– Нет…

Петр задумчиво и грустно смотрел на экран.

– Значит, опять не получается?

– Опять, – подтвердила Настя. – А знаете почему? Потому что у вас в голове живет готовая версия, и вы пытаетесь подогнать под нее то, что видите в материалах. Это порочный путь.

– Но Сокольников же…

– Сокольников, – жестко оборвала она, – это человек, о котором вы ничего не знаете. Вот с этого и начнем после перерыва. Повторяю снова: самое главное – человек, личность, характер, стиль мышления. Человек – та отправная точка, от которой нужно отталкиваться. А теперь кофе.

– Я круассаны принес, – неожиданно сообщил Петр и потянулся за своей сумкой, брошенной на пол рядом с диваном, на котором он сидел с ноутбуком на коленях.

Настя смутилась. Она накануне так увлеклась решением проблем ремонта и совершенно не подумала, что надо бы прикупить чего-нибудь вроде печенья или вафелек. Петр – молодой парень, крепкий, аппетит у него должен быть хорошим, и если сама Настя легко может пропустить обед, ограничиваясь кофе «с чем-нибудь», то ее ученику нужно полноценное трехразовое питание.

– Спасибо. Это очень кстати. Вы уж извините меня за то, что не предлагаю вам поесть, но готовить я не люблю и не очень-то умею. Обычно муж готовит, но сейчас он в командировке, и я перебиваюсь тем, что попроще, если не ленюсь сходить в магазин.

– А если ленитесь, тогда как? – спросил он. – Голодаете?

– В шкафах всегда что-нибудь найдется, ну хоть овсянку-то на воде сварить можно, даже если сахара нет.

Петр поморщился с видимым отвращением.

– Овсянка на воде и без сахара? Это же невозможно есть!

– Невозможно, – легко согласилась она. – Но я умею есть невкусную еду. Привыкла.

Круассаны оказались свежими, вкусными, хрустящими. Одни с шоколадом, другие с лимонным кремом, третьи – натуральные, без начинки. Петр не поскупился и принес по две штуки каждого вида.

– Хотите, я буду пиццу приносить? – предложил он. – И вам готовить не придется, и голодать не будем. Или фастфуд какой-нибудь, у вас тут много точек по пути от метро до вашего дома.

Вообще-то насчет пиццы они вроде бы договаривались еще вчера, но Петр, кажется, совсем забыл об этом. Настя не стала напоминать, чтобы не смущать парня. Сделаем вид, что никакого разговора не было.

– Фастфуд не надо, давайте лучше пиццу. Хорошая мысль, Петр, спасибо вам, – сказала Настя с благодарной улыбкой. – Видите, плохая я хозяйка, даже гостей принять не умею по-человечески.

– Вы хотели, чтобы я рассказал про аукцион, – напомнил Петр.

Вот засада! Не отвлекся, не забыл… Придется слушать. Ну ладно, чего уж теперь, сама ведь предложила.

Слушала Настя не очень внимательно, не забывая, однако, вежливо кивать и удивленно приподнимать брови. Но все равно отметила часто повторяющееся имя Екатерины Волохиной. Больше никто из организаторов по имени назван не был. Представитель издательства. Представитель Минздрава. Еще какой-то представитель… И Екатерина Волохина. Забавно! Хотя нет, пару раз мелькнула фамилия «Горевой», но тут же выяснилось, что это отец той самой Волохиной. Либо Петр с ней знаком, либо она его чем-то зацепила.

* * *

Мир людей прост и плох. Это аксиома. В нем нет ничего сложного, ибо управляется он простыми, примитивными стремлениями к власти и деньгам. Именно простота делает мир таким управляемым. Хотя сам мир, конечно, уверен, что он невероятно сложен и многообразен, и никто из нас, смертных, не в состоянии в нем разобраться. Чушь! Сложность и многообразие – лишь видимость, на самом же деле это просто колосс на глиняных ногах.

Мир людей плох. Но я могу его изменить. Пусть на микроуровне, но я, в отличие от многих, могу хотя бы это. Могу сделать его чуть-чуть лучше. Чуть больше доброты, чуть больше сострадания, чуть больше правды и честности. Мне это под силу. Самое главное – не слушать и не слышать важных псевдоавторитетных голосов, с умным видом рассуждающих о том, что возможно, а что невозможно, что правильно, а что неправильно. Не нужно никого слушать. Только себя. Только свой голос.

Я смотрю на себя в зеркало и верю: я смогу. У меня получится. Кто бы что ни говорил. Пусть сомневаются, пусть насмехаются. Мне наплевать. Я смогу. И я сделаю.

Не факт, что получится хорошо. Но я, как герой Кена Кизи, хотя бы попробую вырвать чугунную раковину из стены. Я хотя бы попробую…

* * *

После перерыва на кофе работа совсем не клеилась, Петр был рассеянным, отвечал невпопад. «Не выспался, – сочувственно подумала Настя. – Потому и устал так быстро».

Толку от таких занятий не было, и Настя, промучившись часов до трех, выпроводила ученика.

– Отдохните нормально, – посоветовала она на прощание. – Существует миф о том, что грузить вагоны углем трудно, а сидеть за столом и изучать документы легко. Это отнюдь не легко. И такой работой нельзя заниматься в состоянии усталости.

Петр ушел, как показалось Насте, с нескрываемым облегчением. Оставшись в одиночестве, она задумчиво оглядела стол с компьютером и прислушалась к себе. Чем заняться? Переводом? Или почитать дело? Где перевешивает «надо», а где – «хочется»? Прикинула по времени: можно поделить часы пополам, до семи вечера переводить, потом до одиннадцати читать дело. Или наоборот… «Ага, – сердито буркнула она сама себе. – Особенно привлекателен вариант „наоборот“. Лукавая ты, Настасья, ничему тебя жизнь не учит».

Но она, конечно же, поступила именно «наоборот» и начала читать материалы уголовного дела по обвинению Андрея Сокольникова в убийстве семьи Даниловых. Причем читала не подряд, а в только ей самой понятном порядке.

Начала с фотографий, приложенных к протоколам осмотра местности. И в первом, и во втором протоколе в обязательном порядке имелись групповые фото участников следственного действия. Вот Сережа Шульга, именно такой, каким Настя его помнила: стройный красавец, темноглазый брюнет, которому не могла отказать ни одна девушка. Вот эта женщина лет тридцати с небольшим, похоже, и есть следователь Лёвкина. Симпатичная. Короткая стрижка, хорошая фигура, плотно затянутая в форменные китель и юбку, лицо серьезное. Криминалист… Понятые… А вот и Андрей Сокольников, «указывает направление движения». Невысокий, худощавый, даже худой. Спортивный костюм сидит на нем свободно, почти болтается. Небольшие светлые усики над верхней губой. Густые русые волосы, пострижены коротко. Лицо спокойное, даже почти озорное.

Настя снова повнимательнее присмотрелась к одежде. Почему костюм явно велик? С чужого плеча? Или парень внезапно резко потерял вес? Заболел? Онкология? Соблазнительно подумать в этом направлении: опыт показывает, что именно неизлечимых онкологических больных легче всего уговорить взять на себя чужое преступление. За хорошие деньги, разумеется. Дескать, ты все равно не жилец, а семье материально поможешь. С другой стороны, такая сильная худоба обычно характерна для тех, кто прошел химиотерапию, в результате которой начинаются проблемы с выпадением волос. Не у всех, конечно, препараты разные бывают, но чаще всего. У Сокольникова на вид шевелюра хорошая, но, быть может, это парик? В любом случае в деле должны быть медицинские документы. Если был серьезный диагноз, то озвучил ли его на суде адвокат? Должен был. Но Петя Кравченко об этом не говорил. Хотя он читал по диагонали… Ладно, разберемся.

Итак, что рассказывают о Сокольникове материалы дела? Вот показания старшей сестры Андрея, ее из всех членов семьи допросили почему-то первой. Почему именно ее, а не родителей? Из протокола: «Андрея любили больше, все ему прощали, во всем потакали. Он – мальчик, и он – младшенький. В детстве болел много, требовал внимания, заботы». Что здесь? Скрытая ревность старшей сестры или объективная констатация фактов? Возможно, и то, и другое. Сестра на пять лет старше, к своим тридцати двум годам вполне преуспела в выбранной профессии, сама себя обеспечивает, снимает квартиру, живет с гражданским мужем. А любимый родителями младший братик в двадцать семь лет нигде официально не работает, хотя имеет высшее образование. Из протокола: «Вопрос: вы или родители помогали Андрею материально? На какие средства он жил, если нигде не работал? Ответ: У него трудовая нигде не лежала, но он где-то подрабатывал. Иногда официально, иногда – нет. В последнее время говорил, что работает помощником адвоката, на самом деле он их просто возил на своей машине от случая к случаю. Родители деньги ему давали». Протокол допроса сестры длинный, из него хорошо видно, что выгородить брата и представить его в выгодном свете женщина не пыталась. То ли честная и умная, то ли братишку не любила сильно. Или, опять же, и то и другое вместе.

Вот и ответ на самый первый вопрос, возникший у Насти в ходе занятий: что за странная история с адвокатами. Сокольников на своей машине возил двух неофициальных помощников каких-то адвокатов, наивно полагая, что помощник – это все равно что настоящий адвокат, только рангом пониже. Что-то вроде младшего научного сотрудника, который хоть и младший, но все равно и научный, и полноценный сотрудник. Будучи всего лишь водителем, Андрей гордо именовал и себя тоже «помощником адвоката». Он был уверен, что Самоедов и Филимонов теперь для него друзья навеки, в помощи не откажут, кинутся выручать товарища, и вообще, они так его любят, так преданы ему, что с ними можно даже не договариваться заранее, они по первому свистку всё бросят и примчатся. Любопытная характеристика личности! Самоуверенность? Или излишняя доверчивость и запредельная глупость?

Допрос матери Сокольникова: никаких фактов, одни эмоции и заверения, что Андрюша «не мог», он «не такой», он добрый порядочный мальчик, любил животных, любил историю и литературу, на общественных началах работал в Московском отделении Всероссийского Есенинского общества, одно время работал даже директором какой-то книготорговой организации. Литература и история – это весь смысл жизни сына.

Ну, допустим. И почему же ты, Андрей Сокольников, ни дня своей любимой историей не занимался, если жить без нее не можешь, а вместо этого возил на своей машине каких-то адвокатов и их помощников? Хороший вопрос.

Интересно, кто компоновал дело по томам? Лёвкина, назначенная старшей в бригаде, или второй следователь, Гусарев? Кто бы ни был, он постарался на «отлично». Все информационные материалы – справки, запросы, ответы на них, характеристики и прочее, имеющее отношение к личностям подозреваемого и потерпевших, собрано в один том, искать легко.

Что же мы имеем в части любви к истории? Сокольников окончил областной пединститут имени Крупской. Запрос на характеристику. Читаем ответ: «Сокольников А.А. был переведен на второй курс из Могилевского педагогического института. Как к студенту, успешно сдавшему зачеты и экзамены, замечаний нет. В связи с тем, что студенты заочного отделения должны являться в институт два раза в год для сдачи сессии, дать более развернутую характеристику Сокольникову не представляется возможным». Так, картина проясняется… Смотрим диплом и приложение к нему. Две курсовые работы, одна по татаро-монгольскому игу с оценкой «хорошо», вторая – «Идеология расизма и ее предшественники» с отличной оценкой. Тема дипломной работы: «История расизма в ХХ веке», тоже «отлично».

Характеристика из средней школы: учился неплохо, особый интерес проявлял к истории, литературе, биологии, много читал, любил спорить и обсуждать разные философские вопросы. Слово «философские» написано почему-то через букву «в»: филосовские. Подписано директором школы. Сколько таких характеристик Настя Каменская видела в своей служебной практике! И цену им хорошо знает. Особенно если мамочка придет вся заплаканная и будет слезно умолять. Одно это «учился неплохо» уже о многом говорит. Как учился на самом деле Сокольников? На «хорошо» и «отлично»? Тогда с чистой совестью написал бы директор в характеристике, мол, учился хорошо или даже прекрасно. Уклончивое размытое «неплохо» в сочетании с упором на любовь к отдельным предметам со всей очевидностью означало, что по всем предметам, кроме трех любимых, Андрей перебивался с «троек с минусом» на «твердые тройки». Домыслы? Да какие уж тут домыслы, если парень (парень!) даже в пединститут в Москве не рискнул поступать. Вернее, он-то, наверное, рискнул бы, но любящая мама понимала, что вступительные экзамены мальчик завалит, и отправила его поступать в вуз, где требования к абитуриентам не так высоки или конкурс поменьше. Впрочем, возможен и другой вариант: у мамочки в Могилеве были завязки на уровне деканата или ректората, и обеспечить поступление сыночка в вуз она там могла, а в Москве – нет. Так многие поступали еще в те времена, когда сама Настя была студенткой. Она хорошо помнила, как в начале второго курса у них на потоке появилось около сорока новичков, переведенных из других городов. Поступали туда, куда попроще или где есть блат, потом переводились в столицу или в Питер. При переводе в вуз того же профиля уровень знаний и подготовки уже никого не интересовал, нужно было лишь иметь основания для такого перевода. Основания у Сокольникова были, в Москве проживала вся его семья.

Что еще нам преподнесла общеобразовательная школа? Выписка из приказов по школе об объявлении благодарности Андрею Сокольникову за участие в праздновании недели русского языка, за участие в краеведческой олимпиаде и за исполнение роли Деда Мороза на новогоднем празднике. Все три благодарности датированы одним и тем же годом, когда Андрей учился в выпускном классе. И ни одной благодарности до этого. Почему? Откуда вдруг такая общественная активность? Ответ напрашивается сам собой: родители, озабоченные плохой учебой ребенка, посоветовали проявить себя хоть как-нибудь, хоть в чем-нибудь, заработать баллы для характеристики, необходимой при поступлении в институт. И Андрюша старался. Грамот за первое-второе-третье места, конечно, не получил, но хотя бы благодарности за участие. Опять же, Деда Мороза сыграл. А кстати, если он действительно так любил историю, то почему не занял призовое место в краеведческой олимпиаде? Знаний не хватило? И литературу якобы любил, а во время недели русского языка опять остался без награды. «Что с тобой не так, Андрей Сокольников? – думала Настя, листая дело. – Пишешь ты грамотно, со знаками препинания, конечно, беда, но орфографических ошибок ты не делаешь, я читала и явку с повинной, и множество других документов, написанных тобой собственноручно. Да, слова ты пишешь правильно, но складываешь их не очень-то ловко, фразы у тебя нестройные и частенько корявые, с падежами ты не особо дружишь. Как же так? Как это увязывается с твоей любовью к чтению? Может, все дело в том, что ты читал не художественную литературу, а специальную, документальную, научную? При чтении художественного текста мы волей-неволей пропитываемся индивидуальным стилем автора-литератора, его метафорами, образами, поэтикой. При чтении же специальной литературы мы только черпаем информацию. Хорошо, идем дальше. Какую же информацию ты так старательно черпал? Ответ в твоем дипломе, вернее, в приложении к нему. Тебя интересовала расовая теория. Превосходство одной расы или национальности над другими. Дихотомия „человек – недочеловек“. Право на жизнь для одних и обязанность исчезнуть и не коптить небо для других».

Само собой, до перевода дело в воскресенье так и не дошло. Зато портрет Андрея Сокольникова начал обрастать плотью и приобретать краски. Около десяти вечера Настя взяла себя в руки, выключила компьютер, надела кроссовки и отправилась в круглосуточный супермаркет. Пицца пиццей, но совесть тоже иметь надо.

Совести хватило на упаковку нарезанного хлеба, сыр, три разные коробки с печеньем и два пакетика маленьких квадратных вафелек. Ну так и быть, бросим в корзину еще блок йогуртов и сладкие творожные сырки. Теперь самое главное – подойти к кассе, отведя глаза вправо, потому что если посмотреть чуть влево, то натыкаешься взглядом на стойку с шоколадом, и заканчивается всё, как правило, плохо. Вся засада в том, что безопасно проскочить стойку можно только тогда, когда в очереди нет ни одного человека и касса свободна.

Касса была абсолютно свободна, молоденькая кассирша чуть ли не подремывала, сидя на стульчике. И тем не менее в корзине у Насти непонятно каким образом оказались штук пять разных шоколадок: с цельным фундуком, с миндалем, с изюмом, с марципаном… «Я безвольная старая курица, – ругала себя Настя по дороге домой. – Сейчас наемся шоколада до одури, потому что я не умею съесть одну-две дольки и остановиться, я же буду трескать сладкое, пока у меня пищевод не слипнется, а завтра встану с омерзительными красными пятнами на щеках, потому что у меня аллергия. Горбатого даже могила не исправит».

Но проснуться утром с аллергическими пятнами Анастасии Каменской не удалось. Стоило ей, придя домой, сварить кофе и распечатать первую из запретных шоколадок, как зазвонил телефон. Номер был незнакомым, и сердце неприятно дернулось. Звонки с незнакомых номеров в такое время суток обычно ничем хорошим не кончались.

– Анастасия? – раздался мужской голос. – Это Владимир Юрьевич, мы с вами вчера познакомились. У Петра неприятности, его задержала полиция, доставили в отдел, нужно привезти его паспорт для подтверждения личности и как-то разрулить вопрос. Я уже раздобыл ключи от квартиры, сейчас еду за паспортом. Буду признателен, если вы окажете содействие.

Ну, началось. Скажешь, что ты врач, и тут же у всех присутствующих возникает нужда получить медицинскую консультацию. Скажешь, что ты полковник полиции в отставке, и тут же тебя начинают просить помочь, посодействовать, выручить, вытащить, разобраться. Закон жанра. Хотя Анастасия Павловна Каменская успела выйти в отставку в 2010 году, а милицию в полицию переименовали годом позже, злополучного закона замена двух букв почему-то не отменила.

* * *

Климанов вел машину уверенно и аккуратно, хотя Настя была заранее уверена, что по относительно свободным вечерним улицам писатель помчится сломя голову.

– Я сам не понял, что там случилось, но Петя паспорт с собой не носит, не имеет такой привычки. Это в столице мы все ученые, в других городах полиция так не зверствует, как у нас. Он позвонил Аллочке, Аллочка – мне, мы прикинули, что ехать сначала в отдел, где Петю держат, брать ключи от квартиры, потом за паспортом, за вами и снова в отдел – очень долго получится. Квартиру эту ему Аллочка нашла, какая-то ее соседка сдает, и вторые ключи у этой соседки, конечно, есть, поэтому мы обернулись быстрее.

Ишь ты какой! Выходит, Климм, или Климанов, или как там его еще можно называть, заранее был уверен, что Настя Каменская согласится ехать «выручать мальчика», даже заложил в маршрут поездку за ней на Щелковское шоссе – не ближний свет, между прочим. Уверенности в себе этому писателю не занимать.

– А я-то вам зачем нужна? – недовольно спросила она. – Отдать дежурным операм паспорт вы можете и без меня.

– Но я ведь не знаю, что Петька натворил, – возразил Климанов. – И я не юрист. Начнут мне всякие ужасы рассказывать, а я даже не смогу разобраться, наказуемо это или нет. Теперь ведь законы постоянно меняют, то криминализируют что-то, то декриминализируют, вчера еще было можно, а сегодня уже нельзя. Вон как с перепостами и лайками получилось. Никто точно не знает, что такое «возбуждение ненависти к социальной группе», но привлекают за это – только в путь. И я подумал, что иметь рядом грамотного юриста не помешает.

Он помолчал и негромко спросил:

– Я сильно нарушил ваши планы на вечер?

– Сильно, – зло сказала Настя. – И вам как бывшему чиновнику и как писателю и человеку с фантазией должно быть понятно, что привлекают в нашей стране сегодня не за действия, запрещенные уголовным законом. Привлекают людей. Кого надо, того и привлекут, а все эти чудесные новые законы придумывают именно для того, чтобы при необходимости можно было привлечь к ответственности того, кого нужно. Ну, или за кого хорошо заплатили. Нагнать страху и держать население в узде, вот и все. Кому нужно привлекать вашего Петю? Кому он интересен? Кому насолил? Никому. Зря вы панику подняли. Отвезли бы паспорт, да и дело с концом. Уверена, что никто не собирается оставлять Петра в камере и возбуждать против него дело. Он же нормальный вменяемый парень, украсть или чего похуже натворить не мог. Ну если только в драку ввязался.

– Буду рад, если вы окажетесь правы. Понимаете, Аллочка так давно знает Петю, тепло к нему относится, да и я с ним знаком… И в память о Ксюше… Одним словом, мы с Аллочкой чувствуем ответственность за него, пока мальчик в Москве. Вы уж извините меня. Вероятно, вы правы и я перестраховщик.

Настя смягчилась. Ну что она срывается, в самом-то деле? Беспокойство зрелого человека за молодого парня – вещь вполне естественная, проживающий в Москве Климанов прекрасно осведомлен о том, на какие фокусы способна полиция, особенно в отношении приезжих. Ей захотелось исправить впечатление.

– Спасибо вам за книгу, Петр сегодня мне ее передал, – сказала она уже более миролюбиво.

– А, ерунда, – отмахнулся Климанов. – Мне было приятно подписать ее для вас. И недорого вышло, к счастью. Я не звезда первой величины, за мои творения много не дают.

Ни малейшей горечи или хотя бы обиды в его голосе Настя не уловила, напротив, произнесено это было с веселой улыбкой.

– И еще я хотела поблагодарить вас за то, что убедили Петра показать мне материалы полностью. Так и в самом деле легче работать, проще и быстрее. Как вам это удалось? Мне казалось, он такой упрямый…

– Я постарался, – снова улыбнулся Климанов. – Если не лениться искать правильные слова, то их всегда можно найти.

Отдел, куда доставили Петра, находился в Замоскворечье. Странно. Если Петр с Щелковского шоссе отправился на метро туда, где снимал жилье, то оказаться в районе Новокузнецкой улицы он не мог. Но ведь оказался же, в противном случае его доставили бы в другое место. И что он там делал, интересно? Прогуливался по Земляному Валу? Ездил на Павелецкий вокзал? И зачем? Впрочем, никакого значения это не имеет. Значение имеет только то, за что его задержали.

В отделе Климанов сразу подошел к окну дежурной части, а Настя присела в уголке, поближе к входной двери. Дежурный взял протянутый паспорт, куда-то позвонил и велел ждать. Владимир Юрьевич подошел к Насте, сел рядом.

– Дистанцируетесь? – насмешливо спросил он.

В его голосе звучало неодобрение, и Настя снова начала злиться.

– Трезво оцениваю ситуацию, – сухо ответила она.

– Вы же ветеран МВД! Неужели…

– Неужели, – оборвала она. – Для них я не ветеран, а бывший сотрудник. Причем бывший давно, когда они еще на горшок ходили. Разницу улавливаете?

– Вполне. Неужели все так изменилось? Помнится, во времена моей молодости…

– Мне тоже помнится, – снова перебила она.

Быть вежливой расхотелось. Настя чувствовала вскипающую злость и изо всех сил пыталась с ней справиться. Климанов не виноват в том, что милиция, в которой Анастасия Каменская прослужила двадцать восемь лет и прошла весь путь от лейтенанта до полковника, превратилась в полицию – «Ивана, не помнящего родства». Ну не виноват он в этом! И нет у нее никакого права злиться на человека, который всего лишь стремится помочь молодому приезжему журналисту, плохо ориентирующемуся в печальных столичных реалиях. Умом Настя все понимала, но ничего не могла с собой поделать. И разговаривать с Владимиром Юрьевичем ей совершенно не хотелось.

Они так и сидели молча, пока не появился молодой человек в джинсах и светлой сорочке в тонкую полоску. Заглянув к дежурному, он взял паспорт, полистал его, потом через турникеты прошел прямо к ним.

– Задержанный Кравченко? – коротко спросил он, переводя взгляд с Насти на ее спутника.

Климанов тут же поднялся. Настя осталась сидеть.

– Вы – родители? Родственники?

– Нет, мы его знакомые, у Пети нет родственников в Москве. А что случилось? Что он сделал? За что его задержали?

– За нарушение общественного порядка. Пройдемте со мной, побеседуем.

– Можно нам обоим? – с надеждой спросил писатель.

– Конечно.

– Я не пойду, – быстро проговорила Настя. – Здесь подожду.

– Анастасия, ну как же… – Климанов, кажется, несколько растерялся, он такого не ожидал и продолжил, обращаясь к молодому человеку: – Анастасия Павловна Каменская – ветеран МВД, полковник в отставке, уважаемый человек, она, если надо, сможет поручиться за Петра.

На лице молодого полицейского не дрогнул ни один мускул. Наивный человек этот бывший чиновник, а ныне малоизвестный детский писатель! Думает, что сегодня, как и при советской власти, все эти словеса имеют хотя бы малейший вес. Не имеют. И никакого уважения не вызывают ни у кого, кроме разве что коллег, которые еще застали тебя и работали с тобой. И то не у всех. За восемь лет, прошедших после выхода в отставку, Настя усвоила сию простую истину очень крепко. Пенсионное удостоверение она носила с собой постоянно, но доставала из сумки только тогда, когда нужно было пройти в здание какого-нибудь УВД или отдела полиции, а случалось такое нечасто. Обычные граждане просто так пройти не могли, за ними либо выходили сотрудники, либо их имя должно было числиться в списках «на прием», и предъявление паспорта в обоих случаях являлось обязательным. Свободный проход по пенсионному удостоверению – единственная привилегия ветерана, которую пока еще не отменили. Больше ни на что люди, отдавшие десятки лет борьбе с преступностью, рассчитывать не могли. Такие времена, что ж поделать.

– Так вы идете? – нетерпеливо спросил полицейский, глядя на нее.

– Нет, – твердо ответила она. – Я подожду здесь.

Климанов ушел. Настя вытянула ноги и прикрыла глаза. Что же сумел натворить Петя Кравченко? Каким манером ухитрился нарушить общественный порядок до такой степени, что его задержала полиция? Вот же!

Но размышлять о Петре было скучно. Намного интереснее думать об Андрее Сокольникове. В конце концов, пройдет некоторое время, выйдет Климанов, либо один, либо вместе с отпущенным Петей, и она все узнает. А вот о Сокольникове можно узнать только из материалов дела. Вернее, не так: узнать-то можно от людей, которые были с ним знакомы, наверняка сестра жива, а возможно, и родители. Одноклассников найти. Друзей-приятелей. Девушек-подружек бывших. Добиться разрешения на свидание в колонии, познакомиться с Сокольниковым лично. Разыскать Лёвкину и Гусарева, которые были следователями по делу об убийстве Даниловых. Все это можно, и именно так Настя и делала бы, выполняя чисто служебную задачу. Но сейчас задача стоит совсем другая, и действовать подобным образом нельзя. Ей поручено научить Петра восстанавливать картину по тем мелочам, которые разбросаны по многотомному уголовному делу.

Итак, жил-был мальчик… Нет, неправильно, не с этого нужно начинать. Жила-была семья. Муж и жена. У них родилась дочка. Спустя пять лет появился сын. И если дочка как была дочкой, так и осталась, то сын быстро превратился в сыночка, сынулечку, радость ненаглядную, солнышко и «шелковый помпончик». Дочь жила под лозунгом бесконечного «должна и обязана», сыночек рос в атмосфере «конечно, можно, ты же самый лучший». Умом сыночек Андрюшенька не блистал, если объективно, но обожающая его мама вполне успешно внушила ребенку, что он чуть ли не гений, а если у него что-то не получается или кто-то не считает его умницей, то происходит это исключительно из-за злокозненной зависти и тупого непонимания со стороны «быдла», в окружении которого бедному мальчику приходится вращаться. А что поделать? Другой страны им не выдали, и других одноклассников, соседей и друзей не выдали тоже. Неординарным людям всегда мучительно трудно выживать среди толпы серостей и посредственностей.

Вероятно, так или примерно так воспитывали Андрюшу Сокольникова. Добавим к этому частые болезни в раннем детстве. Реальные или выдуманные излишне тревожной матерью, за каждый чихом видящей угрозу страшной пневмонии. В описях Настя видела несколько запросов в медицинские учреждения и диспансеры, и, пожалуй, было их многовато для дела об убийстве, в котором обвиняют молодого человека двадцати семи лет. Вероятно, мать на допросах, а потом в жалобах неоднократно делала упор на слабое здоровье сына, адвокат заявлял ходатайства, следователям приходилось соответствовать. Если бы речь шла о врачебной халатности, такое количество запросов можно было бы понять, но по убийству… Впрочем, если мать хотела обеспечить нужное заключение судебно-психиатрической экспертизы, то все объяснимо. Любопытно устроена жизнь! Двадцать семь лет, не жалея сил, внушать сыну и самой себе, что он гений и неординарная, выдающаяся личность, а потом с таким же упорством пытаться доказать, что он страдает психическим заболеванием, лишающим его способности осознавать содеянное и руководить собственными действиями. Тяжела материнская доля, особенно доля матери, безоглядно влюбленной в собственное чадо.

Итак, Андрюша растет, ходит в школу, более или менее учит предметы, которые нравятся, на другие, как говорится, забил напрочь. Общественной активности не проявляет (в противном случае благодарности «за участие» появились бы намного раньше), ничего выдающегося не совершает, но и ничего особенно плохого тоже не делает, иначе учителя не забыли бы его и выданная школой характеристика выглядела бы не такой куцей и вымученной. А они вспомнили только любовь мальчика к спорам на философские темы. И то не факт, что это правда. Могли не помнить вообще ничего, но мать так просит, так плачет, и так ее жалко, ну ладно, выдумаем и припишем пару ни к чему не обязывающих фраз про интерес к философским темам. Могло так получиться? Вполне. Даже про любовь его к отдельным предметам сведения наверняка добыты не из памяти преподавателей, а из хранящихся в школе ведомостей. Просто посмотрели, по каким предметам оценки были поприличнее, и сделали вывод.

Мама Андрюши безумно боится, что ее гениальная неординарная детка загремит в армию, поэтому допустить риск провала в институт на дневное отделение она не может и отправляет мальчика поступать туда, где есть блат. Через год переводит его назад, в Москву, но уже на заочное отделение. Его должны были призвать, по идее. Но почему-то не призвали. В описях никаких запросов в военкомат Настя не заметила, но, возможно, просто проглядела. Или нужная страница описи оказалась пропущенной. А возможно, что следствие не обратило на это внимания, ведь ни на квалификацию содеянного, ни на доказательства это не влияло. Ну, не служил – и ладно, все равно убийца. Наверное, с призывом на действительную военную службу тоже мама постаралась. Афганистан как раз закончился, но страх остался, да и региональные межнациональные конфликты в тот момент стали разгораться то тут, то там.

Итак, Андрей начал учиться в Москве, причем заочно. Почему? С дневного отделения легко переводят на дневное. Но понятно, что на дневном требования выше и учиться труднее. Можно на вечернее, но для этого нужно работать плюс 3-4 раза в неделю по вечерам посещать занятия. Тоже напряг. А вот на заочном можно один раз принести справку с какого-нибудь места работы и дальше уже только являться на сессии два раза в год. К тому же тут и декриминализация тунеядства подоспела, можно вообще нигде не работать, и ничего тебе за это не будет. Кстати, о декриминализации… Как странно, что Владимир Юрьевич употребил в разговоре с ней этот сугубо юридический термин. Обычно люди, не связанные с правовой практикой или наукой, говорят «отменили уголовную ответственность» или даже еще проще: «отменили наказание». Грамотный, образованный, приятный в общении, обаятельный. Неужели в России еще остались такие чиновники? Впрочем, он ведь тоже «из бывших». Интересно, он к своим прежним сослуживцам относится так же, как она, Настя Каменская, к своим? Или как-то иначе?

И снова неприятное царапанье где-то внутри. Его Настя ощущала почти постоянно с того самого момента, как ее порог переступил тюменский журналист Петр Кравченко. Она так упорно отговаривает его от попыток затеять журналистское расследование и раскапывать злоупотребления следствия и дознания, призывая полностью сосредоточиться только на материалах собственно уголовного дела и постараться реконструировать событие преступления и личность преступника… Почему? Почему ей так тягостно все это?

«Я так делаю, потому что так велела Таня», – ответила она себе. И тут же перед глазами встало собственное отражение в зеркале, увиденное накануне в найденном на подоконнике осколке. «Ах ты врушка трусливая, – язвительно проговорила отраженная Настя. – Ты банально цепляешься за прошлое. За свои воспоминания о годах службы, о людях, с которыми работала бок о бок. О Колобке, о ребятах из твоего отдела, о следователях, которые были образцами профессионализма и с которыми тебе время от времени выпадало счастье столкнуться. Ты просто ужасно боишься и не хочешь выяснить, что Лёвкина и Гусарев продались с потрохами и за большие бабки посадили невиновного, потому что грязное пятно на следствии того времени автоматически пачкает и всю правоохранительную деятельность, в том числе и твою любимую работу. Если это допустили и если этого никто не заметил, значит, все сгнило на корню уже тогда. Не сейчас, в последние пять-семь лет, как ты себя утешаешь, а еще двадцать лет назад. Ты же не совсем дурочка, ты прекрасно видела с самого начала, в каком направлении все развивается и к чему идет, правда ведь? Вспомни девяносто второй год, вспомни криминального авторитета Матвея Ильича Дормана. Ты ведь ни капли не удивилась, когда Колобок пересказал вам его слова о том, как разваливаются милиция и следствие и как крепнет криминал. Ты все-все отлично понимала. И работала с открытыми глазами. Ты изнутри наблюдала за этим развалом, за тем, как начинается и усугубляется процесс гниения правоохранительной системы. Ты много раз говорила об этом и с коллегами, и с мужем. Так что ж ты теперь строишь из себя целку-невидимку? Хочешь, отвечу?» – «Ну, ответь», – с ленивой неприязнью отозвалась мысленно Настя. – «В тот момент для тебя это было настоящим, ты в этом жила и работала. А теперь это стало твоим прошлым. И тебе инстинктивно хочется его обелить и приукрасить. Так устроен человек: будущего еще нет, ценить настоящее мы не очень умеем, и все, что у нас есть и что невозможно у нас отнять, это наше прошлое. Тебе невыносима мысль, что ты была счастлива, успешна и востребована в среде воров, коррупционеров и дураков. Ты стремишься создать и сохранить для себя иллюзию, в которой двадцать восемь лет твоей милицейской жизни были прожиты не зря, не напрасно, не впустую. Достойно…»

Мимо нее ходили какие-то люди, несколько раз крепкие парни из патрульно-постовой службы проводили куда-то в боковую дверь мужчин с разбитыми в кровь лицами или молодых ребят с глупыми улыбками и безумными «обколотыми» глазами. Мужчина в дорогом костюме ворвался с улицы и что-то орал дежурному, требуя прекратить некий беспредел… Плачущая женщина, дочь которой не вернулась вовремя домой… Ее, само собой, и в прежние времена отфутболили бы, а уж теперь-то тем более. Пока как минимум трое суток безвестного отсутствия не пройдет, никто не почешется.

«А еще, – назойливо продолжало отражение, которое никак не желало убраться подальше и заткнуться, – ты боишься почувствовать себя униженной. Собственно, ты это уже и почувствовала, когда Климанов начал рассказывать полицейскому, кто ты такая. Он рассказывал, а парню было пофиг. Пустой звук. И если ты начнешь, выпячивая прошлую принадлежность к системе, к братству, к корпорации, пробовать добиться каких-нибудь уступок или преференций, ты не получишь ничего, кроме презрительного непонимания и насмешливого высокомерия. Да хотя бы просто минимального уважения и чуть более внимательного отношения – и того не получишь. И ты инстинктивно стараешься избегать опасных ситуаций, которые могут привести к тому, что тебя унизят».

Наконец за турникетами показались Климанов и Петр. Настя очнулась и посмотрела на часы: начало второго ночи. Долго они там разбирались.

Вышли, остановились возле урны, стоящей рядом с крыльцом, Настя вытащила сигареты и вопросительно уставилась на Петра.

– Ну? И что это было? – строго спросила она.

– Я только хотел поговорить с Лёвкиной, – пробормотал молодой человек.

Он только хотел поговорить… Наивный оптимизм!

Вернувшись от Насти к себе на квартиру, Петр не лег спать, а начал, точнее – продолжил искать в интернете информацию о Лёвкиной и Гусареве. Поиск затруднялся тем, что имелись только инициалы, полного имени и отчества следователей Петр не знал, в уголовном деле они нигде указаны не были, что вполне понятно. И сегодня ему повезло. Он нашел-таки упоминание о некоей Маргарите Станиславовне Лёвкиной, в прошлом работавшей следователем прокуратуры в Москве, а ныне – бизнес-леди, вполне успешно руководившей собственным немаленьким бизнесом. Еще некоторое время оказалось потраченным на поиски информации о фирме Лёвкиной. Найдя адрес офиса, Кравченко, не раздумывая долго, отправился туда. Ну и что, что воскресенье, выходной день? Посмотреть, прикинуть… Он уже представлял себе видеоряд, которым будет сопровождаться его большой обстоятельный материал. В этом ряду фотографий отлично будет смотреться снимок роскошного огромного столичного делового центра, в котором Лёвкина арендует площади под офис. И подпись: «Вот так теперь выглядит место, где зарабатывают деньги следователи, начинавшие с малого – со взяток за фальсификацию уголовных дел». Или еще как-нибудь позабористее. Красота!

Петр ходил вокруг здания, рассматривал, делал фотографии телефоном. Ему могло бы повезти, ведь в выходные дни большинство офисов закрыто, и охрана расслабляется. Но не повезло. Охрана скучала и от нечего делать внимательно смотрела по сторонам. Погода стояла отличная, теплая и солнечная, поэтому смотрела охрана не только в мониторы, куда передавалось изображение с многочисленных видеокамер, но и глазами, выходя покурить, проветриться, прогуляться и размять ноги, прикупить чего-нибудь «попить-погрызть». Молодого человека, слоняющегося вокруг здания и беспрерывно снимающего на телефон, они заметили, однако решили пока ничего не предпринимать, просто понаблюдать.

А госпожа Лёвкина, как выяснилось, была трудоголиком, частенько засиживалась в офисе допоздна, брала документы домой, а как минимум три раза в месяц руководила своим бизнесом даже по воскресеньям из собственного кабинета в деловом центре. И сегодня, как назло, выпало именно такое воскресенье. Лёвкина вышла из здания в сопровождении водителя-охранника, тут-то Петя Кравченко ее и увидел. Конечно, прошло двадцать лет, но если пятилетнего ребенка бывает непросто распознать в двадцатипятилетнем молодом человеке, то женщина за тридцать, чью фотографию двадцатилетней давности ты хорошо рассмотрел, остается вполне узнаваемой в пятьдесят с небольшим.

К такому повороту Петр готов не был, плана в голове не имел, поэтому растерялся и повел себя глупо и неправильно. Он быстро подошел к Лёвкиной и начал с места в карьер:

– Маргарита Станиславовна, мне нужно с вами поговорить.

Водитель-охранник сделал было движение, чтобы встать между Петром и боссом, но Лёвкина только качнула головой, мол, не волнуйся, этот не опасен, и, не замедляя шага, бросила журналисту:

– А мне не нужно. Я вас не знаю.

Петр совершил вторую ошибку, на этот раз роковую: он протянул руку и ухватил даму за локоть. Тут уж водитель вмешался, не дожидаясь указаний, сильно и грубо отшвырнул его. Петя пыхтел и сопротивлялся, Лёвкина молча смотрела.

– Мне нужно спросить вас о деле Сокольникова! – кричал журналист. – Девяносто восьмой год, убийство на Чистых прудах! Маргарита Станиславовна!

К тому моменту и охранники здания подоспели. Не зря они приметили подозрительного парня! У них глаз – алмаз. Крупного спортивного Петра скрутили в две секунды.

– Полицию вызываем? – спросил Лёвкину один из бойцов, крепко держа завернутые за спину руки молодого человека.

Бизнес-леди долго и задумчиво смотрела на Петра, потом слегка улыбнулась и кивнула.

– А вызывайте, ребята. Мальчику книжку купите, пусть почитает на досуге. Булгакова, «Мастера и Маргариту». Там черным по белому написано: никогда не разговаривайте с неизвестными. Вот я и не разговариваю.

Слова были обращены к охранникам, но смотрела она при этом на Петра. В упор. Прямо в глаза. И уже садясь в машину, добавила:

– Пусть Рачкову передадут – я на телефоне, если нужно.

Вот, собственно, и все.

– Неужели полиция каждый раз выезжает по таким ерундовым поводам? – недоверчиво спросил Климанов у Насти. – В чем тут преступление?

– Преступления нет, а на административное правонарушение при желании можно натянуть. Кто такой Рачков?

– Не знаю, – пожал плечами Петр.

Она перевела глаза на Климанова.

– И вы не знаете?

– Нет.

– Зато я знаю. Это начальник отдела полиции, на территории обслуживания которого находится деловой центр. Вот этого самого отдела, рядом с которым мы сейчас стоим. Там в предбаннике на стенах куча информационных материалов, я все их прочитала, пока вас ждала. Там и фамилия начальника имеется. Мадам Лёвкина хорошо знакома с ним, приятельствует, а может быть, даже нежно и крепко дружит. И об этом прекрасно осведомлена охрана делового центра. По вызову Васи Пупкина никто, разумеется, не помчится, а вот если тронуть Лёвкину – полиция тут как тут. Ну как же, близкая подружка шефа! Если подружка пожалуется на кого-нибудь или даже просто намекнет, выразит неудовольствие поведением человека, то быстро придумают, за что его скрутить, затолкать в камеру и популярно объяснить, в чем смысл жизни.

– Это вы тоже в информационных листках вычитали? – ехидно осведомился Климанов.

– Отнюдь. Это следует из одной-единственной фразы Лёвкиной по поводу Рачкова. Фраза короткая, а картина за ней рисуется богатая.

Настя затушила сигарету, выбросила окурок в урну, вынула из сумки телефон, нажала иконку приложения, вызвала такси. Она была в такой ярости, что тряслись руки и палец только со второй попытки попал в нужную точку экрана.

– Ну, что? – весело спросил Климанов. – Можем ехать?

– Поезжайте, – сухо ответила Настя. – Я вызвала такси, машина будет через три минуты.

– Но зачем же, Анастасия? – Климанов, кажется, обиделся и расстроился. – Я отвезу вас.

– Нет, спасибо. Оставлю вас с Петром один на один. Надеюсь, вы воспользуетесь случаем объяснить ему, что самодеятельность бывает хороша только на клубной сцене. И то не всегда. А еще, что старшие – не всегда ветошь и выжившие из ума маразматики, иногда мы говорим правильные вещи и даем умные советы.

– Вы сердитесь? – тихо и печально спросил Владимир Юрьевич.

– Да. Я сержусь. Я злюсь. Поезжайте. Надеюсь, что завтра к десяти утра я приду в себя и смогу не убить вашего протеже.

Она говорила так, словно Петра рядом не было. Но ведь он был, стоял, гордо выпрямив спину и вздернув подбородок. Уверен, что поступил правильно. На Настю, однако, при этом не смотрел. То ли выражал активное несогласие с ней, то ли засомневался в собственной правоте…

– Нет уж, – решительно возразил писатель. – Мы дождемся, когда приедет ваше такси, посадим вас. И я расплачусь с водителем заранее. Я настаиваю.

– Хорошо, – согласилась Настя. – Стойте. Платите. И раз уж вы все равно не уезжаете, скажите в двух словах: сколько с вас поимели за освобождение пленного?

Климанов улыбнулся.

– А нисколько.

– Неужели просто так отпустили и согласились не составлять протокол?

– Я их убедил. Не стану никого выгораживать, денег они действительно хотели.

– Сколько?

Владимир Юрьевич назвал сумму. Она выглядела не запредельно. Даже, можно сказать, приемлемо. Эх, мельчает народ…

– А почему вы не заплатили? – с любопытством спросила она. – У вас в кошельке наверняка такие деньги водятся.

– Из принципа. Хотел проверить, смогу ли их уговорить. Как видите, смог, хотя времени на это потребовалось довольно много.

– Секретом не поделитесь?

– Никакого секрета нет. Просто нужно не лениться искать аргументы, и они обязательно найдутся рано или поздно. Впрочем, я это вам уже сегодня говорил.

Подъехало такси, Настя открыла дверь, посмотрела на Петра, который теперь стоял, повернувшись к ней спиной и уткнувшись в свой телефон. «Обиделся, – равнодушно подумала она. – Думал, из него будут делать героя, пострадавшего от несправедливости властей и с честью вышедшего из неравного боя. А его тычут носом в какашки, как нашкодившего щенка».

– Ваш протеже, как я вижу, сильно занят чем-то важным, – сказала она Климанову. – Так вы передайте ему, будьте так любезны, что утром я жду его в десять часов для продолжения занятий.

Владимир Юрьевич покачал головой и усмехнулся:

– Ну и характер у вас, Анастасия! И как с вами супруг уживается?

– Отлично уживается. Долго и счастливо. Всего доброго, спокойной ночи.

Да уж, от ночи уже мало что осталось, скоро светать начнет. Да и спокойной ее назвать никак нельзя.

* * *

«От завтрашних, вернее, уже от сегодняшних занятий толку не будет, – сердито думала Настя, уставившись неподвижным взглядом в мелькающие за окном машины огни темной ночной Москвы. – Поспать осталось всего ничего. Буду как вяленая рыба. Не в том я возрасте, чтобы ночами не спать и при этом бесперебойно функционировать. И Петр наверняка окажется не лучше, тем более не спит вторую ночь подряд. Зачем я велела ему приезжать в десять? Дура. Нужно было отменить занятия. Так нет же, злость взыграла, вредность. Ну и кому ты навредила, умная Каменская? Упрямому непослушному мальчишке или в итоге самой себе? Решила показать ему, кто в стае вожак? Бить тебя некому, вот как только Лешка уехал, так и пошло все наперекосяк. Был бы он рядом, он бы тебя в узде придержал».

– Проблемы? – сочувственно спросил водитель, пожилой мужчина с азиатской внешностью.

– Почему проблемы?

– Ну как же, посреди ночи от полиции вас забираю. Или вы там работаете?

– А-а… Нет, не работаю.

«Уже не работаю. Причем давно», – мысленно добавила она.

– Знакомый попал в передрягу, нужно было помочь.

– Ясное дело, помочь нужно. Если не секрет, сколько теперь берут? Я в прошлом году за племянника платил, так пришлось в долги влезать: такие деньги заломили! Племянник у меня дурной совсем, ничего в голове нет, а семье проблемы…

От обсуждения сумм Настя уклонилась, пробормотала какие-то слова о том, что, дескать, вопрос оказался ерундовым и его решили полюбовно.

– Это хорошо, когда есть кому полюбовно решать, – вздохнул водитель. – А с нами, гастарбайтерами, разговор короткий. Да и не умеем мы… Мы по-своему привыкли, как у нас дома принято, а у вас тут все подходы, обходы, и все кривые какие-то, сложные.

– Вы давно в Москве?

– Я-то? С девяносто пятого года. У себя на родине институт окончил, работал, потом меня в Воронеж перевели, на крупный завод, это еще при Горбачеве, потом в Москву позвали. А как началось вот это все, так родня и начала приезжать. Инженером был на производстве, производство закрыли, кому я нужен? Теперь дешевле из Китая возить, чем самим делать. Вот таксую, больше всех в семье зарабатываю, они-то дворниками работают, уборщицами, кому больше всех повезет – те в магазинах на кассах сидят или товары по полкам раскладывают. Но так везет не всем, многие работают нелегально, без регистрации, вообще без документов, а болеют-то как все, даже чаще, потому что условия жизни тяжелее. Кучей, друг у друга под боком, иногда без водопровода, без туалета, без отопления, если в области на стройке. Опять же язык русский плохо знают, а то и совсем не говорят, к кому им бежать, если что случится? Понятно, что с каждой проблемой ко мне бегут, и не только родня, но и друзья их, знакомые, я вроде как и богатый по их представлениям, и в Москве давно, порядки местные знаю, да и старший. У нас старших уважают, не то что у вас. Уважение, конечно, приятно, но проблемы-то все на мне. Поэтому я с пассажирами всегда разговариваю, слушаю, чего они рассказывают, а сам на ус мотаю, опыт перенимаю. А вдруг пригодится! Родни много, земляков много, проблемы у всех разные, причем такие, с какими мне самому сталкиваться не приходилось. Вот хоть болезни взять: у меня полис, если что заболит – знаю, куда идти, а им куда бежать, если нелегалы? Полисы покупать добровольные – дорого, обязательные им не положены, и тут понимать надо: многие не верят в лечение по полису, у нас культура другая, мышление другое, они хотят только у частного доктора лечиться, за деньги. Ну и начинаю искать платных врачей, чтоб хорошие были, знающие, внимательные, а брали недорого. Хорошо еще, что стали медицинские центры специально для мигрантов открывать, там все доктора на наших языках говорят и берут не так дорого, как в русских больницах. Но все равно приходится крутиться, не всегда проблему получается с нашими людьми решить. Если возьму пассажира от больницы, например, то обязательно расспрашиваю, как там и что, дорого ли берут, хорошие ли доктора. От детского садика или от школы везу – тоже расспрашиваю, часто бывает, что нашим отказывают без всяких объяснений, не очень охотно берут наших детишек, особенно если они по-русски плохо говорят. Не впрямую, конечно, просто отнекиваются, мол, мест нет. И снова мне приходится вопросы решать. В нашей семье детей много, всех пристроил, все до одного в садиках и школах, даже те, у кого родители без регистрации, – в голосе водителя зазвучала неприкрытая гордость. – А так-то, если другим, то не всем смог помочь. Вот вас от полиции взял – тоже расспрашиваю. Не обижайтесь.

Решать вопросы. Самое актуальное словосочетание, характеризующее сегодняшнюю действительность. А она, Настя, умеет решать вопросы? По-видимому, Климанов считал, что умеет, потому и попросил ее поехать вместе с ним выручать Петю. Зачем она поехала? Ведь понимала же, что не станет ни с кем ни о чем договариваться, показывать удостоверение полковника в отставке и просить пойти навстречу, понимала с самого начала, но все равно поехала. Для чего? Ночь псу под хвост, лучше бы спала в своей постели. «Нет, – тут же возразила она себе, – хорошо, конечно, что все обошлось так легко, но Климанов не знал, что Петя натворил, поэтому перестраховался. И я вместе с ним. А вдруг там оказалось бы что-то эдакое и потребовались бы юридические знания? Законы нынче такие, что их и полиция, и следователи плохо понимают, а уж граждане вообще легко могут запутаться и поверить всякой лабуде, которую им в уши нагонят, чтобы застращать и бабло срубить. В таких случаях иногда бывает достаточно более или менее знающего юриста, который умело возразит и слегка укоротит зарвавшегося полицейского. Так что я поехала на всякий случай, мало ли что. Хорошо, что поехала. Хотя теперь уже очевидно, что зря я себе всю ночь перековеркала, Климанов отлично справился без моей помощи».

Домчались по ночным улицам быстро, стоимость поездки получилась значительно меньше той суммы, которую Климанов оставил водителю.

– Сдачу возьмите, – сказал тот, оборачиваясь и протягивая ей деньги.

Настя отрицательно помотала головой.

– Не нужно. Это не мои деньги, так что и сдача не моя. Сколько дали – все ваши.

– Тут много.

– Ничего. Кто дал, у того пусть голова и болит. До свидания.

Дома она сразу отправилась в душ. В последнее время у Насти Каменской появилась невесть откуда взявшаяся потребность принимать душ сразу после пребывания в общественных местах, причем не в любых, а только в таких, где ей было тягостно, неприятно или что-то не понравилось. В ее голове поселилось иррациональное ощущение, что нужно смыть с себя весь негатив. «Старушка, ты с возрастом начинаешь чудить», – посмеивался над ней Чистяков. Настя смущалась, огорчалась, но все равно раздевалась и вставала под душ независимо от времени суток или наличия срочных дел. Причем утреннего и вечернего душа это никак не отменяло. Дашенька, жена Настиного брата Александра, ругала ее:

– Ты с ума сошла! Ты же пересушишь кожу!

Но Настя только улыбалась и всё равно делала по-своему.

– У меня, конечно, есть свои тараканы, – отвечала она, – но их так мало, что пусть будет еще один, для компании, а то им, бедненьким, в моей голове скучно, таким малым числом им даже корпоратив не организовать.

Стоя под горячей водой и тщательно растирая кожу жесткой мочалкой, она была убеждена, что как только прикоснется головой к подушке – моментально уснет. Но расчет не оправдался, и, пролежав минут двадцать без всякого результата, Настя вылезла из постели и закуталась в халат. Сна не было. Злость на Петра, а заодно и на Климанова никак не хотела уходить и не давала заснуть.

Она села к столу, включила компьютер. Надо написать Лешке письмо, рассказать ему про сегодняшнее приключение, предупредить, что утреннего сеанса связи по скайпу не будет, потому что она собирается спать часов до девяти, если удастся заснуть. Лешка – человек порядка, в отличие от нее самой, он утром обязательно просматривает почту и увидит ее письмо. Впрочем, предупреждение об отмене разговора по скайпу можно дополнительно отправить и эсэмэской, и в вайбер, и в вотсап, и в собственно скайп, одним словом, во все места, где Лешка обменивается сообщениями. Где-нибудь он обязательно увидит, прочитает и не будет терять время, ожидая, когда жена ответит на звонок или позвонит сама, а вместо этого спланирует утро как-нибудь более полезно и продуктивно.

На почтовой страничке висело очередное рекламное сообщение. Стоило Насте поискать в интернете какой-нибудь товар, услугу или просто информацию, как начинала приходить реклама чего-то похожего. В последние месяцы самыми частыми поисковыми запросами были запросы на всё связанное с ремонтом, поэтому каждый раз, открывая почту, Настя натыкалась глазами на что-нибудь вроде «Ремонт быстро и недорого», «Хотите заменить двери?» или «Золотые руки – мастера для вас!» Она привычно скользнула глазами по рекламной строке над колонкой с перечнем входящих писем и споткнулась о неожиданное слово. Этим словом оказалась фамилия «Дорошин». Реклама гласила: «Юбилейный концерт Владимира Дорошина в Большом зале Консерватории. Покупайте билеты прямо здесь!» Ну надо же! Прорезались сквозь ремонт! Настя помнила, что в последний раз заказывала через интернет билеты на «Тоску», где баритон Владимир Дорошин исполнял партию барона Скарпиа, это было… ну да, почти год тому назад. Господи! Год прошел, а кажется, будто только вчера они с Лешкой сидели в ложе и слушали оперу. Игорь тогда ужасно расстроился, что они сами купили билеты.

Игорь Дорошин был сыном певца, а заодно и офицером сначала милиции, потом полиции. Настя познакомилась с ним… Когда же это было? Году в пятом или шестом, но больше десяти лет прошло – это точно. Тогда раскрывали убийство гражданской жены сотрудника наркоотдела. Насте понравился и вдумчивый участковый, и его строптивый по сути, но спокойный по форме характер, и его замечательные кошки. И его мягкая, полностью лишенная агрессивной напористости уверенность в себе. Она хорошо помнила тот урок внутренней свободы, который Игорь ей преподал, хотя был младше нее. На сколько младше? Лет на десять, пожалуй. Если Насте пятьдесят восемь, то Игорю Дорошину, должно быть, катит к полтинничку. Когда в прошлом году они столкнулись в фойе театра, Игорь выглядел почти не постаревшим и был все таким же стройным и красивым, хотя седины заметно прибавилось. Он по-прежнему не пропускал ни одного спектакля с участием отца, а вот погоны снял и занялся исключительно музыкой и кошками.

Они тогда поговорили совсем коротко, их прервал звонок, призывающий зрителей вернуться после антракта в зрительный зал. Игорь поспешил в ложу дирекции, где его ждала мама, но на прощание раз пять повторил:

– Очень вас прошу, Анастасия Павловна, Алексей Михайлович, не покупайте билеты сами. Позвоните мне, если захотите послушать папу, и всё будет сделано в лучшем виде. Для меня честь быть вам полезным, не лишайте меня этой радости. На визитке есть все телефоны и адрес электронной почты, я всегда на связи.

В тот раз Настя даже не удосужилась, да и не успела бы спросить, чем конкретно занимается Игорь, как живет после выхода в отставку, есть ли у него семья. Тогда, много лет назад, семьи вроде бы еще не было. Да нет, не вроде бы, а точно не было, она же была у него дома, все видела своими глазами.

Щелкнула мышкой, прошла по ссылке. «Юбилейный концерт мировой звезды, баритона Владимира Дорошина, за роялем – Татьяна Дорошина! Концерт посвящается золотой свадьбе певца и его супруги, которая на протяжении пятидесяти лет была бессменным концертмейстером великого маэстро! В программе – лучшие вокальные произведения мировой классики о любви, арии из опер, романсы, песни. Приобретайте билеты онлайн…»

Значит, золотая свадьба. Пятьдесят лет вместе. Стало быть, все правильно, Игорю должно быть лет сорок семь – сорок восемь. Может, меньше, но вряд ли больше. И еще это означает, что оба родителя Игоря живы-здоровы. Почему-то это ее ужасно обрадовало. Ну хоть что-то хорошее в неказистом дне!

А не сходить ли ей на концерт? Дорошин – замечательный баритон, удовольствие от вокала Насте гарантировано. Певец наверняка еще в превосходной форме, в прошлом году спел изумительно, семьдесят лет для вокалиста – не возраст, Лео Нуччи и в восемьдесят великолепно звучал. Вечера у нее свободны, муж в командировке… А как же перевод? А ремонт? А чтение уголовного дела? Вот еще выдумала, вечера у нее свободны! Работы невпроворот, а она развлекаться собралась!

«Ну и собралась», – буркнула себе под нос Настя и прошла по следующей ссылке, чтобы заказать билет. Или не заказывать? Позвонить Игорю? Обидится ведь, если узнает, что она нарушила обещание и не выполнила его просьбу. С другой стороны, звонить можно только через несколько часов, а билет можно заказать и оплатить прямо сейчас. А вдруг окажется, что Игоря нет в Москве? Тогда вся затея с выполнением обещания теряет смысл, ведь они не смогут пообщаться, а халява сама по себе Настю Каменскую никогда не привлекала, она предпочитала за все платить, по возможности избегать дармового и не принимать одолжений. Когда сегодня Климанов предложил оплатить ей такси, пришлось сделать над собой изрядное усилие, чтобы не начать возражать и не ввязываться в долгие муторные препирательства. Она была такой злой и уставшей, что спорить и сопротивляться уже не было сил, не хватало запала.

С другой стороны, сейчас билеты на хорошие места еще есть, в том числе и на ее любимый ряд перед проходом, где коленки не упираются в спинку впереди стоящего кресла и можно сидеть так, что не устает спина. Если ждать утра, дозваниваться до Игоря, а потом выяснится, что он в отъезде, билеты могут закончиться. Ладно, будем искать компромисс.

Настя порылась в кармашках ежедневника, вытащила кучу визиток, нашла карточку Игоря Владимировича Дорошина, вернулась в почту и быстро написала ему письмо, решив предоставить выбор судьбе. Вряд ли глубокой ночью любители академического вокала и поклонники Владимира Дорошина сидят за компьютерами и заказывают билеты. Конечно, страна огромная, и ночь сейчас далеко не везде, Лешка в далеком Новосибирске наверняка уже встал, а в Петропавловске-Камчатском вообще время обеда наступило. Но концерт всего через три дня, и маловероятно, что найдется множество людей, которые захотят заказать билет прямо сейчас и приехать в Москву. Такие мероприятия обычно планируются заранее. До десяти утра никуда хорошие места не денутся. Если до этого времени Игорь не ответит, она купит билет.

Отправив Леше сообщения «во все места», Настя прислушалась к себе: подкрадывается ли сон? Или все равно не заснуть и можно использовать время, чтобы написать мужу подробное обстоятельное письмо, рассказать о Пете и Климанове, о своей злости и о невеселых размышлениях, которым она предавалась, пока ждала в отделе полиции. И о водителе – главе большой семьи мигрантов – тоже рассказать. И о том, что собралась в среду пойти на концерт Дорошина. Она привыкла делиться с Лешкой всем. И всё обсуждать. Сорок три года вместе… С ума сойти! Еще немного – и стукнет полвека. Наверное, Лешка ужасно мучается с ней рядом. Характер у нее и в самом деле паршивый, тут Климанов не ошибся. И работа не самая пригодная для уютной семейной жизни, что прежде, что сейчас.

Она начала письмо и даже настрочила целый абзац, стараясь писать весело и с юмором, когда увидела, что пришло письмо от Дорошина. Вот это скорость! Или у Игорька теперь ночная жизнь, как у большинства представителей мира богемы? А может, он не спит, потому что случилась беда, кто-то тяжело болеет или еще похуже… «Ой, не дай бог!» – быстро подумала Настя и открыла письмо.

«Дорогая Анастасия Павловна!
По ночам приличные женщины должны спать, а не думать о всякой ерунде вроде покупки билетов, ибо для всякого рода покупок природа создала нас, мужчин, которые и обязаны вас, женщин, обеспечивать всем, что вам захочется. Шучу, конечно. А если серьезно, то я буду счастлив повидаться с Вами. Сидеть Вы будете там, где захотите, это могу обещать твердо. Можно в ложе дирекции, но там, кроме меня, будут и некоторые близкие друзья родителей. Если Вас это не будет нервировать и раздражать, то я посажу Вас на самое удобное место в ложе. Если не хотите там, то скажите, где именно вы хотели бы сидеть. Поближе? Подальше? Перед проходом? Рядом с боковым проходом? Партер? Амфитеатр?
И сообщите, пожалуйста, куда и когда за вами заехать, чтобы отвезти на концерт.
Ваш И.Д.»


Настя быстро ответила, согласилась на ложу дирекции, вежливо отказалась от предложенного «заехать и отвезти», горячо поблагодарила и вернулась к письму мужу. Когда закончила, уже рассвело. Злость улеглась, комок клокочущей ярости, бившийся в груди, рассосался, оставив после себя лишь небольшую тяжесть, и она наконец почувствовала, что засыпает. Выключила компьютер и нырнула в постель.

Глава 7

Понедельник

Петр даже не провалился в сон, а буквально рухнул в него, крепко заснул, не успев толком натянуть одеяло. Хорошо, что не забыл включить будильник, а то наверняка проспал бы.

Ему снилась бывший следователь Лёвкина, которая почему-то оказалась мамой Кати Волохиной и выглядела не так, как в жизни, а имела внешность Каменской. И на протяжении всего красочного сновидения Петр думал: «Теперь понятно, полковник в отставке Каменская, почему ты не хочешь раскапывать то старое дело! Ты и есть тот самый следователь, посадивший невиновного, и боишься, что правда вылезет наружу. А я тебя раскусил!» Во сне Катя тайком встречалась с Лёвкиной, и обе они говорили о том, что надо очень постараться и быть осторожными, а то отец узнает и убьет обеих, все должны думать, что мама Кати живет далеко, за границей, и с дочерью не общается, а на самом деле мама превратилась в Лёвкину и крутит свой бизнес прямо под носом у бывшего мужа. Лёвкина с внешностью Каменской дала Кате огромный букет белых роз и сказала: «Это тебе на неделю, должно хватить». Больше она ничего не объясняет, но Петя, якобы наблюдающий ситуацию со стороны, догадывается (неизвестно с чего!), что пока Катя держит розу в руке, у нее есть кармическая связь с матерью. Или не кармическая, а энергетическая… Или еще какая… В общем, что-то в этом роде. Поэтому она и ходит всюду с розой, чтобы чувствовать любовь и поддержку матери.

Катя с охапкой цветов идет по улице, Петр подходит к ней, пытается заговорить, но девушка в ужасе швыряет цветы прямо ему в лицо и исчезает, а Петра (того, который во сне) охватывает ужасное ощущение, что поскольку розы коснулись его, то теперь кармическая или бог его знает какая связь с Лёвкиной перешла на него. Иными словами, теперь он связан с ней накрепко, как с матерью. И уже не может, не должен и права не имеет разбираться в злоупотреблениях, которые она допустила, когда работала следователем.

Проснулся он не сказать, чтобы полностью отдохнувшим, но заметно посвежевшим, хотя настроение после вчерашнего было отвратительным, да и сон позитивных эмоций не добавил. Разве что на Катю посмотрел, а всего остального лучше бы не видел.

Взял телефон, выключил будильник и тут же полез в сообщения и в почту. Телефон отобрали сразу при задержании и вернули, только когда все закончилось. У Петра было буквально несколько минут, чтобы быстро глянуть, кто что написал и какие новости в мире, пока Каменская разговаривала с Владимиром Юрьевичем. В машине писатель выносил ему мозги на тему «нельзя ее злить, делай, как она говорит, а если хочешь поступать по-своему, то предварительно обдумывай все как следует, планируй, просчитывай ходы и варианты». Короче, мораль ясна: умным быть хорошо, дураком быть плохо. Большого уважения к старшим по возрасту Петр не испытывал, но все-таки утыкаться в телефон, когда тебе читают нотацию, не посмел. Истинное отношение – само по себе, а воспитание – само по себе. Как говорится, мухи и котлеты отдельно. Когда приехал к себе на квартиру, сил уже ни на что не оставалось, сразу заснул.

Непрочитанных сообщений и писем оказалось множество. Особенно настойчиво искала его во всех сетях и мессенджерах Лариса, с которой Петр вроде как встречался. Назвать ее своей девушкой он бы не рискнул, не те отношения. Так, секс время от времени, иногда милые знаки внимания, и никаких обязательств. Лариса замуж, конечно, хотела, но не сейчас и уж никак не за Петра, в этом он не сомневался. Она могла неделями не появляться и не отвечать на сообщения, а потом вдруг возникать в ежедневном режиме, быть нежной, ласковой, страстной и всячески демонстрировать приязнь и почти что влюбленность. Сейчас, судя по всему, наступил именно такой период, Лариса срочно нуждалась в обществе Петра и настойчиво писала ему, требуя ответа. То ли девушка держала молодого журналиста «на замену», как носят в школу сменную обувь, и приникала к нему, когда с основным возлюбленным что-то разлаживалось, то ли это были проявления особенностей характера, а то и невроза. Ответа Петр не знал, но и не искал его, никаких вопросов Ларисе не задавал и вел себя как истинный джентльмен. Слишком болезненно, слишком сильно ранило его расставание с той, другой девушкой, с которой они прожили вместе почти два года, когда он вернулся из Москвы в родную Тюмень. Он не был готов к новым отношениям и стремился какое-то время их избегать. «Я ничего этого не хочу», – говорил Петр сам себе. Говорил твердо, уверенно, искренне. Он действительно не хотел.

До позавчерашнего дня. До того момента, когда поймал себя на том, что постоянно вспоминает о девушке в очках и с розой в руке. А теперь она ему еще и снится! «Нечего о ней думать, она замужем. Ни ты ей не нужен, ни она тебе», – одернул себя Петр, занеся палец над экраном телефона, чтобы написать ответ Ларисе. Однако посмотрел на часы в углу экрана и понял, что опаздывает. Он проторчал в телефоне, оказывается, целый час и даже не вылез из постели! Нужно срочно мыться-бриться-одеваться и мчаться к Каменской. На завтрак времени не остается, но это фиг с ним, фастфуда никто не отменил, и пусть Каменская морщится, ему, Петру Кравченко, очень нравится. Вкусно, недорого и – главное – времени не отнимает, можно сжевать на ходу. Опаздывать не хотелось бы, Каменская и так злая, как мегера, особенно после вчерашнего. Если он опоздает – вообще загрызет.

* * *

Проснувшись, Настя вдруг ощутила, что злость закончилась. Исчезла, растворилась. На ее месте остались равнодушие и печальные сожаления. Какое странное сочетание…

За оставшийся до прихода Петра час она приняла душ, выпила кофе, прочитала длинное веселое письмо от Чистякова, написанное за те полчаса, которые он накануне отвел на общение с женой по скайпу, а также ознакомилась с предварительной «сметочкой», присланной с телефона деда-профундо. Цифры в смете радовали глаз и душу. Дед просил внести дополнения и уточнения, ежели таковые будут, и отправить ему, не затягивая, чтобы уже сегодня вечером обе стороны смогли принять обоснованное решение: берутся ли мастера за работу и готова ли хозяйка довериться их умениям и порядочности. Настя быстро внесла кое-какие дополнения (отчего же не дополнить, если финансы позволяют? При таких суммах, какие указаны в смете, остается еще возможность некоторого маневра в виде дополнительных выключателей и розеток, и полотенцесушитель в ванную можно поставить не на две секции, а подороже, на четыре, ну и еще кое-что по мелочи), честно обозначила верхнюю границу своих трат, за которую выйти никак не получится, и договорилась о времени встречи на новой квартире. Спокойного вечера за привычной любимой работой опять не случится, уже третий день подряд. Но дело есть дело, ремонтом нужно заниматься, сам он не сделается.

Петр опоздал на десять минут, но злость-то ушла… Настя даже не стала демонстративно смотреть на часы. С учетом всех обстоятельств впору и удивиться, что всего какие-то десять минут, могло быть намного больше, парень две ночи спал урывками, да и нервничал сильно. В уголке рта у Петра прилипла крошка, на верхней губе – тонкая полоска красного соуса, скорее всего, кетчупа, видимо, ел на ходу, пока бежал от метро к маршрутке.

Она приветливо улыбнулась.

– Понимаю, что домашнее задание вы не делали, у вас не было на это времени, вы его потратили на борьбу за правду, – сказала она почти ласково. – Поэтому я предлагаю вам для начала запить свой завтрак, который вы только что закончили жевать, и немного поговорить. А потом продолжим работать. Я обещала вам разговор о правде, мы его начали, но не закончили, так вот, теперь, мне кажется, самое время для него.

На лице Петра проступило облегчение.

– Что, и ругать за вчерашнее не будете? – с надеждой спросил он.

– Не буду. Ругать имеет смысл того, кто точно знает, что поступает плохо или неправильно, но все равно поступает. Если человек искренне не понимает, почему это неправильно или плохо, то его бессмысленно ругать, ему нужно объяснять. Вот этим я и собираюсь заняться. Не возражаете?

Петр с готовностью кивнул и уселся за стол, а Настя принялась варить кофе и выставлять коробки с печеньем и вазочку с маленькими вафельными кубиками.

– Начнем с простого, – неторопливо говорила она. – Перед вами стоит человек и с горящими глазами вещает о необходимости соблюдения личной гигиены. Вы смотрите на него и видите, что руки у него грязные, под давно не стриженными ногтями черные полосы, волосы давно не мыты. К тому же от него довольно противно воняет. Что вы будете думать? Имеет право такой человек поучать вас и заставлять регулярно и тщательно мыться?

Петр рассмеялся.

– Ну вы спросили! Это что, тест такой?

– Отнюдь, это просто пример. Ответ, как я понимаю, для вас очевиден. Теперь подумайте, имеет ли право человек требовать правды о других, если он не в состоянии сказать правду о себе самом, причем даже не публично, а потихонечку, в темной комнатке, запершись на все замки, себе самому?

– Я не понял, – он выглядел озадаченным. – Вы хотите сказать, что я скрываю от вас какие-то страшные секреты? Что я на самом деле агент влияния или шпионю в пользу иностранного государства, что ли? Или вы думаете, что у меня есть корыстные мотивы и я хочу раскопать правду, чтобы потом шантажировать эту Лёвкину и ее напарника Гусарева? Или что?

Настя смотрела на него с интересом. Сделала глоток кофе, откусила печенье, сжевала, сделала еще глоток.

– Подолгу мама молчала? – негромко спросила она. – День? Два? Неделю? Сколько?

– Мама? – недоуменно переспросил Петр. – Молчала? Вы о чем?

– О том, что когда вы были маленьким и мама на вас сердилась, она переставала вас замечать и разговаривать с вами. Было такое?

Молодой человек в изумлении уставился на нее:

– Откуда вы знаете? Вы что, знакомы с моей мамой? Или вам кто-то рассказал?

– Нет, с вашей мамой я не знакома и никто мне ничего не рассказывал. У нас с вами нет общих знакомых, которые знали бы вас с детства.

– Тогда как вы узнали?

– Давно живу, – усмехнулась она. – У психологов есть такое понятие – насилие молчанием. Можно дать ребенку по попе ремнем, а можно с ним не разговаривать, и то и другое – насилие. Вас не замечали, мимо вас ходили, как мимо пустого места, вас ни о чем не спрашивали и не давали никаких указаний, не интересовались вашим самочувствием, настроением, отметками в дневнике. Если обычно мама могла спросить, что вы хотите на ужин, жареную картошку или блинчики, то теперь перед вами молча и со стуком ставят тарелку и оставляют на кухне в одиночестве. И вы ели, даже когда не были голодны или вам было невкусно. Если раньше вы могли сказать, что не хотите идти в школу в синей шапке, а хотите надеть зеленую, то в дни наказания вы покорно надевали то, что мама выдала, а то и швырнула в полном молчании и не глядя на вас. Знаете, что в такие моменты происходит в голове у ребенка? Он начинает думать: «Мои желания и мои мысли не имеют значения для самого важного в моей жизни человека. И сам я не имею значения. Меня как будто нет. Я – ничто». Такими словами сам ребенок, конечно, не думает, но чувствует он на уровне подсознания именно это, поверьте мне.

– Но я так не думал! – воскликнул Петр. – Честное слово! У меня и в мыслях такого не было, я же помню. Если бы я такое думал, то уж точно не забыл бы.

– А вы и не забыли. Вы отлично все помните. Только признаваться в этом самому себе не хотите, поэтому и загнали поглубже, в подсознание. Вы были умным и способным мальчиком, и вы чувствовали свой потенциал. Дети всегда интуитивно чувствуют такие вещи о себе. «Я хорош и я достоин», – говорила одна ваша часть. «Я не имею значения, я – полное ничто», – нашептывала другая. Вы сами про себя знали, что умны и неординарны, но ведь мама – самый главный человек на свете! – дает понять, а то и впрямую говорит, что вы ни на что не годитесь и все делаете плохо и неправильно, и вообще ваше существование и ваша личность не имеют никакого значения, с вами можно не считаться, вас можно и нужно не замечать. А вдруг она права? А вдруг вы и в самом деле обыкновенный никчемный тупица, и если вы попытаетесь высунуться со своим умом и неординарностью, со своей способностью глубоко и тонко чувствовать, то вас поднимут на смех? Вам очень хочется, чтобы вас заметили и оценили. Но вам очень страшно стать объектом критики и насмешек. Кстати, если вам говорят, что вы слишком болезненно воспринимаете критику, то имейте в виду: ноги растут именно из молчания вашей мамы. Внутри вас все эти годы бушует жесточайший конфликт между «я хорош» и «я – ничтожество, не имеющее права на желания, вкусы и предпочтения», и все, что хотя бы краешком задевает поле этого конфликта, отдается в вас непереносимой болью. Применительно к нашей с вами сегодняшней ситуации это выглядит примерно так: вы хотите написать художественное произведение, вы уверены, что у вас есть талант и вы сможете создать нечто интересное и необычное, но вы боитесь, что вас в лучшем случае просто не заметят, а в худшем – оголтело раскритикуют и забросают гнилыми помидорами. Вы пытаетесь всеми силами этого избежать. Если просто не заметят, то это еще можно пережить, вы давно привыкли к тому, что вас не замечают, так что нормально. Но если начнут критиковать и насмехаться, это для вас превратится в катастрофу. У вас есть профессия, которую вы не особенно любите, но в которой у вас все отлично получается: пишете вы быстро, перо легкое, стиль своеобразный и яркий. Что вы на меня так смотрите? Я читала некоторые ваши материалы в интернете, да-да, не удивляйтесь, потратила полчаса на то, чтобы лучше узнать вас. Вы хотите уйти с работы, где вас ценят и гарантированно не будут критиковать, и заняться делом, которое нравится больше, но чревато сильными негативными эмоциями и психологическими травмами. И вы пытаетесь скрестить бульдога с носорогом: выжать из прежней профессии всё, что можно, чтобы из этих выжимок насобирать соломки, которую вы подстелете себе при переходе в художественную литературу. Именно для этого вам и нужна правда о деле Сокольникова. А вовсе не потому, что вы такой безумно принципиальный правдоискатель.

Петр мучительно покраснел и отвел глаза. Настя прекрасно его понимала. Ох, как понимала! Еще живы были воспоминания…

– В краткой формулировке ваши настоящие мысли звучат примерно так: «Я умный и талантливый, но все кругом идиоты, никто ничего не понимает, и меня самого никто не понимает, меня никто не может оценить по достоинству, но мне ужасно не хочется, чтобы меня публично ругали, я даже не выношу, когда мне делают обыкновенные спокойные замечания. Поэтому я постараюсь выкрутиться так, чтобы и волки оказались сытыми, и овцы целыми. Я буду делать вид, будто соглашаюсь с этой старой курицей Каменской и старпером Климановым, которые давно уже выжили из ума и вообще на ладан дышат, ничего не понимают в современной жизни, а сам потихоньку, тайком от них, сделаю по-своему, они и не узнают ничего». Вот вам правда о вас, Петр. Судя по вашей реакции, вы сами себе ее никогда не говорили. И даже не осознавали, – безжалостно закончила Настя.

Она с искренним сочувствием смотрела на дрожащие губы Петра, на его опустившиеся плечи, застывшее растерянное лицо.

– Я понимаю ваши чувства, – негромко заговорила она. – Я проходила через это, и примерно в том же возрасте, что и вы. По работе мне нужно было освоить некоторые психодиагностические методики, и специалист, который меня обучал, предложил для начала самой выполнить тесты, чтобы своими глазами увидеть, как они работают. Я выполнила, а он потом рассказал мне интерпретацию. Причем вышло так, что разговор состоялся не один на один, как у нас с вами сейчас, а в присутствии третьих лиц, хотя это и не положено, запрещено профессиональной этикой психологов. Но так вышло. Никто не виноват. Боже мой, как мне было стыдно и неловко! Как неприятно! И самое ужасное – я осознавала и признавала, что каждое сказанное этим специалистом слово является правильным. Все было именно так, как он говорил. И конечно же, я немедленно придумала сто пятьдесят четыре причины, объясняющие, что «он не совсем прав» и «на самом деле всё не так». Мысленно, разумеется. С того дня я стала несколько иначе понимать слово «правда».

Багровый румянец, заливавший лицо Петра, постепенно бледнел, но глаз на Настю молодой человек по-прежнему не поднимал.

– Еще кофе? – предложила она.

– Да, – сипло выдавил Петр, откашлялся, прочистив горло, и повторил уже увереннее: – Да, если можно.

– А пиццу вы принесли?

– Пиццу… Забыл, извините. Очень торопился.

– Да не в том дело, что торопились, а в том, что меня боялись, – улыбнулась Настя. – Вы так панически боитесь, что вас будут критиковать или ругать, что забываете обо всем на свете. Этот страх все в вас перекрывает и перешибает. Вернемся к правде. Она для вас не самоцель, а инструмент, это мы уже выяснили. Поэтому все пафосные словеса о поиске истины и справедливости, которыми вы пытались меня пригнуть, засуньте подальше. Права громко говорить правду о других людях вы не имеете, поскольку правду о себе вы старательно скрываете, в том числе и от себя самого, это мы тоже выяснили. У нас с вами остался последний пункт: собственно правда. Может быть, я вас разочарую, дорогой Петр, но правды нет. Ее не существует.

– Как это?

Он наконец посмотрел на нее. Так удивился, что забыл расстраиваться и обижаться.

– А вот так. Нет – и всё. Есть одна большая правда, очень большая, настолько большая, что мало кому удается ее увидеть целиком. И настолько неприятная, что мало кто готов ее признавать. Все остальное – иллюзии. Мы живем в мире иллюзий, часть которых переходит к нам с традициями, обычаями, культурой, законом, а другую часть каждый из нас придумывает себе сам. Самая лучшая и точная характеристика любой цивилизации – это смысловое содержание принятых и наиболее распространенных в ней иллюзий. Посмотрите на животных, птиц, рыб. Они прекрасно умеют приспосабливаться к обстоятельствам и выживать, но лишены всяческих иллюзий, потому что мозг у них есть, а интеллект не развит. Не знаю, кто создал человека, природа ли, Господь ли, я в этом не сильна, но тот, кто нас придумал и сделал, поставил эксперимент: дал нам разум и возможность абстрактного мышления, но оставил для нас конечность бытия. Он оставил нас смертными, но при этом дал интеллект достаточно развитый, чтобы мы смогли осознать страх смерти. У животных этого страха нет, у них есть инстинкт самосохранения, в соответствии с которым они в нужный момент делают то, что необходимо, чтобы по возможности не умереть, и ни одной секунды после этого не переживают, не мучаются воспоминаниями о пережитом страхе, не испытывают чувства вины, не упрекают себя за принятые неудачные решения и не страдают от непредсказуемости будущего. Опять же, я не зоопсихолог и вполне могу ошибаться, но если я и ошибаюсь, то не кардинально. И вообще, я рисую вам примерную схему, исключительно для наглядности и быстроты изложения. У человека же инстинкт самосохранения остался, но он тесно переплелся со страхом умирания и смерти. Что такое инстинкт продолжения рода? Тот же самый страх смерти заставляет человека постараться передать частичку себя в следующее поколение. Подсознание говорит: пока твои гены будут жить в твоих потомках, ты вроде как не совсем умрешь, не полностью исчезнешь, ты будешь «немножечко живой». Что такое секс? Средство продолжения рода. Что такое религия? Средство подавления страха смерти, примирения с ним. Всей нашей жизнью в конечном итоге руководит в первую очередь страх смерти, а уже потом все остальное. Представляю, как тот, кто нас создал, этот гениальный Автор проекта, смотрит, как мы пыхтим и карабкаемся, пытаясь обмануть собственную смерть и остаться «немножечко жить» после нее, и хихикает. Помните у Пушкина? «Нет, весь я не умру – душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит, и славен буду я, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Это как раз о том же. Возьмите какого-нибудь олигарха и спросите, зачем ему столько денег? Он вам скажет, что хочет все оставить детям и внукам, чтобы они жили счастливо. А на самом деле, если по той самой правде, он хочет, чтобы они его помнили как можно дольше и думали о нем с благодарностью. Тогда он не совсем умрет. Не весь. Тленья убежит хотя бы лет на пятьдесят. Спросите крупного политического деятеля, зачем ему столько власти? Он вам будет долго рассказывать, что хочет сделать жизнь своей страны и своего народа лучше, благополучнее, стабильнее, богаче. На самом же деле ему просто хочется, чтобы как можно больше людей вспоминали о нем с восхищением и благодарностью. Про него будут писать в учебниках. Его деятельность будут описывать в монографиях и диссертациях. Он оставит след в истории. Ему поставят памятник. Его не забудут. И он еще немножечко поживет, пусть и в другой форме. Что и требовалось. Само собой, он никогда в жизни не признается в этом даже самому себе. Вы когда-нибудь задумывались, почему огромное число бездетных женщин и пар истово бьется, тратя годы и большие деньги, чтобы родить ребенка? Почему, если ты так хочешь растить и воспитывать детей, не пойти на усыновление? Почему? Так нет, они хотят именно «своего», со своими генами, со своими частичками. Экстракорпоральное оплодотворение, доноры спермы, суррогатное материнство – чего только не придумали медики, чтобы удовлетворить тех, кто пытается бороться со страхом смерти. А Автор всего этого с любопытством наблюдает, до какого предела мы готовы дойти в своей борьбе. Пока что наш порог – клонирование. Интересно, что будет дальше.

– Вы хотите сказать, что прекрасное, естественное и великое желание иметь детей – это проявление страха смерти? – недоверчиво и ошеломленно переспросил Петр. – Вы действительно настолько циничны?

– Да, я цинична, – согласилась Настя. – Потому что давно живу. Но я по крайней мере честна. Вам известны истинные причины, по которым люди стремятся, как они сами выражаются, «завести детей»? Именно завести, такое слово принято в нашей цивилизации, хотя оно по сути отвратительно. Но, к сожалению, является прямым отражением той самой большой и неприятной правды. Один пример: нам нужен ребенок, чтобы получилась полноценная семья, а без детей семья не полная и какая-то не настоящая. Другой пример: нужно обязательно родить, чтобы муж не бросил. Самое забавное, что этот муж ведь все равно бросит, потому что ребеночек-то родился, гены переданы, гарантия «немножко подольше пожить» дана, так ради чего мучиться рядом с опостылевшей женой? Факт передачи частиц зафиксирован – всё, можно двигаться дальше, к новым удовольствиям, новым женщинам, новой жизни. Еще одна причина: я женщина, и я обязана родить, иначе уважать не станут. Перечислять можно до бесконечности, и все так называемые причины – плоды иллюзий, порожденных цивилизацией. Человечество со всей своей историей – не более чем проект Автора. Не спорю, проект великий, интересный, многоплановый, и спасибо Автору огромное за то, что он его затеял, иначе мы с вами не родились бы и не пережили самые счастливые моменты нашего существования. Дружба – иллюзия, любовь – еще большая иллюзия, но они укоренились в человечестве так прочно, что люди начали верить в их истинность. Кстати, наши знания о других людях и о самих себе – тоже иллюзии. Просто нам так удобно думать, иначе мы не сможем выживать, а мы же делаем все, чтобы выжить и побороть страх смерти. Ну, или как минимум примириться с ним. Человек физически слаб и уязвим, чтобы выжить в противостоянии с природой, ему нужно создавать коллективы, а коллективы, от семьи до огромной корпорации, это коммуникация, то есть общение и отношения. Для поддержания такого сообщества нужны правила. Всё. С этого места начинаются иллюзии. Без иллюзий невозможно построить сколько-нибудь приемлемые отношения. Примитивный пример приведу. Есть правило: тот, кто стоит во главе стаи, имеет право руководить. Оно порождает иллюзию: раз он стоит во главе стаи, значит, он умнее, он знает, как правильно… и далее везде. Правило: подчиненный обязан выполнить указание вожака стаи. Иллюзия: раз они выполняют мои приказы, значит, они меня уважают и признают, что я умнее и лучше. Правило: если хочешь иметь регулярный секс с женщиной, нужно на ней жениться. Иллюзия: если он на мне женился, значит, любит. И правда, которую вы так цените и за которой так гоняетесь, точно такая же иллюзия. Равно как и слава, к которой вы рветесь. Вы обыкновенный нормальный психически здоровый человек, который просто боится смерти.

Петр слушал внимательно, и по его лицу было видно, что он категорически не согласен.

– Странная теория. Вас послушать, так люди друг другу на самом деле не нужны и цепляются друг за друга, только чтобы выжить. Если бы не было страха смерти, то не было бы ни коллективов, ни семей, ни друзей, так, что ли?

– Подозреваю, что именно так. Знаете, чего каждый человек хотел бы на самом деле, если бы Автор коварно не подсунул ему страх смерти?

– Чего? Вечной жизни? – предположил Петр.

– Вечная жизнь и так была бы, это заложено в условии задачи. Человек хотел бы, чтобы его оставляли в покое ровно в тот момент, когда он хочет побыть один и позаниматься чем-то, что ему интересно или доставляет удовольствие. И чтобы те, кто ему приятен или в данный момент нужен, немедленно возникали рядом, были спокойными, веселыми, счастливыми, не грузили его своими проблемами и добросовестно выполняли ту функцию, которую человек от них ожидает. Поговорить о чем-то конкретном, или выпить вместе, или отправиться в поход, заняться сексом. Как только функция выполнена и надобность отпала, пусть снова исчезает и не появляется, пока опять не станет нужным. У кого-то из американских фантастов, кажется, у Шекли, но могу ошибаться, описана планета, на которой заведен такой порядок: мужчины держат своих женщин в анабиозе, когда надо – извлекают оттуда, пользуются и отправляют назад. Женщины в состоянии анабиоза не стареют, годы идут, а они все такие же свежие и молоденькие, при этом не спорят, не скандалят, всегда в хорошем настроении, не болеют и ничего не требуют. Фантаст этот был большой умницей, он суть человека прозрел до самого донышка, между прочим. Описал на страницах своего романа потаенную голубую мечту, спрятанную глубоко в подсознание. Так вот, о правде. Правда – это относительно устойчивый набор представлений, сформированных на основе более или менее одинаковых иллюзий определенного количества людей. Не более того. Сложно?

– Ну… Я не понял, если честно.

– Ладно, скажу проще. Идите сюда, посмотрите в окно.

Петр послушно поднялся, встал рядом с ней у окна.

– Вон две женщины во дворе стоят, разговаривают. Видите?

– Вижу.

– Опишите, что вы видите.

Петр начал рассказывать: возраст, рост, комплекция, одежда, цвет волос.

– Ветровка розовая, джинсы, обувь не могу разглядеть, далеко. Волосы каштановые… Вторая полноватая такая, платье сиреневое…

– А теперь я вам расскажу про этих женщин так, как я их вижу, – сказала Настя. – Цвет ветровки я обозначу как «фуксию», волосы у нее темно-русые, ее собеседница нормального телосложения для ее возраста. Вы считаете ее полноватой, и я бы согласилась, если бы речь шла о девочке семнадцати лет, но даме явно за сорок, для нее подростковая худоба – это уже признак болезни. И платье у нее фиолетовое. Заметьте, я не настаиваю на том, что вы ошибаетесь, а я права, ни в коем случае. Вы рассказали то, что видите вы, но я вижу по-другому. Ни вы, ни я ни в чем не солгали. Ну, и где ваша правда? Мы с вами сошлись только в одном пункте: женщин действительно две. Все прочее – результат зрительных и ментальных иллюзий. Теперь представьте, что нас тут, у окна, не двое, а, к примеру, десять. Семеро утверждают, что волосы у женщины в ветровке каштановые, трое – что они темно-русые. Понятно, что специально никто не лжет, просто цветоощущение у всех разное, это медицинский факт. Разумно предположить, что за основу суждения будет принято мнение семерых, потому что их зрительные иллюзии оказались более или менее схожи и более распространены в нашей маленькой группе. Вот это и есть «сходные иллюзии определенного количества людей». Демократия, кстати, построена именно по этому принципу. Не задумывались, почему законом признается мнение большинства, а не меньшинства?

– Анастасия Павловна, – взмолился Петр, – вы меня окончательно запутали! Я уже вообще ничего не понимаю!

Она рассмеялась и снова села за стол.

– Я вам тут наговорила кучу всякого бреда, не слушайте меня, Петр. Конечно же, правда существует, вот, например, женщин действительно две, и с этим не поспоришь. Но достижимая правда настолько мала, что невозможно построить на ней что-нибудь серьезное и надежное. Еще один пример приведу, последний, и пойдем заниматься Сокольниковым. Есть запись с уличной видеокамеры, на которой видно, как один человек убивает другого. Казалось бы, куда уж больше, да? Все зафиксировано, не отвертеться. Это та самая маленькая правда, но всё прочее остается за рамками. Что привело к этому? Каков был реальный мотив, не иллюзорный, а настоящий? Что думал и чувствовал убийца в разные моменты, предшествовавшие событию? Когда именно в его голове поселилось намерение лишить жизни другого человека? Или оно вообще там не поселялось? Этого никто никогда не узнает. Даже если преступник начнет сам рассказывать, отвечать на вопросы и даже если он захочет быть искренним и не лгать, все равно все рассказанное будет плодом его личных иллюзий, результатом самообмана. Потому что мы, дорогой Петр, врем сами себе постоянно, на каждом шагу. Мы живем в мире собственных иллюзий и старательно выдаем их за правду. А если нам все-таки удается не поддаваться иллюзиям и говорить то, что мы чувствуем на самом деле, то нет гарантий, что наш собеседник услышит в наших словах именно то, что мы хотим донести до него. Ибо, как известно, мысль изреченная есть ложь. Слова слушает ухо, текст видит глаз, а слышит и понимает – мозг, и делает это он сквозь призму собственного опыта и собственных иллюзий. И что получается? На основании той самой маленькой правды, с которой невозможно спорить, и кучи сомнительной информации, набитой иллюзиями, суд выносит приговор, претендующий на справедливость. Вы только представьте себе: на справедливость! Такая огромная, сложная, важная вещь, как справедливость, лежащая в основе приговора, в корне меняет жизнь целой группы людей – самого подсудимого, его близких, его коллег. Это все равно что пытаться построить жилой дом не на фундаменте, а на маленьком камушке. Справедливость подразумевает в первую очередь адекватность, равновесность. Для потерпевшего это сопоставимость его личных потерь с потерями виновного. Для осужденного это сопоставимость кары с его грехом. Разные же вещи, несочетаемые! Прибавьте сюда еще и близких этого осужденного, для которых справедливость должна заключаться вообще непонятно в чем. В чем их вина? И в чем наказание? А ведь они тоже наказаны. Преступнику не помогали, краденое не укрывали, следы не уничтожали, и вообще ни сном ни духом, как говорится. Ну разве что питали иллюзии насчет того, что «он хороший человек» и «он не такой, он не мог». Всего лишь питали иллюзии! Экий грех, право слово! А в итоге их любимого сына, брата, мужа, отца посадили на пожизненное или убили, если допустима смертная казнь. Думаете, им легко? Думаете, они живут спокойно и счастливо, не страдают, не мучаются? Мы имеем дело с очередной иллюзией, когда понимаем, что справедливость будет очень и очень приблизительной, но старательно делаем вид, что она самая настоящая, большая и крепкая, устойчивая такая конструкция.

Настя поднялась, убрала со стола посуду, поставила в мойку, включила воду, быстро все вымыла и вытерла.

– Вы имеете полное право не соглашаться со мной, Петр, – сказала она, снова повернувшись к нему лицом. – Но я сочла нужным озвучить свою позицию, чтобы вы более отчетливо понимали мотивы моего нежелания искать злоупотребления и ошибки следствия в деле Сокольникова. У меня нет намерения кого-то покрывать, нет боязни выносить сор из избы. Я просто не хочу брать на себя роль судьи, потому что, как сказал Сименон устами своего персонажа, судить никому не дано. Не хочу не потому, что мне лень или страшно, а потому, что у меня нет на это права. Цена неправосудного решения слишком высока. А вероятность найти хотя бы еще одну малюсенькую правду спустя двадцать лет слишком мала. Тратить же силы и время на поиски очередных чужих иллюзий мне не интересно.

Она протерла стол сухой тряпочкой, старательно сложила ее, положила на край мойки.

– На этом душеспасительные разговоры окончены, пойдемте работать.

* * *

Катя Волохина давным-давно привыкла подчинять свою жизнь жесткому расписанию и постоянно следить за временем. И не потому вовсе, что была необыкновенно деловитой и организованной, а исключительно из чувства самосохранения. Приходилось стараться, чтобы отец ни о чем не узнал, поэтому к возвращению Виталия Владимировича домой девочка должна была находиться в своей комнате и старательно строить из себя прилежную школьницу. Она была уже в те годы очень внимательной и собранной и ни разу не попалась.