Теперь уже видно: в дымном пятне на небе — вражеские бомбардировщики. Шеменков начинает считать девятки: одна, две, три… Наконец объявляет: семь! Справа и выше бомбардировщиков — группа сопровождения: двенадцать Ме-109.

— Силища!.. — говорит Воскресенский. — Не дай бог сюда завернут…

Я хочу его пристыдить, а он, опасливо косясь на группу немецких машин, вдруг говорит:

— Другое дело, если встречаешься в воздухе… Чем больше, тем лучше: есть с кем помериться силами. Здесь же, поверьте, каждая жилка трепещет. Как же пехота, артиллеристы? Как они все выдерживают?

Я вспоминаю тот день, когда меня сбили в последний раз, нашу беседу с ординарцем командира пехотной дивизии. Я задал ему примерно такой же вопрос. Как он, отвечаю:

— Человек привыкает к любой ситуации, особенно если она повторяется изо дня в день. Вспомни первую встречу с фашистами и как ты себя чувствовал. — Лева улыбается, а я продолжаю: — Между прочим, пехотинцы нам не завидуют. Говорят, что в воздухе за бугорок не спрячешься.

— Смотрите! — кричит Шеменков. — Смотрите. Ситуация, прямо скажу, угрожающая: группа Пе-2, что прошла мимо нас на запад, и группа немецких бомбардировщиков и истребителей несутся навстречу друг другу и, будто нарочно, на одной высоте. Чем это кончится?

— Разойдутся!.. — спокойно басит Воскресенский. — Время терять не будут. Каждый имеет свою задачу.

Верно, разошлись правыми бортами на интервале метров пятьсот-шестьсот. Никто никого не тронул. Может, и постреляли, но отсюда не слышно и не видно, «Мессершмитты» тоже прошли спокойно. А может, никто никого и не видел? Тоже возможно. Во-первых, в воздухе дымка; во-вторых, бомбардировщики смотрят больше всего назад: истребители нападают на них, как правило, сзади.

Даю команду:

— Иванову бить истребителей! Группе «Семьдесят третьего» — бомбардировщиков!

Иванов налетел на группу Ме-109 и сразу ее сковал. «Семьдесят третий» встречает бомбардировщиков в лоб. Один запылал, остальные упорно идут вперед. Развернувшись, Яки долбят головную девятку, вернее, уже восьмерку. Она переходит в пике, и до нас долетает визг авиабомб.

— С недолетом, — комментирует Лева.

Верно, бомбы падают в поле, не долетев метров семьсот-восемьсот до лавины идущих танков. Вторая группа бомбардировщиков отстала от первой на тысячу, и это облегчает работу шестерки Яков. Они вьются вокруг нее, будто осы, осыпая бомбардировщиков градом пуль и снарядов. Они тоже ведут оружейный огонь по истребителям. Один уже загорелся и падает здесь же, другой с дымом потянул на восток, третий — на запад. Остальные идут в пике. Но на подходе третья девятка бомбардировщиков. Она приближается к гребню второй волны гигантских качелей. Первая группа отбомбилась, не нанеся ущерба нашим танкам, и теперь уже вышла наверх, в пике, вторая сейчас внизу, третья только что подошла и собирается падать вверх-вниз.

Лесли Чертерис

Неплохо дерутся наши пилоты, но силы слишком неравны: шесть против шестидесяти. В массе третьей девятки они могут увязнуть, а там еще и четвертая, пятая… Нелегко и летчикам Иванова: на каждого приходится по паре Ме-109…

— «Днепр»! Я «Сорок третий». Подхожу в составе шестерки. Высота три тысячи метров.

Знак Святого

«Наконец— то! Чувилев на подходе, — объявляю стоящим рядом со мной Шеменкову и Воскресенскому. — Теперь мы живем!» Вообще-то можно было и не объявлять, они это слышат и сами, но я не могу сдержать свою радость. Кричу в микрофон:

— Жми, Чувилев, жми! Осталось пять километров. Вижу тебя. Спеши!

Отвечает, что понял, что уже видит бой, но никак не поймет, что там внизу творится и кто кого бьет. Коротко, четко ввожу его в обстановку, командую:

Глава 1

— Цель ниже, правее, девятка «юнкерсов». Бей! Шестерка пикирует парами. Падают камнем, как коршуны. Заработали пушки, дымные пулеметные трассы — как раскаленные пики.

Как Саймон Темплер боролся с призраками, а Хоппи Униатц строго придерживался фактов

Противник не ожидал удара. Потеряв два самолета, в том числе и ведущий, немцы, освобождаясь от бомб, переворотом пошли к земле, их подхватила огнем шестерка «Семьдесят третьего», а Чуви-лев понесся навстречу пятой девятке, шестой… Все сразу смешалось, земля застонала от взрыва авиабомб и машин, а бой покатился на запад — грохотом пушек, воем моторов, треском бортовых пулеметов.

Передаю Чувилеву: «Сорок третий»! Выйти из боя, набрать высоту, помочь Иванову».

Саймон Темплер лежал вытянувшись на песчаном берегу напротив огромного – на двадцать пять комнат – бунгало, принадлежавшего Лоуренсу Джилбеку. Мягкие волны Атлантического океана с нежным шуршанием накатывались на береговую кромку у ног Саймона, убаюкивая его.

Хотя прошел уже час после позднего обеда, песок все еще был теплый от дневного солнца. А наверху, среди звезд, плыла знаменитая майамская луна. Этот кусочек светящегося сыра (да простят торговые и рекламные агентства такое сравнение) больше походил на продукт компании Кэрролла, чем на природное явление. От луны бежала светлая дорожка, оставляя в тени все, что не мог захватить ее серебристый луч. Тени углубляли складки у носа Саймона, придавая его лицу обманчивое выражение озабоченности и беспокойства, когда он смотрел на лежавшую рядом Патрицию Хольм.

— Не надо! — отвечает мне Иванов. — Не требуется. Трех уже завалили, остальные сейчас уйдут, не выдержат. Да и нам надо заканчивать, горючка уже на исходе.

То, что выражение это обманчиво, Патриция знала. Банальная озабоченность – этот характерный для большинства людей современный недуг – не способна оказать пагубного влияния на этого полного энергии удивительного пирата наших дней, почти всему миру известного больше по странному прозвищу Святой, чем по имени, значащемуся в его метрике. Что касается беспокойства, то Саймон сам же и был его источником. Он мог причинить его работягам полицейским во всем мире; он, несомненно, вызывал его в обильных, а порою и фатальных дозах у многочисленных функционеров не поддающихся контролю нелегальных объединений, обычно именуемых «дном», преступным миром, даже когда они живут в большей роскоши, чем самые респектабельные слои общества, – вот и все, что можно сказать о его беспокойстве. Вообще, если Саймона что-либо и задевало за живое или вызывало какое-то чувство беспокойства – так это порой возникавшее у него опасение, что жизнь однажды может стать унылой, что боги веселых и опасных приключений, так щедро покровительствовавшие ему до сих пор, вдруг отвернутся, не оставив ничего, кроме банального, лишенного всякого интереса суррогата жизни, с которым вынуждены мириться простые смертные.

Спокойно так говорит, будто он не в бою а в классе, будто решает вводную по тактике боя. Приятно такое слышать: в этом спокойствии — сила, уверенность.

Он протянул загорелую руку, и сквозь его пальцы на руку Патриции, служившую подушкой для золотых прядей ее волос, просыпался песок.

На горизонте появляется группа наших Пе-2. Развернулись где-то около Харькова, а теперь возвращаются, будут бомбить, расчищать дорогу пехоте и танкам.

— Бомбардировщиков видишь? — предупреждаю Иванова, — наши. Смотри не ударь по ошибке.

– Ты знаешь, какие бывают милые и очаровательные люди, дорогая, – произнес он. – Так вот, Джилбеки принадлежат именно к такой категории людей. Думаю, что они являют собой как раз тот самый образец щедрого гостеприимства Нового Света, о котором я много наслышан. Поручаешь свой дом шайке чужестранцев и спокойно уезжаешь. Но полагаю, что в этом есть и кое-какие преимущества. Твои гости не действуют тебе на нервы. Примерно через месяц или два они пришлют нам телеграмму из Гонолулу или еще откуда-нибудь: «Так приятно быть вместе с вами. Пожалуйста, приезжайте еще!»

— Сзади группы Пе-2 и несколько справа идет «почетный» эскорт — пара Ме-109. Не ради любопытства идут, подбирают момент для атаки.

Патриция своей пухлой рукой преградила путь тонкой струйке песка, угрожавшей ее волосам.

— Смотрите! — кричит Шеменков. — Атакуют.

– Должно быть, действительно что-то случилось, – серьезным тоном возразила она. – Юстина вряд ли могла написать мне письмо, а затем вдруг уехать.

Атакуют, но неудачно. Помешал Иванов. «Мессершмитты» уносятся вниз, под строй «Петляковых». «Сорвалось», — комментирует Лева. Но немцы не уходят совсем, идут несколько ниже и справа, надеясь, что на фоне земли экипажи Пе-2 их потеряют и они повторят атаку. Предупредить бы бомбардировщиков, но не могу — они на другой волне радиосвязи. Ну ничего, надеюсь, догадаются сами, сейчас ведь не сорок первый, не начальный период войны, научились и видеть, и драться. Будто в унисон моим мыслям и мысль Шеменкова, спрашивает:

– Но ведь все было именно так, – продолжал Саймон. – «Приезжай, – писала она. – Отец хандрит, пребывает в подавленном состоянии. Надвигается что-то зловещее». Так что же нам следовало предпринять?

— Песчаник помните? Пе-2 к нам садился…

Это было в сорок втором году. К нам, на полевую площадку, приземлился Пе-2. Он зашел по пути, чтобы наполнить баки горючим. Летчик, штурман, стрелок — ребята как на подбор: волевые, энергичные, смелые. Перед вылетом я им сказал: «Поосторожнее, хлопцы, „мессера“ шныряют на каждом шагу». Летчик лишь усмехнулся: «Плевал я на них». «Все ясно, — подумалось мне, — с ними ты еще не встречался».

Высокий, самоуверенный, летчик широко зашагал к своему самолету, запустил моторы, порулил. Он только взлетел, а пара Ме-109 уже у него в хвосте, уже заходит в атаку. Прогремела короткая очередь, самолет вспыхнул и тут же упал.

– Помню, помню. Но, пожалуйста, продолжай, если тебя это забавляет.

Да, немцы гуляли тогда по нашим тылам, где хотели и как хотели. Долго гуляли. Даже месяц назад. А теперь вот уже не то: осторожничают, атакуют с оглядкой, уходят, как только заметят опасность. Но это не значит, что за ними не надо смотреть, не надо больше остерегаться. Обязательно надо. Удар из-за угла опасен так же, как и прямой удар. Опасность на каждом шагу подстерегает того, кто плохо видит вокруг, кто не умеет читать обстановку, разгадывать вражеский замысел.

– Напротив, это причиняет мне боль, буквально разрывает мою чувствительную душу... Мы препоясываем чресла и несемся сюда ради спасения прекрасной Юстины и ее безумного папаши. И где же они?

Тактика требует постоянной учебы, серьезного к ней отношения. Осмотрительность — это для летчика самое главное. Первым увидел врага — выиграл время. Минута в запасе есть — есть возможность подумать, всесторонне оценить обстановку, принять правильное решение. А в этом — половина победы. Остается только одно — сильный, молниеносный удар.

Он нарисовал в воздухе знак вопроса, подтянул колени и опустил голову.

На войне есть один непреложный закон: после взлета не крутись над своей площадкой, уходи от нее бреющим. Даже если ты ее прикрываешь, находись в стороне, предварительно набрав высоту, на значительном от нее удалении. Для чего это нужно? Во-первых — для маскировки аэродрома. Во-вторых — для безопасности. Если ты уходишь на бреющем, твой самолет сливается с местностью и с высоты его трудно заметить. Пользуясь этим, ты набираешь скорость, а скорость — это свобода маневра, это возможность вести наступательный бой. И наоборот, если ты после взлета, не успев запастись достаточной скоростью, сразу полез в высоту — ты небоеспособен, твой самолет — мишень. Все, что ты можешь, когда тебя атакуют — встать в оборонительный вираж.

Бомбардировщик, которого сбили над нашей площадкой, после взлета сразу пошел в высоту, чего абсолютно не требовалось: аэродром, на который он должен был сесть, находился в двадцати километрах от нашего. Летчик мог лететь туда бреющим.

– Да, здесь их нет, – ответила Патриция.

– Вот именно, – согласился Саймон. – Их здесь нет. Вместо гостеприимных хозяев, жаждущих порадовать нас фаршированным тарпоном[1], консервированными кокосами и пои[2], нас встретил неприветливый слуга-малаец. Все надежды на пиршество рухнули. Хрипя и извергая потоки бацилл, он сообщил, что наш друг Джилбек и его великолепная дочь, которую ты так красочно живописала, подняли якорь своей яхты, название которой, как я думаю, скорее всего «Мираж», и отплыли в неизвестном направлении.

Нередко этот непреложный закон забывают даже мои пилоты, а им, истребителям, скорость нужна как воздух, как жизнь, потому что они ведут в основном оборонительный бой. Если бомбардировщик может обороняться, даже не успев набрать нужной скорости — у него есть турельная огневая установка и стрелок, ведущий огонь назад, — то истребитель не может. Чтобы встретить врага огнем своих пушек и пулеметов, ему надо развернуть весь самолет.

– Как весело ты все это изобразил!

— Сейчас будут бомбить, — говорит Воскресенский.

– А что мне еще оставалось? Иначе я просто расплакался бы. Вся эта сентиментальная история угнетает меня. Боюсь, наше воинство, как выразился бы Хоппи, запаслось порохом.

Бомбардировщики пикируют звеньями. Под уда— рами бомб, кажется, стонет земля. Представляю, как там несладко гитлеровцам. А звенья повторяют заход, и снова воют, падая, бомбы, вверх поднимаются клубы огня, дыма, земли.

– Но ты не имеешь права меня за это корить, – запротестовала Патриция.

Так мы помогаем нашей пехоте, расчищаем для нее дорогу вперед.

– Кроме того, – продолжал Саймон, – я не верю, что у Юстины была причина позвать тебя. Возможно, папуля ввязался в какую-нибудь авантюру, вроде производства зубочисток, а затем один дантист заявил, что зубочистки разрушают зубы. В результате рынок потерял потребителей. Но после того, как она написала тебе то самое письмо, другой дантист заявил, что зубочистки не только предохраняют зубы от кариеса, но и вылечивают рак, предотвращают вызываемый нервным расстройством неприятный телесный запах, равно как и травмы ног у спортсменов. Рынок снова пошел в гору, и папочка воспрял духом. Они влезли в свою байдарку и, налегая на весла, счастливые, умчались прочь, чтобы отпраздновать победу и забыть обо всем на свете, включая нас.

Группа Пе-2 отбомбилась, ушла. Сейчас пообедаем и будем готовиться к вечернему бою: поговорим, подумаем, разберем недостатки. Шеменков разводит костер. Вот уже печется картошка, подогревается чай. Лева открывает тушенку. Ох, и надоела она, эта тушенка! Третий год едим. А что поделаешь? В сорок первом году, когда отступали, у крестьян было и молоко, и яйца, и сало. Угостит, бывало, хозяйка шматочком грамм на сто пятьдесят, съешь — и сыт целый день. Тушенка, конечно, не то — слабовата, а у крестьян ничего нет — ни птицы, ни хлеба. Только картошка, да и той мало. На поле бурьян: при немцах ничего не сажали. Нечего было сажать — семена все поели, и незачем было сажать — все равно бы все отобрали.

Пообедали.

– Может быть, именно так все и произошло.

— Послушать бы радио, — говорит Воскресенский, — интересно, что на фронтах делается. — Да жаль — нельзя, надо все время быть наготове. Вызвать могут в любую минуту.

Саймон сидел, съежив широкие плечи, и раздраженно очищал от песка свои длинные ноги.

Лева имеет в виду нашу командную радиостанцию. Обычно мы так и слушаем последние известия, но для этого включаем запасной приемник. Здесь же запасного нет, а имеющийся включен на фронтовую волну.

* * *

Он взглянул на Патрицию и забыл обо всем на свете. Благодаря трюкачеству этой шалуньи луны, действующей по всем правилам мюзик-холла, облик Патриции утратил свои реальные очертания. Она была частью его жизни, краеугольным камнем его счастья, таким же неизменным, как звезды на небе. В эти мгновения ее облик очень гармонировал с теплым очарованием флоридской ночи, она казалась ему такой далекой и вдвойне прекрасной, подобной неподражаемой, бурной игре лунного света и перламутру. Добродушное подтрунивание, исходившее из его голубых глаз, как рукой сняло. Он дотронулся до нее и тут же ощутил ее отчужденность, которая, видно, и способствовала всей этой иллюзии волшебства.

Близится вечер. Появляются Илы, одна группа, вторая, третья. На Люботин пошли. Сегодня, вполне вероятно, его заберут. А как заберут, Харьков, считай, окружен, отход на запад немцам отрезан.

– Ты в самом деле считаешь, что что-то случилось, да? – рассудительно спросил Саймон.

– Я уверена в этом.

На подходе группа Пе-2, идут бомбить фашистов, а группа Ме-109 уже атакует «ильюшиных». На помощь спешат наши Яки. Успеют или не успеют? Не успели. Опоздали буквально на две-три секунды, и уже задымил, пошел в разворот Ил. А вслед за ним вспыхнул и упал Ме-109.

Первая группа штурмовиков переходит в пике, вторая уже наготове. Вижу, как рвутся бомбы, «эрэсы», слышу рокот моторов, но все это там, вдали. Все-таки плохо с земли воевать — не видно. Сейчас бы туда, в высоту…

Внезапно налетел ветер и завихрился, шевеля листья пальм. Казалось, Святого охватила легкая дрожь, хотя ветер вовсе не был холодным. С давних пор ему было знакомо это ощущение, хотя и несколько иного рода – как будто множество замороженных призрачных иголок стремительно вонзались в каждую пору его естества. Смерть часто оказывалась с ним рядом, гораздо чаще, чем он предполагал, и даже еще чаще, чем тот самый холодок надежно и своевременно предупреждал его о смертельной опасности. Это был холодок авантюры, обостряющей врожденное чувство предвидения с его сверхъестественной настройкой на те самые «частоты», которые «по секрету» нашептывали ему о возможном сражении и внезапной смерти. И сейчас он снова ощутил его, когда пристально вглядывался в мерцающую неопределенность моря.

Проходит десять-пятнадцать минут, и опять тишина, опять поют жаворонки, но я уже знаю: с приближением солнца к зубчатым верхушкам деревьев с запада придут «мессершмитты». Проходит двадцать минут. Вот и они: черные точки на фоне багряного неба. Все идет по науке: так же, как за перистыми облаками приходит теплый погодный фронт, так же за группой Ме-109 придут немецкие бомбардировщики.

– Посмотри. – Он обхватил Патрицию за плечи. – Очень большая лодка – вон там. Я уже давно наблюдаю за ней. И похоже, она держит курс к берегу. Несколько минут назад я видел огни с левого борта, а сейчас они появились и с правого. Нам нужно следить за ее носовой частью.

Что у меня в запасе? Только шестерка Яков. Они сейчас надо мной, радиосвязь с ними надежная. Я направляю их на истребителей, а против бомбардировщиков вызову из группы «Меч» восьмерку. Этого будет достаточно.

– Может быть, в конце концов Джилбеки возвращаются, – предположила она.

— Вызывайте восьмерку Зотова.

– Вряд ли. Судно слишком большое, – спокойно произнес он. – Но каким образом столь внушительная посудина может вот так близко причалить к берегу?

— Есть, — говорит Воскресенский.

Патриция с изумлением уставилась на лодку.

К нам приближаются Яки. Чьи? Пока не известно. Их, вероятно, прислал комдив, а может, Подгорный. Но дело не в том, кто прислал, важно, что это подмога и пришла она в нужный момент. Однако ведущий почему— то молчит, не вызывает меня на связь, не докладывает о прибытии. Группа проходит над нами с курсом на Сумы. Нет, это не наши, это друзья-соседи. Рядом с нашей, 5-й Воздушной армией идет 2-я, которой командует генерал Красовский. Все равно хорошо: чем больше в воздухе Яков, Илов, Пе-2, тем легче нашей пехоте и хуже, тяжелее фашистам.

А там, в глубине океана, вдруг мелькнул серебристый луч, отброшенный прожектором в носовой части судна. Какое-то мгновение он был неподвижен, а затем стал перемещаться, будто что-то выслеживая. Луч сместился вниз, уперся в волны в непосредственной близости от дорожки лунного света и стремительно пронесся над морем, вспарывая его поверхность, словно светящийся скальпель. В отраженных лучах на светлом фоне надпалубных сооружений виднелись фигурки людей позади прожектора.

— «Днепр»! Я «Тридцать первый», для связи.

Лишь сейчас Саймон отчетливо осознал, что судно гораздо ближе к берегу, чем он предполагал. Он вскочил на ноги и помог подняться Патриции.

– Весь вечер тебя не покидает ощущение чего-то зловещего, – сказал он, – и я считаю, что оно тебя не обманывает. Там действительно что-то не так.

– Такое впечатление, что за бортом человек, – сказала она, – и они пытаются его найти.

Вот и Зотов пришел. Теперь мы живем. Голыми руками нас теперь не возьмете. Матвея буду держать в поле зрения, чтобы легче навести на противника, когда он появится, а группу соседней части подвину немного на запад с целью разведки. Командую:

– Хотелось бы знать, – произнес Святой.

— «Девяносто второй»! Пройдите немного вперед, посмотрите, нет ли бомбардировщиков.

Хотя он и не знал, его ответ был мгновенным. Дальнейший ход событий будто был подсказан его словами. Разом погасло все: и прожектор, и иллюминаторы, и палубные огни. Черное, как углекоп, судно заскользило по пятнистой дорожке лунного света.

Слышу в ответ: «Вас понял. Выполняю».

— «Тридцать первый»! Быть надо мною. Ходить параллельно линии фронта!

Вдруг ослепительно яркая стрела коснулась его борта и развернулась вверх, мгновенно распустившись пышным огненным букетом и затмив на какой-то миг лунное сияние. Корабль подбросило, словно некий монстр двинул его кулачищем из морских глубин. Тотчас пламя охватило все судно, и казалось, оно стало извергать в небо все свои внутренности.

Очень удачный маневр — летать туда и обратно параллельно линии фронта. Удачен для того, чтобы вовремя обнаружить врага. Удачен для перехода в атаку — небольшой доворот, и встречай противника в лоб.

Спустя какие-то доли секунды в барабанные перепонки Саймона ударили грозные звуки, порожденные этим чудовищным разрушением.

— Вас понял, — отвечает Матвей. — Выполняю. «Девяносто второй» прошел в сторону Харькова не больше минуты и уже увидел противника. Передает: «Большая группа бомбардировщиков в сопровождении истребителей». Как я предполагал, все так и сбывается: немцы крепко держатся плана-шаблона. Первая группа Яков вступает в бой с «мессерами». Связала их по рукам и ногам. «Юнкерсы» остались одни. На них бросается группа Матвея.

Он схватил Патрицию за руку и помчался вверх по склону к опушке пальмовой рощи и стене из розоватого камня, ограждавшей газон. Считанные мгновения Патриция ощущала себя легко парящей в воздухе, и вот уже, припав к земле, они укрылись за стеной. Благодаря временному затишью все, казалось, замерло в неподвижности. Застыли на месте автомобили на ближайшей Коллинз-авеню, а их водители пристально вглядывались в море. Ветер умчался прочь по равнинам Флориды, но воздух сотрясал неумолчный грозный рокот.

Атака. Сражены два самолета. Первый, перевернувшись, падает. Отчаянно взвыл мотор, будто чувствуя близкую гибель. На месте падения вспыхнул огонь, поднялся столб черного дыма. Второй развернулся, с дымом пошел к линии фронта, снижаясь все больше и больше. Любопытно, где он взорвется, на земле или в воздухе, но мне сейчас не до этого, меня беспокоит другое: восьмерке бойцов, даже если она и из группы «Меч», все равно очень трудно. Боюсь, что им не под силу заставить свернуть с линии курса такую армаду. Правда, первая группа сбросила бомбы, и, как мне видится с этого места, на свои же войска. И вторая бросает, но за ними следует третья, четвертая… я насчитал восемь девяток.

– Что это? – спросила девушка.

И вдруг… Нет, не может этого быть. На линию фронта я вызывал ведь только Матвея, остальных пока не тревожил. Чувилев, Иванов и все остальные летчики группы «Меч» сидят на земле, дожидаясь команды. Прислушиваюсь… Не верю своим ушам, и все-таки это голос Василия. Он кого-то вызывает на связь.

– Небольшая стоячая волна от взрыва. Держись! – едва успел сказать он, как их настигла волна.

— Иванов, — говорит Воскресенский, — уверяю вас, Иванов.

Громадная волна белым гребнем с исступленным шипением подкатила к берегу, со всего размаха ударилась в склон, взметнулась вверх и обрушилась на стену. Саймона и Патрицию накрыло с головой. Потом вода схлынула, не оставив на лужайке никаких следов, кроме гальки.

Вот что значит слушать и слышать! На фронте это великое дело. Связываюсь с Ивановым, спрашиваю, куда и зачем летит. Оказывается, перелетает на новую точку — в Сокольники. По команде Подгорного полк меняет позицию. Значит, Мерефу взяли наши войска и в Харькове враг окружен. «Это же здорово, хлопцы, — говорю стоящим рядом пилотам. — Это победа!»

– Все как в той тысячедолларовой модели Шапарелли, – сказал Святой, осматривая «последствия крушения» – ее промокшее платье, – когда они встали. – Только в этой игре в «блицкриг» другие потери...

Я несказанно рад. И этой победе, и тому, что в такой напряженный момент воздушного боя услыхал Иванова. Кричу, нарушая правила связи:

— Иванов! Срочно ко мне! Срочно. На помощь группе Матвея!..

С мрачным видом, не спеша он разглядывал место происшествия, следя за человеческими фигурками, стремительно бежавшими к берегу и что-то выкрикивавшими на бегу. Откуда-то издалека донесся пронзительный женский вопль... Потом он взглянул прямо перед собой и застыл на месте.

— Иду, — коротко отвечает Василий. Объясняю звену Иванова, где идет бой, на какой высоте, но сначала его вывожу на себя. Идут со снижением. Не идут, а несутся. Слышу рокот моторов. Командую:

Не далее чем в ярде от Саймона с земли на него незрячими глазами таращился круглолицый юноша. Одетый в матросскую форму, он лежал на спине, неуклюже раскинув руки. Выбросившая его волна оставила в одной из его скрюченных рук пучок водорослей. Запястье этой руки запуталось в веревочных петлях спасательного пояса. Саймон наклонился и присмотрелся. Лунного света было вполне достаточно, чтобы разобрать название корабля на поясе, и, когда он его прочитал, кровь застыла у него в жилах...

— Вправо на девяносто! Смотрите вперед!

Ему казалось, что он рассматривал надпись долгие минуты, тогда как буквы зловеще обугливались в его мозгу. И все же он твердо знал, что, едва часы отмерили всего лишь несколько секунд, он уже избавился от жуткого страха, который вызывала в нем каждая буква этого простого названия.

— Вижу! — передает Иванов. — Атакую! Обогнав восьмерку Матвея, звено бросается на пятую группу «юнкерсов». Сбит ведущий девятки, заметались ведомые, падают бомбы, а звено Иванова проходит вперед, атакует шестую.

Когда он заговорил, его голос был необычно спокоен и ровен. И в том, как он с суровой горячностью сжимал руку Патриции, не было ничего иного, кроме намека на хаос фантастических сомнений и вопросов, возникших в его мозгу.

Вовремя, исключительно кстати пришло звено Иванова. Они объединились теперь с восьмеркой Матвея и бьют врага сообща. Фашисты в замешательстве, в панике. Слышатся взрывы бомб, взрывы сбитых машин.

– Помоги мне, дорогая, – сказал он. – Я хочу перетащить его в дом, прежде чем кто-либо еще его увидит.

— Бой прекратить, — донесся голос Матвея. Это команда пилотам из группы «Меч». А вот эта уже для меня: — «Днепр», я ухожу на новую точку, вам приказано ехать туда же.

Было в его голосе нечто дающее ей понять, что она слишком хорошо его знает, чтобы задавать вопросы. Послушно, но не постигая происходящего, она склонилась над морячком и ухватилась за его ноги, а Саймон тем временем просунул руки под его плечи. Разбухший от воды парень был точно свинцом налит.

Такие команды — не редкость. Были и раньше: в сорок первом, сорок втором. Но суть команд изменилась. Раньше новые «точки» приходилось искать на востоке, в глубине своей территории, теперь ищем на западе, на отвоеванной нами земле. Впрочем, эту искать не надо, она мне известна. Аэродром Сокольники расположен на окраине Харькова, около парка «Сокольники». Поэтому так и назван.

Когда со своей ношей они уже прошли добрую половину пути через лужайку, на веранде дома шевельнулась тень. Саймон резко выпустил из рук свою часть ноши, и Патриция охотно последовала его примеру. Тень отделилась от дома и крадучись стала приближаться.

— Хлопцы! Сбор по тревоге! Большую часть пути надо проехать засветло.

Луна с трогательной скромностью высветила белый фланелевый костюм с полосами шириной с дюйм, довершаемый пя-тицветным блейзером, каковой мог быть специально сшит для человека-гиганта. Над блейзером маячила голова с таким лицом, каким обычно матери пугают непослушных детей.

Летчики, радист и шофер бросаются к радиостанции, опускают антенну, собирают чехлы, заводят мотор.

– Это вы, босс? – спросил незнакомец.

На место прибыли вечером.

Голос был хриплый и одновременно напоминающий клаксон, но сейчас Саймон нашел его даже несколько мелодичным. Лицо, его подавшее, не вызвало инфаркта миокарда, наоборот, оно смотрелось как произведение искусства. По своему опыту Саймон знал, что глубокие морщины на том месте, где природа не позаботилась поместить брови, совсем не предвещали смертоносной атаки, а выражали тревогу.

— Жить здесь пока опасно, — говорит начальник штаба полка, — немцы обстреливают дорогу, снаряды залетают сюда.

— Верно, — соглашаюсь с Рубцовым, — здесь оставаться опасно. А более подходящее место есть?

— Есть, — отвечает командир технической части. — В поселке, в десяти километрах отсюда, есть уцелевшее здание. Там будет спокойно.

Едем в поселок. Верно, помещение, можно сказать, неплохое, но стоило только в него войти, как послышался свист и рядом, почти на пороге, разорвался снаряд. Нам повезло: снаряд побил только стекла. Но с артиллерией шутки плохи — прилетел один, прилетит и другой. Проходит минута, другая, и вот уже начинаются шутки, подначки, вот уже и здоровая мысль.

— Хлопцы, — говорит Торубалко, мешая русскую речь с украинской, — это же гарно, что стекла побиты, будем спать как на веранде.

— А что, Василь, пожалуй, и прав, — рассуждает Коля Завражин. — Уезжать отсюда не следует. Смотрите, снаряд долетел до порога, и все, дальше сил не хватило.

— Значит, он на взлете, — твердо говорит Василевский и глядит на меня.

И все глядят на меня, ждут, что я скажу, какое приму решение. Слово командира полка — последнее. Как скажу, так и будет. Понимаю: люди устали, и мотаться в поисках нового места им, конечно, не хочется. И найдешь ли его, это место? Где сейчас не опасно? Везде. Мы не в тылу, а на фронте. Может, и прав Завражин: долетел снаряд до порога, и все, выдохся. Принимаю решение.

– Да, Хоппи, – с удовлетворением ответил он. – Это мы. Ну не стой как истукан. Подойди и помоги.

— Никуда не поедем, друзья. Отдыхайте.

Хоппи Униатц зашагал походкой добродушного медведя. Критиковать и спорить не входило в круг его обязанностей. Слепое и радостное послушание – вот что от него требовалось. Святой был для него чудотворцем, все грандиозные планы которого осуществлялись изумительно просто и изящно. Этот человек с божественной невозмутимостью находил выход из таких затруднительных положений, требующих напряженной мыслительной деятельности, каковые мистеру Униатцу представлялись источником пыток и мучений. Мыслительная деятельность вызывала у Хоппи Униатца острую головную боль. Поэтому когда в один прекрасный день он открыл для себя, что Святой вполне способен выполнять эту работу за двоих, жизнь для него стала воистину стоящей штукой. С той поры он поставил себе высокую цель: неизменно следовать за этой счастливой звездой. Саймон не просил его об этом, однако ценил его благодушную преданность и готовность нести сообща бремя жизни.

И верно, снаряд оказался последним.

* * *

Хоппи с восхищением осмотрел лежащий на земле труп.

Опять у линии фронта, опять с радиостанцией. Но теперь уже в районе Мерефы, в пятнадцати километрах от Харькова. Мерефа пока у немцев, а Харьков у них отняли. Несколько дней назад, 23 августа, столица нашей Родины Москва салютовала войскам двадцатью артиллерийскими залпами.

– Ну и дела, босс, – промолвил он наконец. – Я услышал, как бабахнуло, когда вы его продырявили, но я никак не врублюсь, что к чему. От нервов меня так затрясло, что едва не смахнуло с веранды. Что это за новая пушка такая, а?

День стоит тихий и солнечный, и, не будь в воздухе чада, видимость была бы отличной. А сейчас ничего не видно. Странно, но факт — война влияет и на погоду, вернее, на один из ее компонентов — видимость. Чад, сквозь который с трудом пробивается солнце, — результат завершившейся битвы за Харьков. Чад от тысяч сгоревших машин. От тысяч горящих. Тяжелый, вонючий дым поднялся метров на тысячу и вот уже несколько Дней висит неподвижно. Безветрие…

– Чутье мне подсказывает, Хоппи, – ответил Святой, – что мы должны держаться друг друга. Оказывается, это была такая, знаешь, тяжелая пушка, но не моя, это точно. А теперь помоги мне втащить покойничка в дом. Внеси его в мою комнату и стяни с него форму, да позаботься, чтобы никто из слуг тебя не увидел.

А вокруг, куда ни глянешь, бурьян. В сорок первом году хлеба были сожжены и вытоптаны. С того времени пустует земля. Целых два года. Бурьян поднялся в рост человека, сильный, плотный, будто лесной массив. Никогда не видел такого.

Такого рода распоряжения были доступны пониманию Хоппи. Они касались простых, конкретных вещей и давались в привычной для него манере. Не говоря ни слова, огромными ручищами он сграбастал мертвого парня и быстро исчез. Спасательный пояс по-прежнему качался на его запястье.

Вот что сделал немец на нашей земле. Обезлюдил селения, обезлюдил поля. Но ничего, мы — трудолюбивый народ. Мы все возродим, заново построим все лучше и краше. Дай только срок, дай только выбить их с нашей земли. И мы их выбьем. Еще один хороший удар, и враг отойдет к Днепру. Зацепиться больше не за что: до Днепра ровное место.

Саймон обернулся к Патриции. Она спокойно и внимательно наблюдала за ним.

* * *

– Полагаю, рюмашка нам не повредит, – сказал он.

Вечер. В казарме идет разговор о том же, о чем я думал сегодня у линии фронта. Торубалко жалеет, что на Яке мало горючего.

– Согласна.

— Тебе что, не хватает для драки? — спрашивает его Воскресенский.

– Понимаешь ли ты, что произошло?

— Для драки хватает, — отвечает Васыль, — а чтобы слетать до Днепра — посмотреть, что там делают немцы, да попортить им переправы — мало.

– Как раз об этом думаю.

— Хлопцы, — обращаюсь к пилотам, — изучайте район Полтавы и дальше на запад. Днепр не за горами.

Он закурил сигарету – на миг Патриции стало отчетливо видно его худое лицо.

Разговор оживился. Каждый хочет сказать что-то свое, каждый считает свое предложение лучшим и самым полезным, каждый считает, что он внесет что— то толковое, нужное в тактику боя… И действительно, слушая летчиков, я убеждаюсь в зрелости мысли, в знании дела и думаю, думаю… Но вот раскрывается дверь, на пороге посыльный.

– Корабль был торпедирован, – сказал он. – А ты видела спасательный пояс?

— Товарищ командир, вас к телефону. Звонят из штаба дивизии.

– Я не видела всей надписи, – ответила она, – но заметила буквы «HMS»[3].

Иду на командный пункт, получаю по телефону приказ: завтра в восемь ноль-ноль быть на Основе. Странно… Аэродром Основа расположен восточнее Харькова, можно сказать в тылу. Не на отдых ли нас отводят? Уточняю задачу:

— Лететь в составе полка?

— Нет, одному.

— Разрешите узнать, зачем вызывают.

— На совещание.

Главное ясно, остальное узнаю в Основе. Боюсь одного: как бы туда не посадили весь полк. Посадят, и все, ничего не поделаешь, кто— то ведь должен остаться для прикрытия города. Тем более что полк уже выполнял эту задачу: 25 августа прикрывал митинг трудящихся на площади Дзержинского.

– Этого достаточно, – решительно произнес он. – И в самом деле – «HMS». «Тритон». А это, как ты знаешь, – британская субмарина.

* * *

– Но этого не может быть... – промолвила она.

Десять минут полета — и я на Основе, вернее, пока над ней. Смотрю с высоты. На бетонку только что сел Пе-2, от четвертого разворота снижается «лавочкин», несколько машин уже на стоянке.

– Мы это выясним. – Она снова увидела его лицо, когда он в очередной раз затянулся. – Я собираюсь одолжить на время быстроходный катер Джилбеков, выйти в открытое море и попытаться отыскать какие-либо свидетельства происшествия. Не желаешь ли ты разыскать Питера, пока я буду разогревать движок? Он уже должен вернуться.

Все вроде как и положено, только вот что необычно: давно не садился на бетонную полосу. Отвык, как говорится, от цивилизации. Полевые площадки, лужки, выгоны, пыльные летом, с непролазной грязью в весенне-осенний период стали привычны и вроде бы даже роднее, чем эти стационарные аэродромы с бетонным покрытием, с настоящими подъездными путями.

Ответа не требовалось. Он посмотрел ей вслед и поспешил к пристани, не отводя глаз от черных вод океана. Почти у самого горизонта он заметил одинокий огонек, медленно двигавшийся в южном направлении, но вскоре исчезнувший.

Таковы мои чувства и мысли в эту минуту. А спустя какое-то время я увижу картину «Суворов», увижу, как солдат-полководец, привыкший сидеть на коне и ходить по земле, изрытой железными ядрами, оказавшись в аристократическом зале дворца, заскользит по зеркальному полу, рискуя упасть, и я от души посмеюсь, вспомнив эту минуту.

А сейчас захожу на посадку. Как и на фронте, прежде чем выпустить шасси, быстро осматриваюсь: в зенит, по горизонту, вокруг. Нормально, противника нет. И вдруг солдат-финишер пускает в воздух ракету, начинает размахивать красным флажком… Все ясно, здесь не привыкли, когда самолет, заходя на посадку, планирует с убранными шасси почти до земли. Выпускаю. Сажусь.

* * *

Зарулив самолет на стоянку, иду, куда показал мне дежурный. Недалеко от рулевой дорожки стоит деревянный домик, рядом — землянки. Подхожу к группе людей. Смотрю на погоны: ниже майора нет, есть и генералы. Понятно: командиры полков, дивизий, корпусов нашей армии. По фамилии знаю всех, в лицо никого.

Двухвинтовой скоростной катер Лоуренса Джилбека резко вздрагивал всякий раз, как Святой направлял его в набегающую волну. На мгновение катер как бы зависал на гребне волны с работающими вхолостую винтами, затем соскальзывал вниз, словно сани с ледяной горы. Когда он угомонился на уровне сорока узлов, за его бортами оставались шестифутовые шлейфы брызг. На кормовом подзоре значилось название «Метеор», и Саймон вынужден был согласиться, что катер вполне его достоин.

— Вот ты какой, Якименко! — радостно восклицает один, будто увидел старого друга. — Вот ты какой, начальство группы «Меч»!

У другого борта, за Патрицией, сгорбившись у ветрового стекла, сидел и высказывал свои соображения Питер Квентин:

Удивляюсь: откуда он знает меня? И сразу догадываюсь: по раскраске моей машины. Ничего не скажешь, приятно. Пожимая генералу руку, смеюсь:

– Любому инвалиду, прибывшему на зимовку в южные края, узнать, что вы здесь, – бальзам на раны.

— А я тебя тоже знаю. Полбин? Начальство группы бомбардировщиков?

Он говорил тоном отрешенной покорности, словно мученик, так давно решившийся храбро расстаться с жизнью, что все эти скучные подробности его собственной казни уже утратили всякое значение. Он поиграл бицепсами профессионального боксера, сморщил игриво-задиристое лицо, пытаясь вглядеться в надвигающуюся тьму.

— Еще бы не знать, — улыбается Полбин, — я бомбил, ты меня прикрывал. Сколько говорили по радио!

Саймон легким щелчком послал в подветренную сторону окурок и наблюдал, как огненные искры рассыпались за кормой в стремительном вихре.

Интересно все-таки получается: не зная друг друга в лицо, встретились будто родные братья. А почему? Потому что делаем общее дело, не раз встречались в воздухе, обменивались приветствиями, не раз защищали друг друга в бою.

Обнимаемся, пожимаем друг другу руки.

– В конце концов, – сказал он, – Джилбеки хотели, чтобы мы почувствовали себя как дома. Уверен, они ничего не имели бы против использования нами этой посудины для короткой прогулки. Она так и стояла бы под навесом ржавея.

— А меня узнаешь? — говорит подполковник.

– Зато их виски не заржавело бы, – заметил Питер, умело открывая бутылку, зажатую у него между ног. – Я всегда знал, что с возрастом оно остановится только лучше.

— Еще бы! — отвечаю ему. — Матвиенко! Командир полка истребителей.

– Только до определенного предела, – авторитетно уточнил Святой. – Потом оно теряет свои качества. Трагедия, предупредить которую – долг каждого здравомыслящего гражданина. Давай бутылку сюда. Нам с Пат не мешает согреться после холодного душа.

— А меня?

— Конечно. Коля Ольховский.

Он внимательно изучил этикетку, отхлебнул немного для пробы и передал бутылку Патриции.

Спрашиваю:

– Лучшая марка мистера Питера Доусона, – констатировал он громким голосом, стараясь перекрыть рев мотора. – Возврати бутылку прежде, чем Хоппи, обнаружит ее, и мы предадим морю еще одного мертвеца.

— Кто и зачем нас вызвал?

— Генерал Горюнов, — отвечает Ольховский, — а зачем, узнаем несколько позже.

Едва эти слова отнесло ветром к мистеру Униатцу, в его мозгу – в какой-то маленькой клеточке протопатической[4] ткани – возник слабый проблеск понимания. Со своего места на корме Хоппи крикнул, подавшись вперед:

Горюнов… Генерал— полковник авиации. Мы встречались с ним еще до войны, в 1940 году. Предстояло перегнать группу самолетов И-16 из-под Бобруйска во Ржев. «Задачу на перелет поставит генерал Горюнов, начальник военно-воздушных сил Калининского военного округа», — сказали мне в штабе. Я вошел к нему в кабинет, доложил о прибытии, представился:

– Босс, все будет исполнено, как только скажете. Он у меня наготове.

— Лейтенант Якименко, заместитель командира полка.

Благодаря многолетнему знакомству с этим палеолитическим механизмом, доставшимся мистеру Униатцу от родителей вместо присущей homo sapiens способности думать и делать выводы, Саймон Темплер приобрел стойкую терпимость к рассуждениям на отвлеченные темы и к весьма странному способу выражать свои мысли, столь характерным для Хоппи. Он крепче ухватился за штурвал и спросил:

– Это кто у тебя наготове?

Невысокого роста, плотный, он посмотрел на меня и сказал:

– Мертвец, – ответил Хоппи, проявляя не менее великодушное терпение и сдержанность в разъяснении такого простого и честного заявления, которое он сделал. – Покойничек. Как только вы скажете, я выкину его.

— Странно… Герой, заместитель командира полка, и вдруг — лейтенант. Всего-навсего…

«Метеор» тем временем продолжал свой путь, рассекая серебристые волны.

– Я имел в виду бутылку «Питера Доусона». Если она попадет тебе в руки, то через две минуты определенно сделается мертвецом, – любезно объяснил Саймон.

— Сам удивляюсь, — вырвалось у меня. Генерал на минуту задумался и вдруг попросил:

– О, – произнес мистер Униатц, усаживаясь на место. – Я думал, вы говорите об этом покойнике. Он у меня вот тут, в ногах, никакого с ним беспокойства. Так что скажите...

Патриция вернула бутылку Саймону.

«Расскажите. Если можно, поподробнее».

– Я заметила, что Хоппи бросил какой-то мешок в лодку, – сказала она с легкой дрожью в голосе. – Я тогда подумала: а что, если в нем... Тебе не приходило в голову, что любая лодка из береговой охраны в пределах сотни миль может заинтересоваться нами? И если у полицейских возникнет интерес к тому, что служит подпоркой ногам Хоппи, нам туго придется.

…Год 1935-й. Я выпускник Луганской школы пилотов имени Пролетариата Донбасса, старшина-пилот. Начальник штаба читает приказ. Фамилия, имя, отчество, новое место службы. Ржев… Орша… Смоленск… Куда же меня? По списку я самый последний. Севастополь, Одесса… И вдруг: «Якименко Антон Дмитриевич. 64-я легкобомбардировочная бригада. Забайкалье…» Родился и жил на юге, севернее Донецка не поднимался — и вдруг Забайкалье. Выхожу из вагона. Мороз, нечем дышать. Тишина. Вокруг — неподвижная, будто застывшая дымка. Слышу сухой, необычный звук, доносящийся сверху — надо мной пролетает Р-5. Куда ни глянь — ни души. Непроизвольное желание: чуть не нырнул в вагон. Но поздно, поезд уже пошел. Если бы мой вагон был не последним, я бы, наверно, сел на ходу.

Саймон молчал. Патриция была права, более того, ее опасения сбылись. Неподалеку уже мелькало множество огоньков, скользивших вверх и вниз по волнам, а длинные лучи поисковых огней ощупывали тьму. У Святого пока не было четкого плана действий, – впрочем, он редко планировал ход затеваемых им авантюр. Инстинкт, импульс, решительность действий, умение быстро перестроиться на ходу неизменно обеспечивали ему успех в любом предприятии.

– Я взял труп с собой, потому что в доме оставлять его было опасно, – сообщил Саймон. – Там его могла обнаружить прислуга. Целесообразно выбросить его здесь за борт или нет – я пока не решил.

Ищу глазами вокзал, а вижу домишко. До него не больше полусотни метров. Бросаюсь туда. Пробежав десять-пятнадцать шагов, чуть не упал: задохнулся. Чемодан уронил, и нет сил поднять. Захожу в помещение. В кассе старик, здоровый, бородатый.

– А как же спасательный пояс? – спросила Патриция.

– Я срезал надпись и сжег ее. Теперь никто не узнает, с какого он корабля. На одежде у него тоже не было никаких опознавательных знаков.

– Вот что я хотел бы знать, – сказал Питер. – Как в наше время мог оказаться за бортом субмарины один-единственный матрос?

— Замерз? Ну погрейся.

— Так у вас холоднее, чем там…

– А откуда ты знаешь, что он был один? – заметила Патриция.

— Ну что ж, если холоднее, иди туда. Молчу.

Саймон зажал губами новую сигарету и, ловко прикрывая ладонью пламя спички, раскурил ее.

— Ты прыгай, — советует дед, оглядев мои сапоги, шинель. — Дыши не глубоко, но почаще. Учись. Привыкай. Тебе, наверно, в бригаду? За вокзалом — машина. Бойцы за известкой ездят. Сходи…

– Вы оба заблуждаетесь, – сказал он. – Отчего это вы решили, что он с подводной лодки?

Иду. У машины трое бойцов-авиаторов.

– Ну...

— В бригаду? А где чемодан?

– Субмарина не затонула, не так ли? – продолжал Святой. – Наоборот, это из-за нее потонуло судно. Так почему она должна была терять кого-либо из своего экипажа? Кроме того, на матросе была не британская военно-морская форма, а обычная одежда моряка. Возможно, он с затонувшего корабля. Или откуда-нибудь еще. Единственным указателем принадлежности мог бы служить пояс. Однако рука матроса запуталась в веревках весьма своеобразно. Их с трудом удалось снять – но ведь, наверное, так же трудно было и накрутить их ему на руку. Если бы матрос ухватился за пояс, оказавшись за бортом, он не был бы привязан к нему. И, между прочим, как он вообще умудрился утонуть? С момента взрыва торпеды до того, как я увидел его лежащим у моих ног, причем уже без видимых признаков жизни, прошло времени всего ничего, я и глазом не успел моргнуть.

— Там, не могу донести.

Питер взял из рук Патриции бутылку и отхлебнул большой глоток.

Боец добежал, принес. Решили: сначала отвезут меня в гарнизон, а потом вернутся за известью.

– И именно потому, что Юстина Джилбек написала Пат таинственное письмо, – не слишком уверенно произнес он, – вы решили где-нибудь поискать себе приключений.

Так началась моя жизнь в Забайкалье, в 22-м Краснознаменном полку.

– Я вовсе этого не говорил. Я сказал лишь, что нелепо было с нашей стороны откликнуться на это дурацкое приглашение, явиться в Майами и обнаружить, что девушки, его приславшей, здесь нет...

С летной подготовкой дело шло хорошо. Расту. Продвигаюсь по службе. А в воинском звании — нет. На петлицах, как прежде, «пила» — четыре треугольника. В полк прибывают молодые пилоты в звании лейтенантов, а я, их командир, — старшина. Неудобно, обидно. «Лучше уйду», — решаю я наконец, и — рапорт по службе: «Положенный срок отслужил, прошу уволить в запас».

– Возможно, она прослышала от кого-то о тебе, – предположил Питер. – Старомодных девушек осталось совсем немного, и вряд ли тебе удастся встретиться хоть с одной из них.

— Служи, — сказал командир полка, — я давно представил тебя к «лейтенанту».

– А я хочу спросить тебя о другом, – сказал Святой. – С каких это пор британский военно-морской флот перенял у нацистов восхитительную забаву топить нейтральные суда без предупреждения?.. А теперь попробуй представить другую версию.

А я еще больше обиделся: представлен, а не дают. Почему? Снова пишу: «Прошу уволить в запас». Куцевалов свое: «Представлен на старшего лейтенанта…» Я — к нему на беседу. «Стыдно, — говорю, — людям в глаза смотреть. По штату мне, штурману эскадрильи, положено быть капитаном, а я старшина. Командиры звеньев, наверно, глядят на меня как на затычку: расти им не даю. Прошу вас, разжалуйте, назначьте на пилотскую должность…»

А Куцевалов опять свое: «Ты мне нужен как штурман, а не как рядовой. А насчет „затычки“ чтобы я больше не слышал: люди тебя уважают, ценят твой опыт»…

Он взял бутылку и, отхлебнув из нее, ощутил, как напиток горячит его кровь. Затем, не оборачиваясь, он протянул бутылку назад и почувствовал, как лапа мистера Униатца с готовностью ухватилась за нее. Возможно, причина этого внутреннего жара таилась не в виски, а в чем-то более эфемерном, это ощущение было ему хорошо знакомо. Это было предчувствие чего-то, чего именно – он пока не знал. Ему слышались звуки далеких фантастических труб, зовущих в поход, на поиски приключений. Он знал, что это предчувствие никогда не обманывает его, хотя на какое-то время может вызвать легкое замешательство и ощущение непостижимости происходящего. Он и раньше испытывал подобные чувства, они фактически никогда не покидали его...

Так мы препирались до тридцать девятого года. Во время монгольских событий 22— й Краснознаменный истребительный авиаполк оказался у реки Халхин-Гол, и вопрос о моем уходе в запас отпал сам по себе.

– Вы должны признать непреложный факт существования некой связи, – сказала Патриция.

В первые дни мы воевали неважно, понесли большие потери. В полк прилетел Смушкевич — комкор, начальник Военно-воздушных сил. Идет перед строем, останавливается, спрашивает, отвечает на вопросы. Дошел до меня. Оглядел мой старый потертый реглан, бросил взгляд на петлицы, спрашивает:

– Я признаю непреложными лишь законы относительности и всемирного тяготения, – сказал он. – Приехав сюда, мы оказались в абсурдной ситуации. Через двенадцать часов и практически в том же самом месте мы попадаем в новую, не менее абсурдную ситуацию. Бьюсь об заклад, они могут поздравить друг друга с успехом.

— Вы кто?

– Ты хочешь сказать, что выброшенный на берег парнишка с поясом – это часть какого-то таинственного заговора, в котором замешан и Джилбек? – спросил Питер Квентин.

— Штурман эскадрильи.

– Да, именно это я и имел в виду, – ответил Святой.

— Летаете?

Взгляд Патриции был обращен в пространство, где, покачиваясь на волнах, двигались огоньки. Благодаря многолетнему общению со Святым она лучше Питера Квентина знала, что его смутные догадки всегда, как правило, ясны и точны, как будто подсказаны шестым чувством, а также просты и определенны, как оптическое зрение у обыкновенных людей. Она спросила:

— Летаю.

– Почему ты захотел, чтобы Питер проверил этого малого, Марча? Что он такого сделал?

— Почему же вы старшина?

– А что удалось разузнать Питеру? – вторил Святой.

Всколыхнулась во мне обида, слово сказать не могу, а он стоит, ждет. Наконец говорю:

— Об этом надо спросить у начальства, товарищ комкор.

– Не много, – угрюмо ответил Питер. – Но я знаю множество более занятных способов послеобеденного и вечернего времяпрепровождения в этом городе... Я узнал, что Марч владеет одним из островов в Бискайском заливе, а на нем – одной такой милой лачугой, вроде той, что у Джилбека, величиной с Роуни Плаза, с тремя плавательными бассейнами и посадочной площадкой. В заливе у него есть и яхта – небольшая такая, двух– или трехтонная с двумя дизелями и со многим еще, что пожелаешь, за исключением торпедного устройства... Как ты и предполагал, это тот самый знаменитый Рэндолф Марч, который в возрасте двадцати одного года унаследовал все эти миллионы, связанные с патентной медициной. Полдюжины девушек из ревю оставили свою профессию и живут в роскоши на суммы, вырученные после разводов с ним, а он и не заметил этого. И даже девушки, не досаждавшие ему женитьбой, добились того же. Ходят слухи, что он любит покурить сигареты с марихуаной и наводит ужас на владельцев ночных клубов, когда появляется в этих краях.

Понял мое состояние, спрашивает: