, что лучше бы князь-любовник ничего не делал. Пусть черкесы все сделают…

– Благодарю, Платон Петрович, за ваши показания, – сказал Ванзаров, обратившись к племяннику. – Они чрезвычайно важны…

Действительно, Платон видел происходившее на проспекте. И детально описал. Его слова подтвердил официант, который ставил столики на террасе, и даже Варламов, вышедший с папироской на свежий воздух. Нельзя было сомневаться, что черкесы похитили итальянскую красавицу. Три свидетеля – это незыблемая гарантия.

– Что намерены предпринять, господин Ванзаров? – спросил Александров, растирая лицо ладонью, чтобы нечаянно не выдать радость.

– Поднимем на ноги всю полицию… Перетряхнем землячество черкесов…

Как раз теперь Александров предпочел бы, чтобы полицию столицы оставили в покое.

– Бенефис отменять? – Платон задал вопрос с деловым спокойствием.

– Ни в коем случае. Во-первых, я дал слово, что представление состоится… – ответил Ванзаров и оборвал себя, будто задумавшись.

– А что у вас «во-вторых»? – не утерпел Александров.

– К вам может поступить неожиданное предложение: заменить пропавшую звезду…

Георгий Александрович обменялся взглядом с Платоном. Племянник был невозмутим, но дядя-то знал, чего это стоило…

– Кто может позволить такую дерзость и глупость?

– Не могу указать точно лицо. Это будет дама, которая предложит свои услуги. Она откажется от гонорара и попросит одно условие: лицо ее должна прикрывать вуаль…

– Так говорите, будто знаете ее, – сказал Александров.

– К сожалению, лично не знаком… Слышал о ней… Она может назвать себя мадемуазель Вельцева…

– И что делать с этой нахалкой?

– Дать свое согласие. Пусть приходит на спектакль, – ответил Ванзаров.

На что Александров разразился истерическим смехом.

– Родион Георгиевич, понимаете, о чем просите? На одной сцене с Отеро будет петь неизвестно кто, какая-то самозванка, да еще в вуали?! Да нас публика на клочки разорвет.

– Публика ничего не поймет.

– Как такое возможно?! – воскликнул Александров. – Вы, конечно, кудесник, но всему же есть граница…

– Публика ничего не поймет, – повторил Ванзаров. – Пусть она будет в платье, похожем на наряд Кавальери. И разрешите носить вуаль…

– В зале не будет глухих и слепых…

– Уверяю вас, Георгий Александрович. Если она запоет, публика забудет про Кавальери.

Александров не знал, как относиться к этому предложению. На шутку оно походило менее всего. Скорее на безумие, охватившее чиновника сыска. Попал в театр, хлебнул хмельного воздуха искусства и умом двинулся, бедолага… Дело ясное, к доктору ходить не надо…

Однако вслух Георгий Александрович обещал исполнить в точности все, что ему будет предложено незнакомкой. Какая разница, все рано деньги за билеты возвращать. Одной Отеро публика сыта не будет. Зрители – как звери голодные. Требуют зрелища. Что тут поделать.

Он согласился бы и на большее, лишь бы Ванзаров поскорее удалился. Чтобы они с Платоном могли проверить контракт. Контракт был рядом, в личном сейфе Александрова. Только руку протяни.

4

У профессора был урок, но ей разрешили войти. Она тихонько села на один из стульев для гостей и стала ждать. Греннинг-Вильде занималась с ученицей, которую Горже неплохо знала: избалованная девица состоятельных родителей. Каких у Горже не было. Она слушала резкий, плохо поставленный голос, и не могла не восхищаться терпением Зельмы Петровны. У барышни нет никаких способностей, чтобы петь на сцене. А профессор терпеливо ведет ученицу. Как будто верит до последнего в чудо.

Исполнив несколько упражнений, ученица спела «Гитары и мандолины»[31]. Горже только из вежливости не заткнула уши: вместо сопрано – визг кошки. Да и то неумелый. Но Зельма Петровна похвалила девушку, отметив несомненные успехи.

Урок закончился, и Горже подошла к фортепиано.

– Рада вас видеть, милая Анна, – сказала она, обмениваясь с Фальк поцелуями. – Как ваши успехи?

– Благодарю, мадемуазель… Получила приглашение на прослушивание, вот пришла к Зельме Петровне, чтобы обновить голос…

Зная частные театры, как свои блузки, Горже не могла представить антрепренера настолько глухого, что сделает ангажемент этой несчастной. Разве только попользуется свежей девочкой… Как это предпочитает ее друг Вронский. У нее мелькнула мысль: уж не Миша ли разлюбезный приглашает эту пигалицу? Не знает, дуреха, что дальше колен режиссера в театр ей не пройти. Но, конечно, задавать подобные вопросы невежливо и не принято: суеверий никто не отменял. Она пожелала Анне «ни пуха ни пера» и обещала следить за ее успехами.

Как только Фальк покинула класс, улыбчивая маска сползла с лица профессора. Она устало поднялась из-за фортепиано.

– Вы настоящая героиня, Зельма Петровна, – сказала Горже, прижимаясь к ней и троекратно расцеловывая. – Как вы только терпите?

– Что поделать, дорогая моя, – ответила профессор с нежностью. – Мы с вами сами зарабатываем себе на жизнь. Ее папенька столько платит за уроки, что можно уши ватой прикрыть…

С этими словами профессор действительно вынула ватные пробки из ушей. Горже посмеялась и погрозила пальчиком милой хитрости.

– Как твои успехи? – Зельма Петровна взяла ее руки в свои. – Ты у меня на стене среди лучших, – она кивнула в сторону множества фотографий. – Не дают бенефис?

– Не дают, – с улыбкой ответила Горже. – Но я не сдаюсь.

– Не сдавайся, милая, никогда не сдавайся… У тебя есть талант, и тебе надо его развить… Будешь петь лучше этих раздутых Кавальери и Отеро… В театре надо только удачу поймать, а дальше взлетишь выше облаков… Я в тебя очень верю…

– Благодарю вас, профессор, – отвечала Горже искренне. С давно забытым чувством.

– Нашла ли ты, кого я просила?

Порадовать дорогую Зельму Петровну было нечем: Горже расспрашивала всех, кого только могла. Никто не слышал о мадемуазель Вельцевой.

– Только представьте, но про нее буквально ничего не известно. Даже не представляют, что такая певица существует в столице, – сказала она. – Как будто призрак, а не живая дама.

Профессор печально вздохнула.

– Такая странность… Зачем ей скрывать такой голос?

– Быть может, приезжая? Уехала домой куда-нибудь… в Бобруйск…

– Ну ничего, не иголка, найдется, – улыбнулась Зельма Петровна, трогая ее за подбородок. – А ты зачем прилетела, птичка моя певчая? А ну, признавайся…

Хитрить перед любимым учителем Горже не стала. Она честно призналась, что хочет использовать шанс, какой бывает раз в жизни. Если его упустить, надо бежать из театра и выходить замуж за приказчика. Зельма Петровна прекрасно поняла движение души любимой ученицы. В юности сама билась за любую возможность. И не сдавалась. Что еще остается певице без связей и влиятельного покровителя?..

Она обещала сделать все возможное, что от нее ждала Горже, и даже отказалась брать деньги. С бедного таланта брать нельзя. Пусть папаша Фальк платит двойную цену. Для того и нужны бездарные ученицы.

5

Аполлон Григорьевич прохаживался по актерскому коридору с видом тигра-людоеда. Попадись ему в лапы хорошенькая певичка или актриска – ам! – и съест без остатка. Великий криминалист привык относиться к театру как своему сералю, где его криминалистическое величество встречают с любовью и лаской. Выражение: «А поехали к актрисам, друг мой!» – было, пожалуй, тем немногим, что связывало Ванзарова с театром. До тех пор, пока не попал в «Аквариум». Про актрисок Лебедева он знал только понаслышке.

Он вернулся со сцены, где тщательно проверил подъемник. Новых барышень на нем не появилось. Что уже было неплохим знаком. Сигарила Лебедева была выброшена на улице, но шлейф ее тянулся. Не замечая подобных мелочей, криминалист уже спрашивал, не пора ли кого-нибудь вскрыть. А то почти полдень, и ни одного нового трупа.

– Боюсь, что мы совершили ошибку, – сказал Ванзаров, уклоняясь от дуэли остроумия.

– Не мы, а вы! – торжественно поправили его. – В чем ошибка?

– Не того ловим…

Лебедев был не тем человеком, который, чувствуя превосходство, благородно откажется от него.

– Это как же понимать, друг мой? – неблагородно воспользовался он. – Неужели непобедимая логика дала осечку? Или ее родная сестра, маевтика, обмишулилась? Или, боюсь даже сказать, психологика сплоховала? Кого из них винить будем?

Никого из близкого круга отдавать на растерзание Ванзаров не собирался.

– Они-то как раз указывали в одну сторону. А я упорно шел в другую… Пока не осознал ошибку.

– В чем же была ошибка? – уже без издевки спросил Лебедев. Он видел, что другу не до веселья.

– Мы искали мужчину, который убил двух барышень…

– А надо было?

– Женщину, – ответил Ванзаров, прямо глянув в лицо Аполлону Григорьевичу. Чуть снизу вверх.

Лебедев только хотел спросить, кого же следует подозревать в такой кровожадности, как на его друга налетело что-то белое, визжащее, которое принялось лупить кулачками, сыпля вперемешку французские и испанские ругательства. Лебедев опешил и только наблюдал, как Ванзаров сносит удары. Он сносил их, как скала терпит шлепки волны. Подставляя грудь.

Фурия выдохлась и тяжело дышала. Прическа ее пострадала куда больше грудной клетки Ванзарова, шляпка съехала на затылок и держалась на заколке. В гневе Отеро была довольно привлекательна. Как бывает интересен разъяренный бык.

– Как вы могли… Азардов! – наконец проговорила она. – Как вы могли?!

– В чем провинился перед вами, мадам? – сказал Ванзаров, являя чудеса выдержки. Во всяком случае, Лебедев давно такого не видел. Хотя сам предусмотрительно сдвинулся к стенке.

Отеро сжала кулачки.

– Вы обещали… Дали слово, что бенефис состоится!

– Он состоится, мадам…

– Чтобы я одна вышла на сцену? Чтобы победа досталась без борьбы? Мне не нужна такая победа! Мне нужен бой!

– Вы получите достойную соперницу…

Со страстью, достойной лучшего применения, ему хотели влепить пощечину. Но Отеро совсем забыла, с кем имеет дело. Ванзаров уклонился, ладошка пролетела перед его усами. Да и только. Зато божественная, вложившись в удар, потеряла равновесие. Ее бережно поймали и поставили на место.

– Какую соперницу, Азардов? – проговорила она в печали. Как часто бывает после пика эмоций, наступила апатия. – Я приехала на свою репетицию, и что же узнаю? Итальянка похищена какими-то бандитами в масках. И это посреди столицы вашей империи?! Стреляют, размахивают шашками, убили двух полицейских и застрелили трех лошадей! Где это видано?! У нас, в Испании, такое невозможно. А вы, где были вы, когда ее крали?

– Вел приятную беседу с этим господином, – ответил Ванзаров, указывая на Лебедева.

Того не удостоили и взглядом.

– Вели приятную беседу? Вы знаете, что я могу вас выгнать вон из полиции вот так… – Отеро щелкнула пальцами. – Хотите?!

– Вы можете поступать, как сочтете нужным, – последовал ответ. – Я повторяю обещание: бенефис состоится. У вас будет соперница, которую сможете победить. Или проиграть ей с честью…

Спокойствие и ровный голос иногда творят с женщинами чудеса. Что доподлинно известно дрессировщикам диких зверей. «Спокойствие и кнут возьми с собой, когда будешь иметь дело с женщиной», – говорило выражение лица Ванзарова. И сила подействовала. Отеро отошла на шаг, будто намеревалась с разбегу ударить его головой в живот, но вместо этого прыгнула ему на шею и влепила поцелуй в самые усы. Так стремительно, что Ванзаров не успел даже «пардон» сказать. Зато Лебедев издал один из мерзких смешков, на какие был большой мастер. За что немедленно поплатился.

Отеро бросила в него огненный взгляд.

– Это что за русский медведь? Ваш камердинер?

С такой наглостью Аполлон Григорьевич давно не имел дела. Обычно ведь только он позволял себе подобные выходки. А тут… От гнева он чуть не задохнулся. Если бы Отеро была мужчиной, последствия могли быть самыми плачевными. Но ей повезло, она родилась женщиной. Дернув плечом, Отеро удалилась, гордо изогнув спину.

– Это кто такая… – тут Лебедев позволил себе такое непечатное выражение, по сравнении с которым слово «сука» было бы похвалой.

– Разве не знаете? – спросил Ванзаров. – Божественная Отеро собственной персоной.

– Да знаю прекрасно, кто она. Ишь, королева брильянтов… – И Аполлон Григорьевич опять ввернул выражение, от которого покраснел бы городовой.

– Как вы ее назвали? – переспросил Ванзаров. Во времена его юности некая «королева брильянтов» оставила в его душе свой след. Довольно глубокий. Ну да что вспоминать…

Лебедев отмахнулся.

– Вы что, газет не читаете? Так ее репортеры прозвали… Выходит на сцену вся в каменьях… – И в третий раз он изрек мощный эпитет из великого и могучего русского языка.

Газеты Ванзаров читал. Только никогда не заглядывал в театральную хронику.

– Полезный урок, Аполлон Григорьевич, – сказал он.