Ирина Петровна закрыла лицо ладонями и застонала.
– Больше не могу… У меня нет сил…
Ольга Петровна обняла ее за плечо, прижала к себе и стала что-то шептать на ухо. Ирина покорно затихла. Села прямо и ровно, глядя в черноту кофейной чашки. Сестра погладила ее по руке и подняла рюмку с ликером.
– Что бы ни было, как бы ни сложилась наша судьба, давайте сейчас не думать о плохом. Завтра Рождество. Хочу поднять тост за милосердие и сострадание.
Баронесса улыбнулась, потянулась за рюмкой, но неловко задела локтем кофейную чашку. Об пол чашка шлепнулась так, будто лопнула граната, обдав скатерть и юбки черной жижей. Пока Подковкин убирал последствия неловкости, у стола возникла большая неразбериха. Баронесса извинялась, как могла, и предлагала свои услуги, чтобы стереть с юбки Ирины Петровны кофейное пятно. От ее услуг отказались. Вскоре порядок был восстановлен. Осколки и кофе убраны. Ольга Петровна снова подняла рюмку.
– За милосердие к обездоленным, – сказала она.
– И за чудеса, которые случаются под Рождество, – добавила фон Шталь. Свою рюмку она держала крепко.
Дамы выпили до дна. Праздничное настроение посетило только баронессу. Она с удовольствием съела другое пирожное.
– Неужели ваша матушка сумела сохранить тайну вашего рождения от законного мужа? – спросила Ольга Петровна.
Лёжа на кровати, я позвонил двум женщинам, с которыми встречался, сообщил им, что уезжаю в Уль-Кому. Бищайя, журналистка, сказала: «Здорово, обязательно зайди в галерею Брунаи. Там сейчас выставка Кунеллиса. Купи мне открытку». Сариска, историк, выказала большее удивление и огорчение тем, что меня не будет сам не знаю как долго.
Наследница рода Немировских пожала плечами, на которые вдруг свалилось огромное наследство.
— Ты читала «Между городом и городом»? — спросил я.
– Это самое удивительное, что случилось в моей жизни.
– Почему же раньше не искали своих… братьев?
— Когда была студенткой, конечно. У меня была поддельная обложка «Богатство народов». — В 1960-х и 70-х некоторые запрещённые книги можно было купить в суперобложках книг разрешённых. — А что?
– Зачем мне было их искать? Вышла замуж, получила титул. К чему мне какие-то купцы в родственниках? По правде сказать, я не думала заявлять о своих правах. Пока мои сводные братья были живы, разумеется. Я бы ничего не знала и не вспоминала об этом завещании, если бы не наша встреча, Ольга Петровна.
— Как она тебе?
– Почему же сразу не открылись, кто вы?
— В то время я думала, что она восхитительна. И что я несказанно храбрая, раз её читаю. Впоследствии — что она смехотворна. Ты что, переживаешь наконец юность, Тьядор?
– Признаться, фамилию моего настоящего отца я подзабыла. Спасибо медиуму и духам, напомнили…
— Может быть. Никто меня не понимает. Я не просил меня рожать.
Ольга Петровна будто собиралась спросить нечто важное, но никак не могла решиться, как вдруг Марина Петровна издала хрипящий звук, откинула голову на спинку стула и медленно, как желе, сползла на пол и упала на бок, неудобно согнув руки. Глаза ее неподвижно уставились на край скатерти. Дамы сидели не шелохнувшись.
Особых воспоминаний о книге у неё не было.
– Богдасевич, ваш выход, – приказал Пушкин, толкнув в бок.
— Ушам своим не верю, — сказала Корви, когда я позвонил ей, чтобы обо всём рассказать. Она повторяла это снова и снова.
Доктор подавился чаем, который мирно попивал в холле ресторана, отдал блюдце с чашкой подвернувшемуся официанту и побежал догонять чиновника сыска, который, обогнав его, поднимал обмякшее тело.
— Понимаю. То же самое и я говорил Гадлему.
6
— Они выводят меня из игры?
Винить было некого. Только самого себя. Что было особенно неприятно. Который уже раз Сандалов проклял собственную слабость. Ведь знал, наперед знал, что надо остаться дома, нюхом чуял. Предлог самый благовидный: неприлично простуженному портье пугать гостей красным носом и прочими соплями. Сидел бы сейчас в тепле и уюте, попивал чаек с домашней настойкой и горя не знал. А что вместо этого?!
— Не думаю, что это «они». Но, к сожалению, да, вы не сможете со мной поехать.
— Так, значит? Меня просто выбросили?
— Мне очень жаль.
С раннего утра Сандалов трудился, как последний кухонный мальчишка. Сначала от него потребовали устроить разгром и беспорядок в номере четвертом, который к тому времени отмыли и прибрали. Мало того, потребовали не вмешиваться ни во что, что будет происходить, включая появление в гостинице проклятого мага Кульбаха, который заявился как ни в чем не бывало и потребовал ключ от своего номера и четвертого. Как видно, сыскную полицию эта странная личность уже не интересовала. После чего заявилась баронесса, вся в черном. Сандалов сжался, но его взглядом не удостоили. Вскоре вернулся господин Пушкин в сопровождении трех дам, тоже, как на подбор, в черном. После чего прибежал половой, сообщив радостную новость о душах, которые навсегда поселились в номере. В довершение из ресторана выбежал Пушкин, неся на руках даму без чувств, а за ним следовал какой-то господин с саквояжем, по виду участковый доктор, и пара все тех же черных дам. Нервы Сандалова и так были на пределе. А тут ему на ходу бросили приказ отпереть проклятый номер. Портье, конечно, исполнил, но клял себя за глупость последними словами.
— Сукин сын этот Гадлем!.. Вопрос в том, — сказала она через минуту, в течение которой мы ничего не говорили, только слушали молчание и дыхание друг друга, словно влюблённые подростки, — кто раздобыл эту запись. Нет, вопрос в том, как они её нашли. С чего? Сколько там чёртовых часов записи, сколько камер? С каких пор у них появилось время продираться через всё это дерьмо? Почему именно на этот раз?
— Мне не надо уезжать немедленно. Я вот как раз думаю… Ориентировку я получу послезавтра…
Отперев номер, Сандалов распахнул дверь и немедленно получил новый приказ: никого из обслуги близко не подпускать. Что было проще простого: полового с коридорным сюда калачом не заманишь. Сандалову ужасно хотелось остаться в коридоре и хоть чуть-чуть подслушать, что тут будет происходить. Но городовой, который появился у лестницы, так строго поглядывал, что ничего не осталось, как удалиться с гордым видом.
— Ну и?
Одернув сюртук, Сандалов проследовал в холл и прошел к потайной лестнице, чтобы немного постоять за дверью. Но и там его встретил городовой. Портье кивнул ему, как доброму знакомому, и отправился за конторку улыбаться гостям. Чтобы никто не догадался, какая боль и обида терзают его в общем беззлобную душу.
— В общем…
Между тем Богдасевич выгнал посторонних из спальни, обещав, что сделает все возможное. В гостиной меловой пентакль распластался по полу. Сестры держались от него подальше. Подхватив от стены кресла, Пушкин предложил их дамам.
— Что?
– Что с Маришей? – спросила Ольга Петровна.
— Простите, я сейчас думал обо всём этом. Об этой записи, что свалилась нам как снег на голову. Хотите, предпримем последнее маленькое расследование? Потребуются пара телефонных звонков и визит-другой. В частности, мне надо разобраться кое с чем, прежде чем будет готова моя виза и всё такое… Я думал об этом фургоне, шныряющем в чужие края. Смотрите, можно попасть в переплёт.
– В надежных руках доктора, – ответил Пушкин. – Скоро придет в чувство.
– Позволите нам дождаться ее?
Последнее я сказал в шутку, как будто это было чем-то соблазнительным.
– Не думаю, что портье сдаст сегодня этот номер.
— Вы, конечно, теперь не в деле, так что действовать придётся несанкционированно.
Ольга Петровна что-то шепнула сестре, они сели. Пушкин подошел к окну и выглянул на Никольскую, как это делает человек, которому решительно нечем занять себя.
Это было не так. Она вне опасности — я мог загладить всё, что бы она ни сделала. В переплёт мог попасть только я сам, но никак не она.
– Не возражаете, если подожду Марину Петровну вместе с вами?
— Чёрт, тогда я согласна, — сказала она. — Если те, кто выдаёт санкции, готовы тебя удушить, то только и остаётся, что действовать несанкционированно!
Возражений не последовало. Отвернувшись от окна, Пушкин обошел пентакль, встал в его вершине и стал разглядывать нарисованные знаки.
– По словам медиума, души ваших мужей заключены здесь, – сказал он. – Надо для них что-нибудь сделать.
Ирина тревожно сжала руку Ольги, старшая сестра привычно успокоила ее.
– Что же мы можем теперь? – спросила она.
Глава 11
– Например, узнать виновника их смерти. Раз они сами не успели его указать.
— Да? — Микаэл Хурущ пристальнее вгляделся в меня из-за двери своего обшарпанного офиса. — Инспектор, это вы? Что… Я вас слушаю?
– Это выше человеческих сил.
— Господин Хурущ. Небольшое дельце.
Пушкин перешел к ближнему лучу.
— Пожалуйста, впустите нас, сэр, — сказала Корви.
– Зато по силам формуле сыска, – сказал он.
Он открыл дверь шире, чтобы увидеть и её, вздохнул и дал нам войти.
– Каким же образом?
— Чем я могу вам помочь? — Он сжимал и разжимал руки.
– Если вы, Ольга Петровна, и вы, Ирина Петровна, готовы выслушать, сможете убедиться, как это просто.
— Как управляетесь без своего фургона? — спросила Корви.
– Мы готовы, – ответила Ирина Петровна, глядя на закрытую дверь спальни.
— Это как шило в заднице, но мне помогает один друг.
– Тогда не будем тратить время попусту, – сказал Пушкин, перешагивая к следующему лучу, ближнему к сестрам. – Около двух месяцев назад Григорий Филиппович находит послание от своего отца, Филиппа Парфеновича. Оказывается, над семьей нависло проклятие: он убил цыганку, которую любил преступной любовью, был проклят ее матерью, а расплачиваться за грехи отца предстоит сыновьям. Послание произвело глубокое впечатление на Григория Филипповича. И на Виктора Филипповича тоже. Не без повода: братья стали видеть привидение в окнах, вероятно, душу умершей цыганки. Но вот Петр Филиппович никаких привидений не видел. Потому что не верил в них.
— Мило с его стороны.
Ирина Петровна издала тяжкий вздох. Пушкин готов был сходить за водой для нее, но она отказалась.
— Правда же? — воскликнул Хурущ.
— Когда вы получили визу ЛКВ для своего фургона, мистер Хурущ? — спросил я.
– Срок исполнения пророчества приближался. Григорий Филиппович искал возможность снять проклятие, для чего изучал книги по магии. И даже вырвал рисунок вот этого пентакля. – Пушкин поводил носком ботинка по меловой линии. – Вы же, Ольга Петровна, видя мучения мужа, стали искать медиума, который проведет ритуал снятия проклятия. Вам обещал помощь фокусник Коччини, который был знаком с герром Кульбахом.
— Я, что, что? — заволновался он. — Я не получал, у меня нет…
— Интересно, зачем вы так увиливаете, — сказал я. Его ответ подтверждал наше предположение. — Вы не настолько глупы, чтобы огульно это отрицать, потому что, эй, переезды зафиксированы на записи. Но тогда о чём мы спрашиваем? И почему бы вам просто не ответить? Что такого в этом вопросе?
– Коччини обманул, – сказала она.
— Не могли бы мы увидеть ваш пропуск, господин Хурущ?
Он несколько секунд смотрел на Корви.
— Его здесь нет. Он у меня дома. Или…
– Не сомневаюсь. Настало девятнадцатое декабря. Григорий Немировский снял номер, в котором двадцать лет назад его отец убил цыганку, и собирался самостоятельно провести ритуал. И сохранил это в тайне от всех. Почти от всех. Но в дневнике отметил: «Свид. с А.К». Помните, Ольга Петровна?
— Так увидим мы его или нет? — спросил я. — Вы лжёте. Это был последний ваш маленький шанс, любезно предоставленный нами, а вы, надо же, смахнули его со стола. Нет у вас вашего пропуска. Это виза ЛКВ, любого квалифицированного водителя, для многократного въезда в Уль-Кому и выезда из неё. Верно? И её у вас нет, потому что она была украдена. Украдена, когда угнали ваш фургон. Она, собственно, была в фургоне, когда его угнали, вместе с вашей старинной уличной картой.
– Разумеется, – сухо ответила она. – Я говорила вам, что не знаю никого из его знакомых с такими инициалами. Из знакомых мужчин.
— Послушайте, — сказал он, — я уже говорил вам, меня там не было и у меня нет уличной карты, у меня GPS на телефоне. Я ничего не знаю…
– Ваш муж собирался встретиться не с мужчиной, а с женщиной, – ответил Пушкин.
— Неправда, но правда, что ваше алиби подтверждается. Поймите, никто здесь не думает, что вы совершили это убийство или хотя бы выбросили труп. Это не то, из-за чего мы расстроены.
Ольга Петровна прикрыла уши кончиками пальцев.
— Нас беспокоит то, — сказала Корви, — что вы никогда не говорили нам о пропуске. Вопрос в том, кто его взял и что вы за это получили.
– Не желаю знать грязные подробности. О покойном или хорошо, или ничего.
Краска схлынула у него с лица.
– Григорий Немировский собирался встречаться не с живой женщиной, – продолжил Пушкин. – Он хотел вызвать дух убитой цыганки. Ее звали Аурик. «А.К» – не инициалы, а сокращение имени. Григорий Филиппович использовал первую и последнюю буквы ее имени. Недаром точку поставил только между буквами «А» и «К».
— О боже, — сказал он. Рот у него несколько раз дёрнулся, и он тяжело опустился на стул. — Господи, погодите. Я ничего ни с чем не делал. Ничего не получал…
– Вот в чем дело, – проговорила Ирина Петровна, будто нашла разгадку давнего спора с сестрой. – Дух цыганки… И пошел на встречу один.
Запись камеры видеонаблюдения я просмотрел неоднократно. В проезде фургона по охраняемому официальному маршруту через Связующий зал не было никаких заминок. Не помышляя о бреши, ускользании по заштрихованной улице или замене номеров, чтобы соответствовать какому-нибудь поддельному разрешению, водитель должен был показать пограничникам документы, которые не вызвали бы у них ни малейшего сомнения. Только один конкретный вид пропуска мог обеспечить столь быстрый и ничем не осложнённый путь.
– Григорий Филиппович не справился бы один. Ему нужен был черный петух, чаша, черные свечи и нож. Мелкие предметы без труда взял у себя в ломбарде. Но просить вас, Ольга Петровна, или приказчика Каткова купить петуха не захотел. Еще надо было переставить вот этот тяжелый стол, – Пушкин указал на стол, прислоненный к стене. – Помочь мог только один человек, Петр Филиппович. И он помог.
— Оказание услуги? — спросил я. — Предложение, от которого вы не могли отказаться? Шантаж? Оставили документы в бардачке. Им же лучше, если вы ничего не знаете.
– Не может быть! – сказала Ольга Петровна.
— Иначе почему бы вы не говорили нам, что потеряли свои документы? — сказала Корви.
– Петр Филиппович принес петуха в корзинке, а стол переставил, чтобы не звать полового. Второй раз переставлял стол перед своим последним ужином. Несмотря на тяжелый характер, Петр Филиппович искренне любил брата и хотел ему помочь. Он ждал, что утром младший брат в ресторане отметит освобождение от проклятия. Виктор Филиппович тоже на это надеялся. И даже снял номер двенадцатый, здесь, в конце коридора. Снял как раз девятнадцатого декабря. Знали об этом, Ирина Петровна?
— Один-единственный шанс, — сказал я. — Итак. Каков ответ?
Она не ответила, только низко опустила голову.
— О боже, послушайте. — Хурущ тоскливо огляделся по сторонам. — Пожалуйста, выслушайте меня. Я знаю, мне надо было забрать бумаги из фургона. Обычно я так и делаю, клянусь вам, клянусь. Должно быть, забыл на этот раз, а тут фургон как раз и угнали.
– Все было готово, – сказал Пушкин. – На полу нарисован магический пентакль, черные свечи расставлены, петух в корзинке, нож и чаша для крови готовы. Григорий Филиппович снимает одежду, оставаясь в сорочке и кальсонах, неумело режет петуху горло, несчастная птица вырывается, пачкая кровью пол. Наконец Григорию Филипповичу удается поймать петуха и набрать в чашу искупительную кровь. Он произносит слова заклинания. Откликаясь на них, является белое привидение.
— Поэтому вы ничего не говорили нам о краже? — спросил я. — Вы не сообщали нам об угоне фургона, потому что знали, что в конце концов придётся сказать и о бумагах, а поэтому вы просто надеялись, что вся ситуация сама собой рассосётся.
У Ирины Петровны вырвался испуганный звук, она прикрыла ладонью рот. Пушкин согласно кивнул.
— О боже.
– Григорий Филиппович испугался куда сильнее. Хуже другое: его больное сердце отозвалось страшной болью. А лекарства у него не было. И тут случилось чудо: привидение протянуло спасительный флакончик. Боль была так сильна, что Григорий Немировский выпил залпом. Только не раствор нитроглицерина, а смертельный для него дигиталис. После чего прожил считаные минуты. Дальше должен был случиться второй акт трагедии семейного рока. Но в дверь постучали и заглянули. Григорий Филиппович на всякий случай не запер дверь в номер. Привидению пришлось бежать, сунув пустой пузырек куда придется – в складки портьеры. На следующую ночь привидение вернулось, чтобы забрать улику, но наткнулось на дежурившего чиновника сыска.
– Разве привидение может принести дигиталис? – спросила Ольга Петровна.
Автомобили, прибывшие из Уль-Комы, как правило, легко определить по их правам проезда, по их номерным знакам, стикерам на окнах и современному дизайну — так же, как бещельские автомобили в Уль-Коме сразу бросаются в глаза своими пропусками и устаревшими, для наших соседей, линиями обводки. Автомобильные пропуска, в частности, многократные визы ЛКВ, не являются ни дешёвыми, ни достающимися без усилий, а будучи выданы, ограждаются различными условиями и правилами. Одним из них является то, что виза для конкретного транспортного средства никогда не остаётся без присмотра в этом самом транспортном средстве. Нет смысла делать контрабанду легче, чем она есть. Однако нередко случается такой недосмотр или преступление, когда визу оставляют в бардачке или под сиденьем. Хурущ знал, что ему грозит как минимум крупный штраф и бессрочное лишение любого права на проезд в Уль-Кому.
– Формула сыска утверждает, что такое невозможно, – ответил Пушкин. – Наступает черед Виктора Филипповича. Он, как и брат, видит семейного призрака и, что хуже, получает от Григория весточку. С того света. После чего не может думать ни о чем, кроме спасения от проклятия. Верно, Ирина Петровна?
— Кому вы дали свой фургон, Микаэл?
– Это ужасно, – еле слышно ответила она. – Такие мучения.
— Богом клянусь, инспектор, никому. Я не знаю, кто его угнал. Серьёзно, не знаю.
– Виктор Филиппович поступает куда глупее брата: он решает снять все тот же номер, провести в нем ночь, чтобы снять проклятие, и берет с собой револьвер. Наверняка, чтобы пристрелить призрака. Закончилось тем, что он пустил себе пулю в лоб. Как нас хотели убедить. Только Виктор Филиппович не мог застрелиться сам. Без помощи призрака.
— Хотите сказать, это полное совпадение? Что кто-то, кому надо было забрать тело из Уль-Комы, просто случайно угнал фургон, в котором всё ещё лежали пропускные документы, дожидаясь, когда попадут ему в руки? Как удобно.
Закрыв лицо, Ирина Петровна прижалась к груди сестры. Ольга Петровна обняла ее и принялась гладить по затылку.
— Жизнью клянусь, инспектор, я не знаю. Может, тот, кто угнал фургон, нашёл документы и продал их кому-то ещё…
– Господин Пушкин, это больше похоже на пытку, – сказала она почти шепотом. – Вам доставляет радость мучить несчастных вдов?
— Они нашли кого-то, кто нуждался в междугородном транспорте, в ту же ночь, как его угнали? Это самые удачливые угонщики всех времён.
– Мы почти прошли по главным элементам формулы, – ответил Пушкин. – Остался Петр Филиппович.
Хурущ обмяк.
– Пе-Пе здесь ни при чем. Он не верил в проклятие.
— Пожалуйста, — сказал он. — Пройдитесь по моим банковским счетам. Проверьте мой бумажник. Никто мне ни хрена не платил. С тех пор как фургон угнали, я ничего не могу провернуть, никакого бизнеса вообще. Не знаю, что и делать…
– Вы правы, Петр Немировский захотел доказать, что призрака нет. И повторил ошибку братьев: снял этот номер. Чтобы отужинать. Но подавился куриной ножкой. Не сам, ему помог призрак. Для чего ударил по затылку неоткрытой бутылкой шампанского.
— Я сейчас расплачусь, — сказала Корви.
– Прекратите, это становится невыносимо, как дурная комедия.
Он посмотрел на неё с затравленным выражением.
– Формула исчерпана, – сказал Пушкин. – Виновник трех смертей определен.
— Жизнью клянусь, — сказал он.
Ольга Петровна нежно отстранила от себя сестру, только держала за руку.
— Мы просмотрели ваше досье, Микаэл, — сказал я. — Я не имею в виду ваше полицейское досье — его мы проверяли в прошлый раз. Я имею в виду ваше досье у пограничников Бещеля. Через несколько месяцев после того, как впервые получили пропуск, вы подверглись случайной проверке. Несколько лет назад. Мы видели отметку «Первое предупреждение» по ряду факторов, но самым крупным нарушением пока что было то, что вы оставили документы в машине. В то время у вас был легковой автомобиль, не так ли? Вы оставили документы в бардачке. Как вам удалось в тот раз выкрутиться? Удивляюсь, что ваш пропуск не отменили там и тогда.
– Кто же этот виновник? – спросила она.
— Первое правонарушение, — сказал он. — Я их умолял. Один из парней, которые нашли пропуск, сказал, что поговорит со своим приятелем, чтобы отмену заменили на официальное предупреждение.
– Призрак этого номера, – последовал ответ.
— Вы давали ему взятку?
– И такой очевидный вывод – результат вашего розыска, господин Пушкин?
— Конечно. Сколько-то. Не помню, сколько именно.
Из спальни выглянул доктор, поманил к себе. Пушкин подошел, выслушал, что-то тихо ответил, вернулся к меловому пентаклю и встал у луча.
— Почему не помните? Я хочу сказать, в первый раз вы вот так его и получили, верно? Что же тогда беспокоиться?
– Формула сыска указывает на призрака, который побывал в этом номере четыре раза. Но призраки не умеют убивать. Убивают люди. Не так ли, Ольга Петровна?
Долгое молчание. Вообще-то автомобильные пропуска ЛКВ ориентированы на предприятия, в которых занято несколько больше работников, чем в худосочном бизнесе Хуруща, но и мелкие торговцы частенько подкрепляют свои запросы несколькими долларами — бещмарки вряд ли приведут в действие бещельских посредников или оформляющих бумаги клерков в уль-комском посольстве.
Она резко встала, не отпуская руку сестры.
— Иногда, — сказал он безнадёжно, — мне бывает нужна помощь при погрузке. Мой племянник сдал на права, пара приятелей, они могли ездить, помогали мне управиться. Точно трудно сказать.
– Что это значит, господин Пушкин? Прошу объяснить ваш намек.
— Инспектор?
– Не умею намекать, – ответил он. – Говорю напрямик. Вы прекрасно знаете, кто этот призрак.
Корви обращалась ко мне не в первый раз, осознал я.
– Какая чушь!
— Инспектор?
– Бесполезно спорить с фактами.
Она глянула на Хуруща — мол, что мы делаем?
– Какими фактами?!
— Прошу прощения, — сказал я ей. — Просто задумался.
– Делаю вам первое и последнее предложение: пишите признательные показания, а я устрою так, что наследство останется в вашей семье.
Я жестом пригласил её отойти в угол помещения, ткнув пальцем в Хуруща и велев ему тем самым оставаться на месте.
– Да вы бредите?! Какие показания?! О чем?! Какое наследство?! Мы нищие! Все теперь принадлежит этой мерзавке баронессе! – Ольга Петровна не замечала, что кричит.
— Я собираюсь его привлечь, — тихо сказал я, — но что-то… Посмотрите на него. Пытаюсь кое в чём разобраться. Слушайте, мне надо, чтобы вы кое за чем сгоняли. Как можно быстрее, потому что завтра мне придётся поехать по этой чёртовой ориентировке, поэтому, думаю, ночь сегодня будет долгая. Не против? Мне нужен список всех фургонов, угнанных в ту ночь в Бещеле, и я хочу знать, что происходило в каждом конкретном случае.
Пушкину пришлось сделать знак, чтобы она уменьшила пыл.
— Всех?..
– Баронесса, может быть, мерзавка, но наследство не получит, – сказал он.
— Не паникуйте. Это всего транспорта будет много, но вынесите за скобки всё, кроме фургонов примерно этого размера, и это только за одну ночь. Раздобудьте мне всё, что можно, по каждому из них. Включая все связанные с ними документы, хорошо? Как можно быстрее.
– Завещание Немировского можно опротестовать?
— Что вы собираетесь делать?
– Нет необходимости. В семье есть законный наследник. Это достоверный факт. Готов назвать вам наследника.
— Посмотрю, удастся ли мне добиться от этого слизняка правды.
Ольга Петровна не могла произнести ни слова. Ирина Петровна легонько дернула ее руку, она не ответила.
– Что вы хотите? – только глухо спросила она.
– Предложение сделано, – ответил Пушкин. – Жду ваше согласие.
Корви, применив лесть, дар убеждения и компьютерную грамотность, раздобыла информацию в течение нескольких часов. Только вуду позволяет проделать это так быстро, ускоряя официальные каналы.
Она молчала. Взгляд ее блуждал среди магических знаков пентакля.
Первую пару часов, пока она этим занималась, я сидел с Хурущем в камере и спрашивал его на разные лады, в нескольких формулировках: «Кто взял ваш фургон?» и «Кто взял ваш пропуск?». Он скулил и требовал адвоката, которого я пообещал ему в ближайшее время. Дважды он пытался разозлиться, но в основном просто повторял, что ничего не знает и что не сообщил об угоне фургона и краже документов, потому что боялся неприятностей, которые это ему принесёт. «Тем более что меня уже об этом предупреждали, понимаете?»
Скрипнула дверь. Тяжело опираясь на руку Богдасевича, вошла Марина Петровна. Она еле стояла на ногах, наваливаясь на плечо доктора, каждый шаг давался с трудом.
– Медицина творит настоящие чудеса, – сказал Пушкин.
По окончании рабочего дня мы с Корви засели у меня в кабинете, чтобы разобраться со списком. Ночь, как я снова её предупредил, будет долгой.
7
— За что задержан Хурущ?
Сеня Подковкин наблюдал издалека. Как пристало официанту. То, что происходило за столом, вызывало у него чувство изумления и почтения одновременно. Ничего подобного до сих пор он не видывал. А в «Славянском базаре» было на что посмотреть. Он так увлекся невероятным зрелищем, что не сразу заметил стоящего рядом с ним. Сеня опомнился и встрепенулся. Ему дали знак, чтобы не вздумал изображать услужливость.
— На данном этапе — за неправильное хранение пропусков и недонесение о преступлении. В зависимости от того, что мы сегодня найдём, я мог бы добавить заговор с целью убийства, но у меня такое чувство…
– Сколько?
— Не думаете ли вы, что он в чём-то замешан?
Вопрос был столь прост, а интерес господина столь понятен, что Сеня не стал переигрывать.
— Едва ли он криминальный гений, верно?
– Шестая уже как пошла, – ответил он.
— Я, босс, не говорю, что он что-то планировал. Или хотя бы что-то знал. Конкретное. Но не думаете ли вы, что он знал, кто взял его фургон? Или что с ним собираются что-то сделать?
– Полграфинчика?
Я помотал головой.
– Так поболее уже…
— Вы его не видели. — Я вытащил из кармана кассету с его допросом. — Послушайте, если время будет.
– Крепкая барышня.
Она уселась за мой компьютер, заполняя различные электронные таблицы имеющейся у неё информацией. Преобразовала мои невнятные, смутные идеи в диаграммы и графики. «Это называется добычей данных». Последние слова она произнесла по-английски.
– Исключительно крепкая-с. Явление редкой красоты.
— Кто из нас стукач? — спросил я.
На языке официанта это означало высшую степень почтительности, какую официант способен выказать даме. В этот дремучий и неполиткорректный век. Между тем дама на глазах мужчин, сидящих в зале, отмахнула седьмую. Причем без закуски.
Она не ответила. Только щёлкала по клавишам, пила густой кофе, «сваренный чертовски правильно», да вполголоса честила моё программное обеспечение.
– Да уж, – только и сказал Пушкин, невольно сравнив, насколько без остановки пьющая женщина производит более сильное впечатление, чем пьющий чиновник сыска Кирьяков.
— Вот, значит, что мы имеем.
– Именно так-с, – поддержал его Сеня.
Было уже больше двух. Я смотрел из окна кабинета на бещельскую ночь. Корви разгладила бумаги, которые распечатала. За окном слышались слабые крики и затихающее бормотание позднего трафика. Я поёрзал в кресле — содовая с кофеином настойчиво просились наружу.
Глубокий и взаимно интересный разговор следовало прервать. Пушкин попросил Сеню принести хоть какой-то закуски, подошел к столу и сел напротив. Агата была трезва изумительно. И случайного намека на хмельной угар нельзя было заметить. Налив из полупустого графинчика ей и себе, он поднял рюмку.
— Общее количество фургонов, угнанных в ту ночь, тринадцать. — Она вела по строчкам пальцем. — Три из них впоследствии оказались сожжёнными или подвергнутыми той или иной форме вандализма.
– За вас. За ваше мужество, – сказал он и сразу выпил.
— Беспечные ездоки?
По-мужски открыв рот, Агата вылила рюмку, как это делают не воспитанные барышни, а отребье Сухаревки. Сеня как раз подбежал с подносом и заставил стол тарелками от всего своего уважения. Пушкин подцепил соленый груздь и с хрустом принялся жевать. Агата к закускам не прикоснулась.
— Беспечные, да. Стало быть, десять.
– Ругайте меня, браните меня, заслужил, – сказал он.
— Как скоро заявили об их угоне?
– Пушкин, – проговорила она с такой тоской, что у него сжалось сердце, и он чуть было не поцеловал ей руку. – Пушкин… Это было восхитительно! Да, восхитительно! Ничего подобного не испытывала! Я рисковала своей жизнью! Без всякой денежной выгоды! Просто так, ради… Ради чего же? Не ради вас же… Ах да, я же слово дала: найти вам убийцу. Нашла же?
— Все, кроме трёх, считая нашего обаяшку в камере, сообщили об угоне к исходу следующего дня.
– Нашли, – согласился он, отставляя подальше коварный графинчик.
— Хорошо. Теперь где тот лист, где значится… Сколько из этих фургонов имеют пропуск в Уль-Кому?
– Вот! – торжествующе сказала Агата. – А меня хотели отравить. Кстати, чем меня травили?
Она перетасовала страницы.
– Дигиталисом. Единственное, что Ольга Петровна успела купить в соседней аптеке. Вероятно, у нее остался рецепт. Под каким предлогом она ушла?
— Три.
– Купить капли для сестры… А что такое дигиталис?
— Звучит внушительно — три из тринадцати?
– Сердечное лекарство. Помогает больным, у здоровых вызывает брадикардию: замедление пульса. Вплоть до полной остановки. Ерунда, учитывая, что под рукой был Богдасевич.
— Так среди фургонов их и будет намного больше, чем среди автомобилей в целом, из-за всего этого экспорта-импорта.
Агата стукнула кулачком по столу так, что подскочили закуски.
— Тем не менее. Какова статистика по городам?
– Нет, не ерунда! – заявила она. – Я рисковала жизнью!
— Чего, фургонов с пропусками? Не могу найти, — сказала она, пощёлкав по клавишам и поглазев на экран. — Должен быть способ это узнать, я уверена, только не пойму, какой.
– Конечно, рисковали. Для любого – смертельный риск. Только не для вас, мастерицы и не такие трюки выкидывать. А поменять отравленную рюмку – верх шулерского мастерства.
— Ладно, будет время, и это выясним. Но держу пари, что это меньше, чем три из тринадцати.
Похвалу Агата приняла со скромным достоинством.
— Можно бы… Процент и впрямь высокий.
– В какое положение меня поставили, когда в коридоре гостиницы сказали, что надо будет делать?! Вам не стыдно?
— Хорошо, попробуйте вот что. Из этих трёх с пропусками, которые угнали, у скольких владельцев имелись ранее предупреждения о нарушении правил?
– Нет.
Она просмотрела бумаги и подняла взгляд на меня.
– О, как мило! Но почему же?
— У всех троих. Чёрт. Всех троих предупреждали о неправильном хранении. Чёрт.
– Должны были узнать свою роль в последний момент.
— Верно. Это всё-таки кажется маловероятным, да? С точки зрения статистики. Что случилось с двумя другими?
– Это почему же?
— Они были… Подождите. Принадлежат Гордже Федеру и Салье Анн Махмуд. Фургоны обнаружились на следующее утро. Брошенные.
– Потому, что вы – гений импровизации. У вас все получилось.
— Что-нибудь забрали?
Его комплимент для сердца Агата был слаще конфет «Сиу и Кº».
— Немного побиты, пропали несколько кассет, немного мелочи у Федера и iPod у Махмуд.
– Что же теперь?
— Давай-ка посмотрим на время — нет способа доказать, какой из них был угнан первым, не так ли? А известно ли нам, сохранились ли у двоих других их пропуска?
– Дело кончено, – ответил Пушкин. – Прочее будет решать суд.
— Не приходило в голову, но это мы сможем узнать завтра.
Как часто бывает у барышень, не только у тех, кто осилил восемь рюмок, Агата погрузилась в мрачную меланхолию.
— Выясните, если можно. Но я готов поспорить, что да. Откуда угнали их фургоны?
– Я была глупа, – проговорила она. – Слепа, наивна, беспечна. Никакой от меня пользы.
— С Юславсьи, Бров-проща, а у Хуруща — с Машлина.
Пушкину мучительно захотелось прижать ее к себе и… ну, хоть погладить по головке. Как обиженного ребенка. Неприличный порыв был побежден.
— Где их нашли?
– Вы сделали главное, без вас ничего бы не вышло.
— Фургон Ферера на… Бров-проще. Боже. Фургон Махмуд — на Машлине. Чёрт. Сразу за поворотом с Проспекстращ.
– Что же это – главное?
— Это примерно в четырёх улицах от конторы Хуруща.
– Видели Ольгу Петровну там, где и когда она не должна была быть.
— Чёрт. — Она откинулась на спинку стула. — Объясните, что к чему, босс.
– И это все?
— Из трёх фургонов с визами, что были угнаны в ту ночь, у всех есть предупреждения за то, что документы не были изъяты из бардачков.
– И ваш подвиг самопожертвования.
— Угонщик знал?
– И все?!
— Кто-то охотился за визой. Кто-то, имеющий доступ к пограничным досье. Им нужен был автомобиль, на котором можно проехать через Связующий зал. Они точно знали, у кого есть запись о том, что они не утруждают себя забирать документы. Посмотри на эти позиции. — Я нацарапал грубую карту Бещеля. — Фургон Федера угнан первым, но господин Федер молодец — он и его сотрудники усвоили урок, и теперь он забирает документы с собой. Когда наши преступники это понимают, они используют его, чтобы подъехать сюда, к месту, где паркует свой фургон Махмуд. Они быстро его вскрывают, но госпожа Махмуд теперь тоже хранит свой пропуск в офисе, так что, сделав и этот угон похожим на ограбление, они бросают её фургон возле следующего в списке и двигаются дальше.
– Зоркий женский глаз и чуткое сердце, – добивал он насколько мог строго.
— А следующий — это фургон Хуруща.