Антуан крякнул, хлопнул себя по голой коленке.

– А раньше казнили тех, кто утверждал, что он людоед! – и внимательно посмотрел на напарника. – Что будем делать?

– Да все то же, – Быстров ткнул пальцем за спину, на реку. – Промывать, считать и картировать. Мы уже близки к цели.

– Да мы-то близко, – Антуан поморщился. – Но кто нам теперь заплатит?

– Борсхана. Диктаторы меняются, алмазы остаются.

Француз с сомнением покачал головой.

– Архангелы, прием! – прохрипела рация.

– Слышим тебя, Всевышний, – ответил Быстров. – Все ясно. Работаем по плану. Прием.

– Надеюсь, больше изменений не будет. Хотя с посылками могут быть задержки. Прием.

– Отлично. Выходи на связь почаще, и не забудь выслать нам аккумуляторы для раций и патроны.

Сеанс связи был окончен. Не сговариваясь, Архангелы посмотрели на своих чернокожих работников, согнувшихся у костра над едой.

– Надеюсь, до них эта новость не дойдет, – сказал Рафаил. – Неизвестно, как они себя поведут, когда узнают, что опорный столб хижины рухнул, и в любой момент может обвалиться крыша…

– Ну, приемника-то у них точно нет, – усмехнулся Быстров. – И телеграфа тут нет…

В палатке, устроившись на ночлег, они долго крутили ручку приемника, ловили новостные программы. Много говорили об СССР, о Горбачеве, о конфликтах в союзных республиках. Рекламировали новые модели автомобилей и туристические поездки в Азию. О Борсхане не слышно ни слова. Никому не было дела до революционного бардака в этой молодой африканской стране. Наконец в речи диктора какой-то итальянской станции промелькнуло знакомое слово. По-итальянски Быстров не понимал, Антуан послушал и перевел – в многонациональном Легионе он стал полиглотом.

– Этот сеньор только что сказал, что по имеющимся данным Джубу убили советские десантники, а с ним и американских советников, находившихся во дворце…

Он выключил свой «Грюндик» и натянул повыше антимоскитную сетку, которую использовал вместо одеяла – в основном от змей, которые, случалось, из любопытства забирались в палатку. Не говоря ни слова, Быстров повернулся на бок и закрыл глаза. Пора было спать. Завтра их ждал длительный переход за дальнюю излучину реки. Судя по всему, там должен был располагаться западный изгиб кимберлитовой трубки, ускользавший от них все это время.

– Если меняется хозяин казино, то меняются и правила игры, – вдруг сказал Антуан. – По старым играть, в таком случае, просто глупо!

– Что ты имеешь в виду?

– Надо позаботиться о себе, вот что! Я предлагаю набрать алмазов и уйти через Анголу или Намибию.

– Ты что?! Где ты наберешь алмазов?

– В племенах. Эх, попал бы я к юка-юка шаманом на пару лет, – мечтательно проговорил он. – Вот насосался бы этими стекляшками! На всю жизнь! Рокфеллером бы стал!

– Вряд ли они возьмут тебя к себе шаманом, – усмехнулся Самуил. – Сожрут – и дело с концом!

– Это верно. Лучше напасть на них. Они же на нас нападали! Конечно, без огнемета и гранат не получится… На худой конец, можно заняться промывкой верхнего слоя ила в реке…

– Безумие! А как ты думаешь «уйти через Намибию»?

– Захватим вертолет и улетим!

– Безумие! – повторил Самуил. – Это верный путь попасть на тот свет! Возможно, через подвал БББ!

– Не нагнетай!

– Я отказываюсь, – резко сказал Самуил. – Архангелы должны подчиняться Всевышнему. Я привык выполнять договоренности и держать слово. И я буду выполнять контракт!

– Что ж, похвально, – с сарказмом заметил Рафаил. – Посмотрим, что из этого получится!

* * *

Джунгли Борсханы, 1992 г.

Но ничего хорошего у них не получилось. Вертолет, который они вызвали по заданным координатам, не прилетел. Связь с Бюро безопасности прервана, Всевышний не выходит на связь. Какая обстановка в столице – неизвестно. Похоже, все снова пошло не так. Не так, как ожидал Бонгани: сложно поверить, что он по своей воле так резко решился выбыть из игры…

Что-то происходило в джунглях. Большое, непонятное и страшное. В последнее время западный ветер доносил горький дух гари – запах далекого пожара. Неподалеку от лагеря, Кобэ обнаружил двух убитых воинов юка-юка с распоротыми животами. Кто мог так обойтись с представителями самого агрессивного и жестокого племени?

Любознательный Отино хотел выяснить что происходит, никому ничего не сказал, просто исчез. Был – и нет. Ушел в джунгли. Даже свои не заметили. Среди ночи вернулся, разбудил белых. Объяснил жестами и с помощью нескольких французских слов, которые успел выучить: большие перемены в джунглях, нужно уходить.

– Идти дом. Нельзя здесь.

Не только в джунглях большие перемены. В Хараре власть сменилась как минимум дважды – а это значило, что все, кто участвовал в истории с геологоразведкой алмазов, скорей всего убиты или сбежали из перманентно революционной Борсханы. Да что там Хараре с Борсханой! Пока Самуил разгуливал по Африке в поисках алмазов, родины у него не стало. Издыхающая рация напоследок передала, что СССР распался. Вместо него образовалось что-то непонятное – какое-то СНГ…

Вот так шли дела. И новости глобального масштаба не радовали, и местные события оптимизма не прибавляли. Да тут еще отношения с африканцами неожиданно и страшно осложнились. Началось с того, что у Нкозано обнаружилась зашитая свежая рана на ноге. Рафаил учинил ему допрос, а поскольку тот путался и явно испугался, разрезал шов и выковырял из кровоточащей плоти камень, напоминающий спекшийся кусок бутылочного стекла.

– Где взял?

– Тут, – африканец указал на реку. – Здесь их много!

Рафаил умелой подсечкой сбил молодого человека с ног, схватив за волосы, поставил на колени. Самуил ожидал, что напарник прибегнет к своему обычному «воспитательному методу», но нет – в его руке мгновенно появился блестящий «кольт» и выстрел в упор разнес кучерявую голову… Нкозано повалился на песок, сотоварищи зароптали, Чакай и Отино схватились за мачете…

– Назад, скоты! – Рафаил выстрелил им под ноги, и африканцы отступили, бросая на своих жестокосердых хозяев злые взгляды.

Теперь Архангелам приходилось спать по очереди, не поворачиваться спиной к африканцам, и прикрывать друг друга. Начался очередной изнурительный сезон дождей, построить хижину, как в прошлый раз, было некому – рабочих рук не хватало, оставшиеся в живых занимались промывкой, да и заботиться о белых господах у них охота пропала. В одно, отнюдь не прекрасное утро, оказалось, что Чакай и Отино ушли вместе с женщинами. А ночью на лагерь в очередной раз напали.

Это раны в джунглях долго заживают, а ночная какофония возвращается мгновенно – как только стихнут прервавшие ее звуки. Через несколько минут после того, как Самуил перестал стрелять, то с одной, то с другой ветки послышались трели, мяуканья, пощелкивания, – и вот уже в ушах стоит привычный многоголосый шум. Живность, спасавшаяся от пальбы на деревьях, торопится вернуться к обычной ночной жизни. Ночь в Африке коротка и непредсказуема – нужно спешить.

Самуил опустил пахнущий пороховыми газами карабин и, стараясь ступать как можно тише, по зыбкой, сплошь покрытой травой и папоротниками земле, сместился немного вправо, к соседнему дереву. Сменил позицию на случай, если какой-нибудь коварный копьеносец пробирается к нему сквозь заросли. Если верить звукам удаляющихся шагов и треску веток, нападавшие отходят, прихватив добычу – убитых африканцев, ящик с консервами, инструменты и прочий экспедиционный скарб, который удалось захватить. Это, конечно, могло оказаться тактической уловкой – часть отряда отойдет, усыпит бдительность обороняющихся, и как только те решат, что все закончено, залегшие в траве воины нападут во второй раз…

– Сейчас бы парочку гранат и огнемет! – крикнул из темноты Рафаил.

По голосу было слышно: француз, как обычно, держит марку, но изрядно напуган. И не мудрено. В свете костра Самуил видел, как тот почти в упор застрелил двоих здоровенных аборигенов, вооруженных массивными мачете, под лезвиями которых стволы пальм крошились, как петрушка под ножом ловкой хозяйки.

– Прикрой меня! – Самуил вытащил из кармана фонарь, пытаясь с его помощью уточнить обстановку. Фонарь вспыхнул, выхватив из кромешной тьмы мешанину стволов и листьев – но вдруг заморгал и погас. Батарейки сели. А новых ждать не приходится.

Непонятно, и кто только что на них нападал. Судя по раскрасу убитых, оставшихся лежать среди папоротников, они не принадлежали к племени юка-юка. В дрожащем свете зажигалки «Зиппо» Самуил рассмотрел вытатуированные у них на лбу рога: символ племени Буру – быков. Но Буру не водились в этих местах, а теперь теснили здешних каннибалов, и пыталось прибрать к рукам их земли. Похоже, что их согнал с места тот самый дальний пожар. Пришлые были многочисленны. И могли вернуться. А боеприпасов оставалось в обрез – два магазина для Кольта и три десятка патронов для карабина…

Утром оказалось, что Одхиамбо, Кобэ и Коджо тоже растворились в джунглях. Архангелы остались одни. Куда бы они ушли от этой чертовой кимберлитовой трубки, за которой охотились почти два года! Нужно было намыть пробы, обработать, нанести результаты на карту. Да и куда идти? Выбраться живыми из Борсханы ничуть не проще, чем разыскать месторождение алмазов с риском быть съеденным если не каннибалами, то крокодилами или другими кровожадными тварями, которыми кишат здешние места…

– Ну, что делать будем? – напряженно спросил Рафаил. Он не снимал палец со спускового крючка, и не опускал взведенный курок своего Кольта. В таком смятении чувств Самуил напарника еще не видел. Если француз потеряет самоконтроль – дело плохо! От юку-юку и быков он в одиночку не отобьется, да и назад, на «Большую землю», не выберется…

– Надо закругляться. Здесь остались пробы, не все успели обработать… Закончим, я дооформлю карту, сделаем тебе копию. Это удвоит шансы. И пойдем к ангольской границе. До нее отсюда рукой подать, не то, что до Хараре…

– Да, через Анголу уходить надо, – согласился Рафаил. – Только почему тебе оригинал, а мне копию?

– Потому, что ты все равно в документах ничего не поймешь. И потом, я же не спрашиваю, почему у тебя алмазы, которые ты у Нкозано и других отбирал? А у меня даже копий нет?

– Все честно, всем поровну, – буркнул Рафаил, убрал пистолет в кобуру и направился к ящикам с высушенными пробами. Закинув карабин за спину, Быстров присоединился к напарнику.

– Не мешало бы, конечно, пройтись контрольным маршрутом в северо-западном направлении, – неожиданно сказал француз, показав, что не все геологические знания выветрились у него из головы.

– Не до жиру, быть бы живу, – махнул рукой Самуил.

– Как? – заинтересовался Рафаил. – Жиру, живу…

Самуил начал переводить, но словарного запаса явно не хватало, и передать суть никак не удавалось.

– Ладно, – сказал Рафаил. – Я запомню. В Париже у меня есть знакомый славист. Спрошу у него, он переведет.

«Если доберешься до Парижа», – подумал Самуил, слушая, как напарник, взвешивая промытые пробы и занося результаты в таблицу, бормочет себе под нос: «Не до жиру, быть бы живу, не до жиру, быть бы живу…» На всю оставшуюся жизнь Самуил запомнил, как звучала эта фраза, произносимая в жутких борсханских джунглях с французским прононсом хрипловатым голосом.

* * *

Через шесть дней пути – почти безостановочного, прерываемого на двух-трехчасовой сон, они вышли к северной границе Борсханы. Шли без оборудования, брошенного, чтобы не оставлять следов, в реку, без палатки, а последние два дня и без еды. Охотиться они были не мастаки, тем более «кольт» и MAS мало подходят для охоты. Опасаясь тропической инфекции, пили по утрам росу из конусообразных листьев тьеры, и затхлую дождевую воду из лиан. Выглядели после такого марш-броска соответственно: грязные бороды, впалые щеки, растрескавшиеся губы.

Топографическая карта показывала четко: прямо перед ними, от силы в полукилометре – Ангола, другая страна. Не самое уютное место в мире, но там, по крайней мере, закончится хаос каннибальской Борсханы. Там можно будет добраться до посольства или консульства какой-нибудь европейской страны, и выбраться, вырваться из этого хаоса обратно в цивилизованный мир с туалетами и поликлиниками, с булочными и метро.

Они стояли на невысоком гранитном выступе, нависшем над огибающим его безымянным ручьем, и устало улыбались. За пазухой у Быстрова, завернутая в непромокаемый пакет, лежала карта открытого алмазного месторождения с кроками и легендами, а в рюкзаке, вместе с сувенирами для дочери – металлические пробирки с пробами. Свою копию карты Антуан нес в полупустом вещмешке, вместе с остатками патронов, и всякой всячиной, среди которой, как полагал Дмитрий, прятались и несколько алмазов. Впрочем, его это не интересовало. Испытание, едва не стоившее им жизни, выжавшее из них силы до последних капель, осталось позади. И предстоящее расставание с напарником его совершенно не огорчало – скорее, наоборот.

Нужно было пройти вниз по ручью и перебраться через овраг, темным провалом тянувшийся вдоль границы. Никаких опознавательных знаков – ни пограничных столбов, как в детских фильмах, ни колючей проволоки, ни рыхлой контрольно-следовой полосы, ни пограничных нарядов. Но оба почти физически ощущали – джунгли по ту сторону оврага уже не такие, как по эту. Переберись через него – и начинай праздновать, благодарить ангела-хранителя за хорошую работу.

Слева выпирал каменный выступ, вдоль которого тянулась узкая полоска каменистого берега. Подошвы то и дело скользили на валунах.

Правый ботинок Антуана протекал. Пока шли без сна и отдыха, он не обращал на это внимания. Но сейчас, когда все тяжелые испытания остались вроде бы позади, мокрый хлюпающий ботинок стал доставлять неудобство. Он перепрыгнул на правый берег ручья – тот был пошире, и посуше.

– Давай сюда, – махнул он Быстрову.

– Ничего, так быстрей, – ответил тот. Это его и спасло.

Они прошли еще шагов двадцать, каждый своим маршрутом, когда правый берег вдруг взорвался треском сучьев и дикими криками. Засвистели стрелы, между деревьями мелькали полуголые татуированные фигуры, некоторые с рогами! Антуан успел выстрелить и рванул вниз по руслу ручья, шумно расплескивая воду. Несколько стрел цокнули наконечниками о гранит над головой Быстрова. От одной он умудрился уклониться. Похоже, меткому выстрелу лучникам мешали заросли на другом берегу.

– Уходим! Уходим! – кричал Антуан.

И без подсказок Быстров понимал: надо бежать, бежать из последних сил, улепетывать без оглядки. И он бежал изо всех сил. Выстрелы не охладили боевой пыл туземцев. С душераздирающими криками они бросились в погоню. После очередного изгиба, ручей стал шире, берега расходились, как и пути Самуила и Рафаила. Неразлучные Архангелы оказывались в разных мирах, и мир Самуила был дальше от рогатых туземцев, а потому безопасней.

Миновав гранитный выступ, русский все-таки остановился. Француз отставал. Присев на колено, Быстров сделал три прицельных выстрела. Результативным оказался только один – раскрашенный бело-желтыми полосами рогатый туземец рухнул в воду за спиной Антуана.

Быстров поднялся и рванул дальше. Метров через сто почувствовал: сзади что-то не так. Оглянулся – точно! Упавший Антуан пытается вытащить стрелу из бедра. На него со всех сторон набегают рогатые фигуры.

– Черт!

В кино, в таких случаях, за напарником возвращаются и отгоняют превосходящие силы противника. Ну, или умирают вместе. В реальности у Самуила был только второй вариант. И он побежал дальше. Много раз впоследствии он анализировал эту ситуацию и всегда приходил к выводу, что Рафаил поступил бы также.

* * *

Условную границу он пересек через несколько минут. Его не преследовали, крики рогатых остались позади. Ниже по руслу ручья ему попался скальный выступ вроде того, на который они с Рафаилом поднимались совсем недавно – но с гораздо более крутыми склонами. Закинув за спину карабин, рискуя сорваться, Самуил полез по гранитным уступам, скользким от скопившейся в трещинах, и не успевшей испариться росы. С вершины, надеялся он, удастся разглядеть хоть что-нибудь, выдающее присутствие представителей ангольских властей: заставу, антенну, патрульную машину – хотя бы дорогу, которая должна же куда-то вести… Ничего! Только буйный, многоэтажный африканский лес, размежеванный полосами начинающейся саванны.

С тем же риском размозжить голову, он спустился вниз. Сообщить ангольским властям о захвате Антуана было невозможно. К тому же вряд ли они стали бы что-то предпринимать на территории чужого государства. И он двинулся вглубь Анголы. Шел по такому же тропическому лесу, как и раньше, иногда останавливался, чтобы прислушаться к звукам окружающего мира, но не слышал ничего кроме мирного дневного посвистывания и мурлыкания невидимых пернатых и шерстистых тварей. Беготня по джунглям, подъем на скалу, выгоревший в крови адреналин, который добавлял усталость, подавлял и сковывал, – все это навалилось разом, мешало идти, думать, дышать. В бешенстве он закричал и, вскинув карабин, дважды выстрелил в бездонное голубое небо с черточками парящих птиц. Возможно, стервятников. Скорей всего стервятников – они знают, где искать поживу. Не удержавшись на ногах, он упал, обессиленно раскинув руки. И закрыл глаза.

Он пролежал так больше часа – если мерить полустертыми из сознания, оставшимися за гранью нынешней реальности, мерками привычного когда-то мира. Потом поднялся и пошел дальше. К ночи лес закончился окончательно, последние языки зеленых массивов, заметно поредевшие, оборвались и уступили место открытому до самого горизонта, затянутому сплошным травяным ворсом, пространству. Тут и там торчали кустарники и плосковерхие ажурные деревья, вдалеке темнели горные хребты.

Неделю он шел по саванне, ему удалось подстрелить антилопу, два дня он был сытым, но потом мясо испортилось. И он снова шел, считая каждый патрон, и каждую спичку в обернутой непромокаемой пленкой коробке. Ослабленного Самуила непуганое и любопытное зверье, подпускало близко, он добыл еще и небольшую козу. Ночевал, где одолевала усталость, подстилая сорванную траву и намотав на руку ремень карабина. Однажды проснулся от мерзкого запаха и щекотки – кто-то обнюхивал лицо. Инстинкты сработали раньше сознания – не успев проснуться, нащупал спусковой крючок, выстрелил гиене в распахнутую пасть, вскочил на ноги, глядя, как разбегается, зажимая хвосты между ног, остальная стая.

В тот день его одинокий поход по саванне закончился.

Обходя невысокий, но длинный пригорок, тянувшийся не меньше чем на два километра с запада на восток, Самуил услышал выстрелы. Стреляли из нескольких стволов. Следом ветер донес крики – множество голосов, в которых привычное ухо угадало здешние клокочущие наречия.

На ходу досылая патрон в патронник, он взбежал на пригорок, с северного склона которого ему открылась картина, которая одновременно испугала и обрадовала. Метрах в ста двое белых мужчин, заняв оборону за тушей слона, отстреливались от решительно наседавших туземцев, вооруженных длинными копьями и какими-то необычными луками. Почти инстинктивно, будто продолжая бой с юкка-юка или «рогатыми», Самуил занял позицию и открыл огонь. На этот раз бог войны был на его стороне, а может, просто сыграли роль неожиданность, доминирующая высота и слепящее противников солнце за спиной. Он успел уложить четверых, прежде чем нападающие решили отступить. Самуил проводил взглядом удаляющиеся фигуры с изогнутыми луками, спустился вниз и подошел к игравшему роль укрепленной огневой точки слону. В нем действительно торчал добрый десяток стрел и два копья. Мертвый слон спас жизни двум сильным мужчинам средних лет с рыжими, подстриженными бородами, которые приветствовали своего спасителя радостными криками и крепкими объятиями.

– Кто ты? – наперебой спрашивали они по-английски, с интересом разглядывая обросшего запущенной клочковатой бородой, одетого в изодранную, полуистлевшую одежду человека. – Откуда здесь? Вас тут много?

– Русский геолог. У нас была экспедиция. Я остался один, напарника захватили туземцы еще в Борсхане…

По одежде, – на одном спасенном была клетчатая рубашка и брезентовые брюки, на другом футболка с Микки-Маусом и песчаного оттенка шорты, – Самуил распознал европейцев. Африканеры предпочитают военный камуфляж или, хотя бы, его стилизации.

– Самуил, – представился он, тут же осознал, что спутал имя с позывным, но исправляться не стал. Подумал вдруг, что и псевдонимы придуманы не зря, и оговорка эта неспроста: слишком уж крепка, кровью скреплена его связь с борсханскими алмазами. Посмотрел себе под ноги и вздрогнул – он стоял в луже крови! Но тут же понял, что это не человеческая кровь, пролитая Архангелами, а слоновья, набежавшая из-под огромной головы… Переведя дух, он сделал шаг в сторону и обтер подошвы об траву.

– Рон, – улыбнулся тот, что был в клетчатой рубашке. – Гражданин мира, но в последние годы осел в Голландии.

Второго, с Микки-Маусом на груди, звали Луис, он был из Ирландии. Вид у них был всклокоченный, но оба довольно быстро приходили в себя. Было видно, что не в первый раз попали в передрягу. О том, чем они тут занимаются, можно было не спрашивать. Переносная болгарка, валявшаяся позади, выдавала их с потрохами. Контрабанду слоновой кости не удалось победить и в двадцать первом веке.

Рон внимательно оглядел Самуила и сказал:

– Надо бы поторапливаться. Выстрелы далеко слышны. Мало ли кто еще здесь шастает… Если появится природоохранная инспекция, то нам придется плохо!

Пока Луис отпиливал бивни, ловко орудуя болгаркой, Рон спросил:

– Ты с нами? – буднично спросил, как бы невзначай, выходя из бара, поинтересовался у приятеля, присоединится ли он к компании, собравшейся добавить в каком-нибудь более уютном месте:

Самуил кивнул.

– Если вы не против, то да.

– Мы не против, – крикнул Луис, сквозь надрывный рев инструмента. – И нам очень нужны руки.

– Куда едете?

– Собираемся через Лобиту в Европу.

Самуил кивнул.

– Устраивает.

В воздухе повис тошнотворный запах жженой кости. Один за другим отпиленные бивни свалились на землю.

Их потрепанный джип цвета хаки прятался за кустами. Рон с Луисом донесли отпиленные бивни до машины, связали их обычным канцелярским скотчем и бросили на несколько пар таких же, уже лежавших в багажнике под пыльной мешковиной. Туда же отправились снайперские винтовки браконьеров, огромное и тяжелое «слоновье ружье», да карабин геолога, с которым тот расстался не без колебаний.

Самуил устроился на заднем, тесноватом для взрослого мужчины, сиденье, Рон с Луисом впереди. Через минуту джип понесся по кочкам и рытвинам саванны, оставляя за собой клубы густой белесой пыли.

По дороге они поведали ему свою историю. Африка и им не отдавала бивни без испытаний и утрат. Вначале их было пятеро. Одного, поляка, выпивающего для смелости перед тем, как с нитроэкспрессом 700 калибра выйти один на один со слоном, давно растоптал крупный самец. Другой умер от укуса змеи. Третьего убила отравленная стрела, прилетевшая среди ночи из зарослей. Туземцы не любят, когда забирают то, что принадлежит им по праву рождения.

– Главное, так и не нашли никого, – рассказывал Луис. – Сели на джип, включили прожектор, около часа колесили. Ни души. Пусто.

– Сам понимаешь, тащить тела с собой через границу то еще удовольствие, – хмыкнул Рон. – Закопали. На всякий случай занесли отметки на карту. Вдруг родственники объявятся, захотят перезахоронить…

– Но это вряд ли. Не верится, что кто-то может потащиться за трупаком контрабандиста в такую даль, – Луис смотрел на свое занятие с неприкрытым цинизмом. – Особенно за трупаками вшивых неудачников, таких, как мы.

Чувствовалось, что нервов эти двое потратили немало, и сейчас им хочется выговориться.

– Я себя неудачником не считаю, – возразил Рон, выворачивая руль в сторону от осыпающегося края канавы.

– А кто ты? Нормальный белый человек в наши дни сидит в офисе и страдает от двух проблем: лишний вес и налоги. А ты шляешься по саванне с риском стать главным блюдом большого ритуального обеда у кучки чуваков, которые не носят штанов и добывают огонь трением.

– Это мой выбор, брат. Адреналин! Приключения!

Самуил слушал их вроде бы шутливую перепалку и вспоминал слышанную давно, парадоксально переиначенную пословицу: «В каждой шутке лишь доля шутки»! В разговоре новых знакомых шутки почти не было – только горечь.

Сам он примерялся к новому повороту судьбы. Все говорило о том, что эти парни на данный момент его единственный реальный шанс выбраться из того дерьма, в котором он оказался. А ведь как хорошо все начиналось! Поход в библиотеку за переводной книжкой «Борсхана – Африка, открытая дважды», инструктаж советского особиста, инструктаж его борсханского коллеги, выгодный контракт… Многообещающее начало настоящей большой работы, предвещавшей известность в профессиональных кругах, а, возможно, и больше, чем черт не шутит – новую жизнь… Но вместо всего этого, под стук слоновьих бивней в багажнике, он трясется в потрепанном джипе с парочкой контрабандистов, в надежде нелегально пересечь несколько границ и попасть не куда-нибудь, а в капиталистическую страну…

– Не ходите, дети, в Африку гулять, – произнес он задумчиво по-русски, пока Рон расписывал ему детали предстоящего путешествия.

– У нас все схвачено. Главное, чтобы какой-нибудь начальственный хрен не решил устроить внепланового патрулирования. Но это тоже не большая проблема. Нам позвонят. В худшем случае придется отсидеться в какой-нибудь берлоге на окраинах Лобиты.

– Документы у тебя с собой? – спросил Луис. – Лучше паспорт. С ним будет проще на границе.

– С собой.

– Не против отсидеться первые сутки в трюме, на мешках с товаром?

– Не против.

– Если что, мы тайком пробрались на судно в порту. Выкарабкиваться придется самим. Никто не будет прикрывать.

– Ну что ж, готов рискнуть.

– И на борту сухой закон.

– Не проблема.

Договариваться с ними было несложно.

* * *

То ли африканские духи, вредившие алмазной экспедиции, решили оставить упрямого русского в покое, то ли вернулся фарт к контрабандистам, но с того момента, как Самуил присоединился к Рону и Луису, все шло как по маслу. До окраины портового города Лобиту – одноэтажной, обшарпанной и замусоренной до состояния неотличимости от свалки. В металлическом ангаре, выходившем прямиком на пирс, под присмотром флегматичного воина картеля по имени Мистер Кок, посасывавшего огрызок толстенной сигары, они сгрузили бивни на компактный остроносый катер.

– Посудина еще жива? – весело крикнул Рон любителю сигар.

– Жива, – отозвался тот, смешно зажимая окурок уголком губ. – Не в первый раз.

Только теперь Самуил обратил внимание на множество отверстий в бортах, заделанных металлическими латками.

– Береговая охрана, – прокомментировал Луис, заметив взгляд Самуила. – Форс-мажор. Неожиданно сменилась команда, не успели наладить с ними контакт. Ну, и вот…

– Ничего, товарищ, на этот раз форс-мажоров не предвидится, – приободрил Рон. – Пойдем часов в десять утра, до полудня самое надежное окно в графике наших друзей-пограничников.

Ночевка – первая после ночевок в джунглях и саванне – показалась Самуилу роскошной. И ничего, что под щелястым полом в номере шумно, бесцеремонно разгуливали крысы – судя по звукам, размером не меньше чем со среднюю собаку. В экспедиции он и не к такому привык. Ничего, что сетка кровати проседала почти до пола. Мелочи!

Рон и Луис старались, как могли, авансом компенсировать сухой закон, ожидавший их на борту. Самуил нехотя, чтобы не выбиваться из компании, исполнял роль третьего. К выпивке он всегда был равнодушен. Под ром контрабандисты потчевали его историями из своей неправедной, но нескучной жизни. От рассказов рыбаков истории эти отличались – и весьма существенно – размерами дичи и перенесенными трудностями. Самуил слушал, из вежливости изображая живой интерес, но мысли его были далеко. В голове снова и снова вертелись мысли о Рафаиле: жив ли – и если нет, не слишком ли мучительной была его смерть…

После третьей бутылки рома Луис и Рон поддались натиску алкоголя и усталости и свалились спать. А Самуил долго еще лежал, терзаемый бессонницей, слушая похрапывание своих новых компаньонов. Пытался считать розовых овечек, перебирал в голове геометрические модели минералов – все впустую. Встал, сходил по малой нужде в туалет в конце коридора. На обратном пути прихватил свой карабин, небрежно сгруженный на пол в углу вместе с остальным оружием. Лег, сунув карабин рядом, под простыню, заменявшую одеяло – и моментально уснул.

* * *

Солнце светило ярко и, казалось, отовсюду. Ленивые невысокие волны стреляли яркими бликами, черепичные крыши окраин Лобиту матово тлели вдалеке. Борт «Морской звезды» замаячил миль через пятнадцать прямо по курсу. Попыхивая новой здоровенной сигарой, Мистер Кок довольно умело управлял катером, на котором к сухогрузу направлялись охотники за бивнями со своим полуторатонным грузом и прибившийся к ним русский геолог, вся добыча которого – документы, обернутые пленкой, да тощий рюкзак с пробами и подарками подрастающей дочери.

– Все будет о’кей, – бубнил он себе под нос на еле различимом английском, и в его устах это звучало как заклинание.

И все действительно прошло о’кей. Внеурочные пограничники не свалились им на голову, погода не испортилась, латаная-перелатаная посудина, хоть и кашляла как в последний раз, дотянула до «Морской звезды», ни разу не заглохнув.

На судне их ждали. С правого борта, не просматривавшегося с берега в бинокли, был спущен грузовой лифт – сколоченная из досок платформа с веревочными поручнями. Рон перебрался на платформу и принимал товар, заблаговременно, на перевалочной базе обвязанный в несколько слоев мешковиной. Отдельным, более коротким, с ровными очертаниями, свертком – оружие. Потом поднялся наверх, вместе с двумя помогавшими ему матросами выгрузил бивни на палубу.

– Говорили, вас пятеро было, – поинтересовался один из матросов. – Где остальные?

– Остальным не повезло, – ответил Рон.

– Ну, Африка – она такая, – услышал Самуил то, что уже познал на собственной шкуре. – Ставь хоть на черное, хоть на красное, цена проигрыша всегда предельна, а выигрыш частенько неочевиден.

Лифт спустился за Луисом и Самуилом. Они пожали руку Мистеру Коку, перебрались на деревянную платформу и поднялись на борт «Морской звезды».

Матросы, принимавшие контрабандистов, с помощью канатов найтовали дощатую платформу к стойкам подъемника. Тот, что стоял лицом, сдержанно кивнул. Самуил ответил тем же, Луис решил не затрудняться. Вот и все приветствия. За стеклом возвышавшегося над палубой капитанского мостика, сквозь блики проступала человеческая фигура в фуражке и рубашке с коротким рукавом – видимо, капитан. Остальной команды видно не было. Им ясно давали понять: вы здесь люди до того случайные, что, считайте, невидимые, как какие-нибудь жучки или грызуны, пробравшиеся на борт во время стоянки.

– Ну что, взялись?

За две ходки они перетащили слоновью кость в трюм. Люк над ними захлопнулся. Недолюбливавший замкнутых техногенных пространств Самуил прислушивался, но звука закрывающегося замка не услышал. Уже легче. Опять же, оружие с ними.

«Морская звезда» везла семь тысяч тонн кофе. Спальные места представляли из себя мешки, сложенные в два ряда двумя слоями в закутках между забитыми под потолок стеллажами.

– Еще не все, – подмигнул Самуилу Луис. – Придется еще немного потаскать, – он кивнул на мешки. – Нужно спрятать товар.

Втроем они оборудовали тайник, надежно загородив мешками сгруженные к обшивке судна свертки.

– Жди нас, Антверпен, – пропел Рон, заваливаясь навзничь на спальное место под одним из фонарей, освещавших трюм.

Луис и Самуил последовали его примеру.

Примерно через час к ним спустился капитан. Худощавый усач с непроницаемым скуластым лицом.

– Еду вам будут приносить трижды в день, – обратился он сразу ко всем троим, остановившись в проходе между стеллажами и закинув руки за спину размашистым жестом хозяина. – В ночное время можете пользоваться туалетом и душевой наверху. Днем прошу на палубе не появляться. К вашим услугам гальюн в кормовой части трюма. Никаких выяснений отношений, пьянок и порчи имущества. За нарушение дисциплины вы будете лишены еды на срок от одного, до трех дней в зависимости от тяжести проступка и заперты в трюме до порта назначения.

Трое не включенных в судовую роль пассажиров слушала, не поднимаясь, и не издав ни малейшего звука в знак согласия или возражения.

Закончив, капитан развернулся на каблуках и подался в сторону трапа.

– Кэп! – весело окликнул его Рон. – В который раз все это излагаешь! Ну, не первый же год знакомы. Знаешь ведь, что мы ребята смирные.

– Добро пожаловать на «Морскую звезду», господа браконьеры, – бросил, не оборачиваясь, капитан.

– Кэп! – Рону, казалось, не хочется отпускать этого внешне неприветливого и сурового, но чем-то неуловимо симпатичного человека. – Нам бы газет каких-нибудь, что ли. И картишек.

Так и не обернувшись, капитан еле заметно кивнул.

На всем продолжении пути в трюм он больше не спустился.

Нелегальным пассажирам «Морской звезды» доводилось заметить капитана в рубке, когда с наступлением темноты они выбирались наверх, чтобы справить нужду в комфортных условиях или принять душ.

Объемную стопку французских и англоязычных газет, сравнительно свежих – а на сухогрузе, неспешно ковыляющем в открытом море, газеты месячной давности свежи и увлекательны – принесли с первым же завтраком. Тогда же в трюме появились карты – и начался бесконечный турнир в покер. Играли на вымышленные ценности – чем невероятней они были, тем веселей и азартней шла игра. Рон ставил на кон то свою виллу с бассейном над скалистым обрывом, которой у него никогда не было, то личный гарем в Дохе, который блюдут в целости и сохранности сорок евнухов-спецназовцев. Луис запросто проигрывал коллекции спортивных автомобилей и венгерские замки «с шаловливыми вампиршами». Самуил предпочитал ставки куда более серьезные – играл то на бывшие советские республики, то на новенькое алмазное месторождение в Борсхане.

Еду носил один и тот же матрос – краснолицый и большерукий немец Гюнтер с дыркой на месте левого верхнего резца. Кормили однообразно, но вполне сносно: каши, котлеты, омлет, овощные салаты. Самуил отъедался и отсыпался под бесконечные рассказы Рона и Луиса. Гюнтер принес ему одежду, почти не ношеную – джинсы, ковбойку, ботинки на толстой неубиваемой подошве.

– На, вот, – сказал он с грубоватым добродушием. – Команда собрала. А то, как тебя выпускать на люди? Выглядишь, как Робинзон Крузо.

С некоторой грустью распрощался Самуил со своими, еще советскими обносками – брезентовыми шортами и футболкой с вылинявшими до неразличимости олимпийскими кольцами. В них он так много прошел, побывал на краю жизни и смерти. Была даже мысль сохранить обноски на память – но лишний груз наверняка стал бы помехой в пути. Оставил только ремень со стертой армейской пряжкой. То, что Самуил вычитывал из газет о бывшем СССР, продираясь сквозь малопонятную журналистскую лексику, не радовало. Судя по всему, на родине начался апокалипсический раздрай и упадок. Если и ждала его дома новая жизнь, то легкости от нее ждать не приходилось.

Мысли о Рафаиле понемногу отдалялись.

«В церковь, что ли, сходить? Свечку поставить, помолиться? – подумал Самуил, до сих пор не проявлявший никакой религиозности». Но вслед за этим он понял, что не знает – жив Рафаил или погиб. А, значит, не знает, и как за него молиться – как за живого или как за мертвого. Да и Рафаил не стал бы за него молиться, ему бы это даже в голову не пришло!

* * *

Через две недели довольно однообразного плавания они приблизились к берегам Бельгии. Высадка на европейский континент прошла примерно так же, как отправка из Африки. Ночью в нейтральных водах Северного моря они перегрузили бивни и оружие на катер, в отличие от африканского – новейшей модели, только что со стапелей. Рон помахал на прощание рубке, в которой, как нарисованный, чернел силуэт капитана. Катер беспрепятственно пронизал темные и холодные территориальные воды, почти бесшумно, вошел в русло Шельды, и двинулся в сторону городских огней, освещенных трасс, чистых тротуаров и уютных многоэтажных домов.

Рон и Луис мгновенно посерьезнели, замкнулись, на их лицах проступило выражение сосредоточенной готовности к чему-то важному. Сбыт товара – дело ответственное, догадался Самуил.

Они высадились в каменистой бухте, оборудованной деревянной пристанью. Массивные свертки переместились в мощный пикап, за рулем которого сидел кубинец, перекрашенный в блондина. Самуил то и дело косился на эти крашенные волосы – казалось, чернокожий блондин стал для него проводником в тот мир, который до сих пор оставался запретным – тот самый мир кровожадного капитала и всеобщей вседозволенности, о которой ему дули в уши агитаторы разных мастей в вузе, в армии, в геологоразведке. Кубинец смешно мешал испанский с английским, рассказывая, как два часа назад обнаружил на трассе, что колесо пробито, а запаска осталась в гараже.

– Пришлось бежать к газолиновой станции, телефонить в автослужбу.

На подъезде к Антверпену Рон толкнул Самуила локтем в бок.

– Что, русский, может, останешься с нами? Будем возить бивни, алмазы, тем более ты в алмазной теме… Да и любую контрабанду вертеть выгодно. Заработки неплохие!

– Нет, – он покачал головой. – Устал я уже от всего этого. Да и домой надо – дочка там, я ее еще даже не видел.

– Ну, смотри, товарищ. Карабин заберешь?

– Нет. Как я его потащу через границы? Да и не нужен он мне больше…

Рон усмехнулся.

– Ошибаешься. Раз привык к стволу, уже не отвыкнешь… Не этот, так другой будет. И правильно!

В Антверпене их пути разошлись. Туда, куда отправлялись Рон и Луис, Самуилу ход был заказан. Чтобы ходить по их тайным тропам и конспиративным квартирам, знакомиться с их связями, надо принадлежать к их стае. Иначе ты просто опасный свидетель со всеми вытекающими последствиями. Пожали друг другу руки, Рон сунул Самуилу вырванный из блокнота листок с каким-то адресом.

– Это ближайшая гостиница. Прощай! Может, еще и встретимся когда-нибудь в Африке…

Луис вложил в нагрудный карман Самуила несколько денежных купюр.

– Заработал. Странно, но даже честно заработал.

Пикап уехал, Самуил остался один в чужой стране.

* * *

Гостиница оказалась чистая, но беспокойная – ее облюбовал разного рода перехожий люд, иммигранты всех цветов кожи. То тут, то там вспыхивали ссоры на всех языках мира – порой сразу на нескольких. Ссоры пресекались, как правило, криками Хуго – дородного детины, стоявшего за стойкой на входе. Может, его мускулатура внушала уважение, а может – висящая на стене за спиной бейсбольная бита.

Приняв душ, сбрив бороду и провалявшись около часа в бессмысленном наблюдении за оживленным перекрестком, на который выходило единственное окно номера, Самуил встал, покопался в своем рюкзаке и поставил на стол фигурку Великого Юки. Помесь крокодила и людоеда имела устрашающий вид, особенно страшен был холодный, безжалостный взгляд, который, казалось, пронизывал его насквозь… Самуил достал из кармана швейцарский многофункциональный нож «Викторинокс», открыл отвертку, и по очереди выковырял оба глаза. После этого взгляд демона джунглей стал еще страшнее: развороченные глазницы смотрели темными дырами мертвеца. Но оставлять алмазы в номере было бы глупо.

Спрятав статуэтку обратно в рюкзак, Самуил спустился вниз.

– Мне нужен банк «Золото Африки», – сказал он здоровяку на ресепшен.

– Какой банк?

Самуил повторил.

– Эй, Крак! – крикнул Хуго так, что у Самуила заложило уши. – Ты знаешь, где у нас банк «Золото Африки»?

– Кажется, на углу Пеликанов и Кейсерля, – донесся сверху скрипучий голос с восточным акцентом. – Но я не уверен.

Разжившись рукописной картой со стрелками, поясняющими, как дойти до нужного места на улице Пеликанов, Самуил отправился за деньгами. В банке «Золото Африки», отделения которого были разбросаны по всему миру, Бюро безопасности Борсханы открыло ему счет. Туда должны были поступать ежемесячные выплаты, а по завершении экспедиции – и основное вознаграждение. На основной куш рассчитывать, конечно, не приходилось, но за полтора года все равно должна была скопиться приличная сумма.

До нужного места он добрался быстро и без труда. Но отыскать банковскую вывеску на домах никак не получалось. Обошел дважды квартал – безрезультатно. Вернувшись на угол улицы Пеликанов и Кейсерля, подошел к странновато одетой пожилой даме с огромными, размером с елочные шары, бусами на дряблой шее.

– Я ищу банк «Золото Африки». Мне сказали, он где-то здесь.

Дама кивнула, махнула прямо перед собой и заговорила на не менее странном, чем ее бусы, языке. «Фламандский», – догадался Самуил. Он посмотрел туда, куда указывал ноготь в ярко-красном лаке и увидел булочную, мимо которой успел пройти не один раз.

– Нет, мне нужен банк, – улыбнулся он.

Дама энергично закивала, снабдив свой жест довольно плотным потоком фламандской речи, из которой Самуил ничего не смог понять. Наконец поток фламандского прервался куцей английской фразой, произнесенной с явным усилием:

– Закрылся. Банк закрылся. Банк – банкрот, – и дама в бусах всплеснула ручками, изображая то ли взрыв, то ли фейерверк.

Вот те на! Впрочем, чего-то подобного он ожидал…

Самуил побрел по улице, не выбирая направления, мимо бодрых, пестро и как-то легкомысленно одетых бельгийцев, стараясь поскорее взять себя в руки, удержаться от паники и негодования. Хотелось крушить все вокруг себя, разнести в пух и прах этот аккуратный сытый мир, за кулисами которого творится столько вранья и несправедливости. В какой-то момент он сорвался на бег. Так оказалось легче – включив природный механизм стресса, пережить нервное волнение: сжечь выплеснувшийся адреналин в топке работающих мышц, загасить стресс усталостью. Некоторые прохожие оглядывались на него с настороженным интересом. Самуил заметил, как шедший по противоположной стороне улицы полицейский посмотрел на него и потянулся к рации. Тогда он замедлился, перешел на шаг, осматриваясь в новом районе.

Город успел сменить облик. Дома стали выше, солидней. Дорогих машин попадалось все больше. Парные полицейские патрули передвигались на велосипедах. Современные здания с широкими окнами чередовались со старинными, украшенными вензелями и полуколоннами. Заметив впереди очередной патруль, он рефлекторно свернул в переулок и пошел мимо красивых блестящих витрин. Через некоторое время взгляд различил их содержимое: кольца, броши, ожерелья, колье, – Самуил шел по ювелирному кварталу. Золото и платина многообещающе поблескивали, идеально ограненные бриллианты испускали разноцветные колючие лучики, которые слепили глаза и заставляли щуриться.

Мастерски ограненные, отшлифованные, забранные в дорогие оправы, они были совершенно не похожи на невзрачные, тусклые, испачканные материнской породой или кровью, алмазы из реки Кванза. Сколько их, самых мелких, было выброшено под ноги, выплеснуто вместе с илом и песком из промывочного лотка, возвращено породившей их в порыве творческого куража матери-природе. Там у этих камней тоже была своя цена – и порой немалая, но совсем в другой валюте: за крупный алмаз, подходящий для глазницы Великого Юки, племя шло войной на племя, охотники за алмазами нещадно убивали друг друга, а завладевший им белый умирал мучительной смертью под ритуальным ножом шамана.

Но здесь, в цивилизованном чистеньком мире, эти камни расцветали, приобретали изысканность, респектабельность и лоск, как невзрачная периферийная девушка, переехавшая в Москву, обработанная в салонах красоты, и упакованная в фирменную одежду и драгоценности. Те самые драгоценности, которые выставлены здесь, за бронированными стеклами ювелирного квартала…

Самуил тяжело вздохнул. Как можно понять эту жизненную несправедливость? Добытые в странах, где один доллар – очень немалая сумма, обработанные мастерами, умеющими выпустить наружу скрытую под невзрачной оболочкой красоту, они преображались и приобретали совершенно невероятную для добывающих их аборигенов цену. А какое доказательство успеха и богатства весомей алмазов? Потомственные богачи и нахрапистые нувориши, ловкие политики, дельцы всех мастей, украшают ими периферийных красавиц, которыми, в свою очередь, украшают себя. Вишенками на торте, после роскошной недвижимости и дорогих машин, появляются алмазы, чтобы увенчать свершившееся благополучие. Самые разные люди, разной веры и убеждений тратят огромные суммы, чтобы обзавестись этими блестяшками, которые буйная европейская культура раз и навсегда назначила воплощением аристократизма и благородства… Самуил рассматривал бриллианты, и перед его глазами проносились будни борсханской экспедиции, кишащая опасной живностью Кванза, бесчисленные ручьи и километры непролазных джунглей…

Он нащупал в кармане шишковатые «глаза Юки», помял их, словно здороваясь.

– Ладно, – сказал он. – Ваше слово…

Пройдя несколько шагов, Самуил шагнул в один из ювелирных бутиков, напомнивший ему какую-то картинку из детской книжки. За стеклянной витриной стоял средних лет мужчина в строгом черном костюме.

– Добрый день, – приветствовал он вошедшего. – Господин присматривает что-то определенное?

В дальнем конце комнаты, другой продавец показывал что-то пожилой паре, склонившейся над настольной лампой.

Самуил вынул необработанные алмазы, протянул на раскрытой ладони.

Стоявший перед ним человек моментально изменился в лице, огляделся по сторонам, глянул настороженно.

– Есть документы? – поинтересовался он лаконично и, судя по тону, без всякой надежды услышать положительный ответ.

Самуил пожал плечами.

– Там, где я его нашел, документы не оформляли.

– Тогда простите, но мы не сможем вам помочь.

Он вышел, озираясь – вдруг подумал, что продавец сейчас нажмет на спрятанную под прилавком кнопку, и на него набросятся соткавшиеся из пустоты полицейские. Самуил прошел торопливым шагом до конца квартала, но никто за ним не гнался, переулок не блокировали машины с мигалками…

Следующая попытка закончилась с тем же результатом. Человек, встретивший его в магазине с блистающей витриной – на этот раз пожилой толстячок в смокинге, обильно присыпанном перхотью, даже замахал руками, нахмурив мохнатые брови.

Самуил побывал в пяти ювелирных лавках, и всюду его ждало разочарование.

– Да вы охренели тут все! – произнес он с досадой, рассматривая безукоризненно чистую булыжную мостовую.

В мрачном настроении он шагнул под вывеску, напоминавшую формой вытянутый и несколько приплющенный кабошон с замысловатой надписью. Покупателей в зале не было. В углу за журнальным столиком сидел продавец – субтильный китаец в деловом костюме. Самуил направился прямиком к нему, вынул алмазы.

– Продаю!

Помедлив несколько секунд, китаец жестом указал Самуилу на соседнее кресло. Самуил сел, положил «глаза Юки» на столик. Китаец вынул из внутреннего кармана лупу.

– Можно? – поинтересовался с подчеркнутой вежливостью.

– Ну конечно. Давай.

Оглядев камни, китаец убрал лупу в карман, достал небольшую каменную пластинку в металлической рамке, провел по ней алмазами. На пластине остались две царапины.

– Что ж, – улыбнулся он, пряча пластину. – Двадцать пять тысяч долларов.

– Чего? – возмущенно протянул Самуил. – Тогда я пойду дальше!

– Тридцать, но это предел. Только потому, что камни понравился, давно таких не брал.

Разразившись возмущенным «чего-о-о?» на предложение китайца, Самуил впервые в жизни снизошел до торга. Больше всего на свете он хотел сейчас встать и уйти – показать этим жрецам барыша, что добытое потом и кровью не продается за копейки. Но он устал, и был подкошен банкротством «Золота Африки».

В небольшой комнатке с двумя сейфами, вмурованными в стену, он расстался с «глазами Юки» в обмен на три пачки зеленовато-серых банкнот, и вышел на тенистую улицу.

На следующий день утренним рейсом, с пересадкой в Брюсселе, он вылетел в Москву, а оттуда прямым рейсом в Тиходонск.

Глава 2

Операция «Поиск Архангелов»

Ретроспекция. Борсхана, 2012 год

Бесконечное однообразие бытия бывшего всемогущего руководителя БББ Абига Бонгани было нарушено совершенно ничтожным событием, которое никогда раньше не привлекло бы его внимания: в камеру напротив заселился новенький – худосочный и сутулый, но вполне еще крепенький старик. В восточном крыле содержали пожизненников, поэтому про каждого вновь прибывшего главное всегда известно: на Ферме дядюшки Тома` он прописан навсегда. Неофициальное, но известное каждому борсханцу название главной и старейшей в стране тюрьмы происходило от имени построившего ее Тома` Рене, некогда всемирно признанного эксперта по тюрьмам. В конце семидесятых, по выходе на пенсию, дядюшка Тома` перебрался жить в Борсхану – так и появилось на окраине Хараре столь необходимое любому государству исправительное заведение. Построено оно было на совесть, с соблюдением всех известных на тот момент мер безопасности. Успешных побегов история Фермы не знала со дня основания – не считая тех нескольких случаев, когда подкупленные охранники бежали вместе с заключенными в джунгли.

С тех пор много воды утекло. Система прошла отладку, стала хитрей и надежней. Нескольких охранников, за мзду носивших заключенным передачи, образцово-показательно повесили в тюремном дворе. Следующих, попавшихся на коррупции, закопали живьем – там же, в дальнем углу двора, предназначенного для прогулок арестантов.

Аман Кермес, назначенный лет десять тому назад начальником тюрьмы, нашел весьма элегантное решение: как укрепить дисциплину, не раскручивая маховик карательных мер среди персонала. Он стал назначать в рабочие смены выходцев из разных племен и культивировать взаимное доносительство, умудрившись придать ему дух соревнования: кто у кого выявит больше недостатков в службе, – тому премию и повышение в должности.

Непосвященный европеец пожал бы плечами – дескать, всегда же можно договориться ради общей выгоды. Но в том-то и дело, что пресловутая вражда племен, ужаснувшая когда-то весь цивилизованный мир резней между бхуту и тутси, никуда не делась. Сговориться одетым в одинаковую форму, говорящим на одном языке парням, чьи отцы и деды носили когда-то разный раскрас на лицах и разные побрякушки в ушах – было так же невозможно, как скрестить кабана и зебру. Мало того что эта вражда, помноженная на стукачество, исключала побег – от нее и тюремная жизнь была горька сверх установленной нормы: стремясь утопить и обскакать друг друга, охранники соревновались и в жесткости обращения с арестантами.

Досрочный выход отсюда возможен был только в случае какой-нибудь инфекционной болезни, кои в центральной Африке до сих пор собирают обильную жатву, или в результате самоубийства. Система великодушно оставляла такую лазейку – можно было распустить на лоскуты штаны или робу, сплести удавку и повиснуть на решетке. Удавки из тюремной одежки получаются прочные – еще никто из тех, кто решился закончить таким образом свое пребывание на Ферме, не был разочарован их качеством и не подавал рекламаций.

Старик, поселившийся в камере напротив, наверняка все это знал. Не скулил, не метался от стены к стене. Как только затворилась решетка камеры и охранники двинулись по гулкому бетонному коридору к выходу, он молча сполз на пол, уронил руки между колен и сидел так неподвижно, с полуоткрытым ртом. Обреченность сочилась из его надломленной фигуры.

– Э! Новенький! – послышалось из смежной камеры. – Кто такой, за что?

Это Гвембеш, присоединившийся к узникам восточного крыла три года назад. Энергии у него еще достаточно – любит поиздеваться над новенькими.

Старик не отвечал.

– Эй, к тебе обращаются, старая кляча!

Никакой реакции. Сидящий на полу человек скорей всего не слышал, не хотел ничего слышать.

– Знаешь, что тут бывает с такими невежливыми задницами, старик?

Вообще-то Абиг Бонгани поддерживал с Гвембешем приятельские отношения. Хотя, кто он такой? Бывший староста родовой деревни нынешнего президента страны – Кинизела Бело, упрятанный в тюрьму за длинный язык – рассказал западному журналисту, что через деревню Фулаб проходит главная наркомагистраль всей Центральной Африки… Короче – никто, и звать его – никак! Многие арестанты предпочитают иметь его в числе друзей, а Абиг старался не выделяться из общей массы, чтобы не привлекать к себе внимания. Но тупая и властолюбивая скотина всегда раздражала его до колик в животе, и сегодня это раздражение сорвало предохранитель осмотрительности и открыло клапан, позволяющий «выпустить пар». Когда-то Бонгани мог добиться цели, собственноручно застрелив объект раздражения, а может, и нескольких идиотов…

– Таких, как ты, случается, отправляют с прогулки в лазарет с откушенным кадыком, – не унимался Гвембеш. – На нашей Ферме это фирменная услуга для невежд. «Поцелуй преисподней», слыхал?

– Хватит! – подал голос Абиг. – Он в прострации, все равно не ответит.

По укоренившейся тюремной привычке Абиг не допустил никакой грубости – за каждую грубость здесь можно было получить серьезную предъяву – но само его вмешательство было жестом неуважительным. Гвембеш от неожиданности умолк.

– Что это ты, друг Абиг? – наконец отозвался бывший староста. – Я тут пытаюсь с новеньким познакомиться…

– Говорю же, в прострации он. Познакомишься позже.

То, что он сделал, по прежним меркам было равносильно выстрелу Гвембешу в затылок, да еще паре выстрелам в его соседей, сидящих справа и слева… Но сейчас у Абига не было ни власти, ни оружия, ни телохранителей и это меняло дело коренным образом.

В тишине, разлившейся по коридорам восточного крыла, поплыло острое ожидание беды. На Ферме дядюшки Тома` и за более невинные, на первый взгляд нарушения норм поведения, люди, случалось, отправлялись досрочно из мира живых к Усопшим Предкам. Терять-то сидельцам нечего – к пожизненному заключению срока не добавить, да и наказание за разборки с летальным исходом по африканским меркам не слишком страшное – темный карцер на месяц и урезанная вдвое пайка. Похоже, Гвембешу не понравилось, как Абиг его вразумлял. Тишина была зловещей.

«Да и хрен с тобой, – подумал Абиг. – Сколько можно мириться с этой мразью?!»

У Абига Бонгани, доросшего когда-то от рядового спецназовца до директора Бюро Безопасности Борсханы, это была не первая «ходка» на Ферму. В череде переворотов, мятежей и революций, он неоднократно оказывался в тюрьме, но спустя какое-то время возвращался на свой пост – чтобы на следующем историческом повороте особого борсханского пути вновь очутиться за решеткой. На перемещение из камеры обратно в свой кабинет, могло уйти от недели до года, в зависимости от того, как скоро очередная новая власть осознавала, что ей придется сложно без людей, которые были вхожи в закулисье власти предыдущей… Именно оттуда, из закулисья, и управлялась свободолюбивая африканская страна, бюджет которой напрямую зависел от транснациональных алмазных и золотодобывающих корпораций, а самые важные политические решения претворялись в жизнь посредством «Черных леопардов», которыми нужно было уметь командовать… А Бонгани умел и это. Причем, что особенно важно, избалованные своей элитарностью «Черные леопарды» охотно ему подчинялись.

Но последняя отсидка явно затянулась. Семь долгих лет Абиг Бонгани прозябает в бетонно-решетчатой камере. Правда, у него есть матрац, брошенный чьей-то заботливой рукой на холодный пол, иногда охранник протягивает через решетку связку ананасов или бананов, но это единственные льготы, которые хотя и вызывают злую зависть Гвембеша, однако, по существу, ничего не меняют. Семь лет без единого проблеска надежды. Из того, что он мог узнать о действующей власти – по тем крохам информации, которые докатывались до него, Абиг понял: нынешние руководители пришли надолго. То ли внешние силы научились наконец контролировать плохо сконструированный и криво собранный борсханский паровой котел, то ли сами «движущие силы» выдохлись на резвой революционной карусели, мчась по заколдованному кругу нищеты и кровопролитья – но президент Кинизела Бело, возглавивший страну семь лет тому назад, похоже, не собирается покидать свой пост, по крайней мере до окончания второго срока, начавшегося этой зимой. Еще семь лет на Ферме – это много, слишком много.

Абиг устал ждать. В молодости, в казарме БББ, они играли в «русскую рулетку» – один патрон в барабан «Тауруса», раскрутить, прижать ствол к виску и нажать спуск… Он любил рисковать, и ему всегда везло, хотя двое из постоянных игроков вышибли себе мозги прямо у него на глазах. Поэтому он и решил выйти через запасной выход – в прямом и переносном смысле. Имелась в виду пожарная лестница, ключ от которой висел в отдельной связке на поясе дежурного охранника.

День назначен: сегодня, в дежурство Тафари, который когда-то стоял на посту у входа в Бюро безопасности, и десятки раз в день принимал стойку «смирно» и отдавал честь проходящему мимо Бонгани. Рефлекс настолько въелся в его плоть и кровь, что он и сейчас побаивался бывшего начальника и делал Абигу маленькие поблажки, которые были в его власти. Теперь из-за этой преданности ему предстояло умереть, – сразу после того, как основной свет в коридоре будет погашен на ночь. Если Абиг подзовет его и пожалуется на здоровье, Тафари, вопреки инструкции, подойдет к решетке и позволит схватить себя за горло. Руки у Бонгани сильные, и навыки рукопашного боя он не забыл: вырвать кадык несчастному охраннику – дело нескольких секунд, потом снять с пояса ключи, открыть камеру, через пожарную лестницу выскочить на задний двор, а там – как распорядится судьба… Может, удастся по хозпостройкам подобраться к забору и, перемахнув через него, уйти в джунгли, а может, придется поймать пулю, выпущенную бдительным часовым с вышки… В любом случае, неопределенность и ужас пожизненного заключения закончатся уже сегодня. Как говорится: лучше ужасный конец, чем ужас без конца!

После обеда их повели на прогулку. В бетонный дворик выводили по десять человек из соседних камер, которые все равно имеют возможность общаться между собой. Час на свежем воздухе, хоть и под палящим солнцем, как-то разнообразил бесконечность заключения, тем более что во время прогулки наручников не надевали: два автоматчика сверху наблюдали за каждым движением арестантов. Абиг вначале хотел остаться в камере, но любое нарушение обычного порядка привлекает внимание, а это было ему совершенно ни к чему, особенно сегодня!

Обиженный Гвембешем старик на прогулку не вышел, поэтому в прогулочном дворике оказалось девять заключенных. Между собой они не разговаривали: молча разбрелись по тесному дворику – кто-то ходил по периметру вдоль шершавых стен, кто-то, тренируя атрофированные мышцы, делал физические упражнения, кто-то просто смотрел сквозь проволочную сетку на небо, от вида которого уже успели отвыкнуть. Бонгани приседал и отжимался – он тщательно поддерживал себя в форме, так как не собирался провести за решеткой всю жизнь. Несколько раз он ловил на себе ненавидящий взгляд Гвембеша, но не обратил на это внимания – какое дело матерому «черному леопарду» до селянина из захолустья!

Однако, через некоторое время бывший староста подошел вплотную.

– Ты много на себя берешь, друг Абиг! – процедил он, кривя толстые губы, и избегая смотреть в глаза. – Ты забыл, кто я!

Бонгани даже головы не повернул, будто рядом пролаяла собака.

– Я – друг президента, близкий друг! Меня оболгали, но господин Бело разберется во всем и меня выпустят, – Гвембеша трясло, будто в лихорадке, по лицу катились крупные капли пота, вытаращенные глаза с красными прожилками и расширенными зрачками были явно глазами психически нездорового человека. То, что он говорил, подтверждало это впечатление.

– А ты забыл об уважении, Абиг! Ты помешал мне наказать какого-то жалкого старика! Ты посмел оскорбить меня – друга президента!

Бонгани взглянул на противника в упор. Многих такой взгляд мгновенно приводил в чувство. Но не в этот раз. Гвембеш злобно скалил редкие зубы, а одну руку все время держал за спиной. Но главное – холодный взгляд «леопарда» не подействовал отрезвляюще: Гвембеш явно не владел собой и готов был в любую секунду наброситься на врага… А Бонгани никогда не ждал нападения, и всегда действовал на опережение.