Конечно, власти искали и ловили их, но при тогдашней слабости силовых структур это было делом нелегким. Этот факт хорошо иллюстрируют баллады и легенды о Робин Гуде. В борьбе с властями всегда выигрывают зеленые стрелки, а терпит поражение ноттингемский шериф. Это не начальник полиции, как в США, а крупный администратор, заведовавший сбором налогов, судебными делами и многим другим, в том числе ловлей разбойников.

Ханна бросила пальто на стул и села. В своей фирменной белоснежной блузке она, как обычно, лучилась здоровьем и выглядела на миллион, хотя и спала всего четыре часа.

Вообще, как показывает не такая уж давняя история, опыт Второй мировой и послевоенная борьба с партизанами в колониях, крайне трудно успешно воевать с людьми, засевшими в дремучих лесах, даже располагая танками, авиацией и автоматическим оружием.

– Вчера все малость вышло из-под контроля, – вздохнула она, – одному из парней захотелось в клуб на Юнион-стрит. Я уже собиралась было домой, но пришлось возиться с ним до трех часов ночи.

Второй серьезной причиной восстания Уота Тайлера послужило нововведение властей, очередной налог. Новый. Историками давно подмечено, что по всей Европе народец, покряхтывая и матерясь, еще кое-как терпел старые, привычные налоги, но яростно бунтовал именно против новых, каких отцы и деды не знали.

Вялотекущая Столетняя война высасывала из казны деньги не хуже пылесоса. Испытанное средство – займы у итальянских банкиров – помогало плохо. Ломбардцы хорошо помнили о печальной участи флорентийцев, своих предшественников, не торопились так уж широко распахивать кошелек перед королем. Что тому оставалось делать? Самое простое для власти – вводить новые налоги.

– Боже! – ахнула Лиз. – И где ты спала? Неужто опять под столом?

Так они и сделали, придумали неслыханный доселе поголовный налог, именовавшийся впоследствии на Руси подушной податью. Платить его должны были все жители королевства, независимо от пола и сословия, достигшие пятнадцати лет, от последнего виллана до титулованного вельможи. С богатых людей и духовенства король брал больше, с простолюдинов – меньше.

Ханна расхохоталась.

Как легко догадаться, сословия оказались в неравном положении. Для какого-нибудь герцога или епископа внести пять-шесть фунтов стерлингов было сущим пустячком, а вот шиллинг, берущийся с простолюдинов, являлся для них серьезными деньгами.

– Ну уж нет. Слишком там тесно. Этот урок я в тот раз выучила. К счастью, в его номере был диван, поэтому он спал на диване, а я заняла кровать.

К тому же этот налог за четыре года вводился трижды. Дело с финансами у короля обстояло так скверно, что пришлось заложить банкирам драгоценные камни из короны.

Лиз решила в подробности не углубляться, поэтому сменила тему и спросила подругу о планах на Рождество.

В отличие от многих других инициаторов финансовых новшеств автор поголовного налога известен точно. Это сэр Ричард Гелз, занимавший высокий пост королевского казначея. Его идею моментально подхватил лорд-канцлер, нечто вроде первого министра, архиепископ Саймон Седбери, а провел ее через парламент всесильный дядя юного короля Ричарда Второго Джон Гентский, герцог Ланкастерский.

Перед праздником Ханна собиралась заскочить в Эксетер на вечеринку к приятелю, а двадцать пятого декабря быть у родителей в Суррее.

Имена авторов идеи довольно быстро стали повсеместно известны. Англичане относились к ним примерно так, как россияне к Чубайсу, даже еще хуже. Попыток повесить Чубайса на воротах как-то все же не отмечено, зато из трех инициаторов данного налога двое лишились голов, а третий уцелел исключительно потому, что пребывал очень далеко от Лондона, на шотландской границе.

– У мамули с папулей всегда дикая суета, – сказала она уныло, – куча родственников и друзей, еды и шампанского до отвала. В общем, представляешь это занудство.

Но не будем забегать вперед. Кстати, чтобы дать читателю некоторое представление о величине налога, докладываю. Шиллинг тогда составлял почти недельную зарплату среднего мастерового и гораздо более значительную часть годового дохода обычного виллана.

К тому же третий по счету налог 1380 г. по предложению Саймона Седбери был сделан прогрессивным. Семьи, в которых насчитывалось более двух десятков домочадцев, а для Средневековья такое не редкость, платили уже не по шиллингу с головы, а больше. В том числе и нетрудоспособные старики, за которых приходилось раскошеливаться работающим людям.

Лиз понимающе кивнула – ну разве есть что-то скучнее шампанского.

По всем графствам кроме тех, что королевской власти не подчинялись вообще – были и такие, о них поговорим позже, – разъехались чиновники, без особых затей именовавшиеся сборщиками. Они разъезжали по деревням без охраны, их единственным оружием были чернильница и список жителей.

Нет, поначалу их не убивали и даже не били. Вилланы вновь выбрали тактику пассивного сопротивления. Они целыми семьями, а порой и небольшими деревнями бежали в болота и в леса, благо таковых на острове имелось предостаточно. Безоружному сборщику, пребывавшему в единственном числе, оставалось бессильно материться им вслед.

– А еще все должны усесться перед теликом и послушать речь королевы. Потом грандиозная церемония с подарками, и снова надо заливать в себя шампанское и жрать шоколадные трюфели. Жуть!

Руководители сотен – так назывались районы, охватывавшие определенное количество деревень – с самым невинным видом пожимали плечами и объясняли сборщикам, мол, у нас нет ни законного права, ни возможностей ловить беглецов, что положению дел полностью соответствовало. К тому же сохранились сведения, что порой сборщиков элементарно подкупали, чтобы они занизили в своих бумагах число жителей, подлежащих налогообложению. Сборщики были из мелких чиновников, жалованье получали грошовое и продавались столь же охотно, как гулящие девки.

Лиз не удержалась от смеха:

Амбициозные планы знатной троицы с треском провалились. Конфуз получился нешуточный. Вместо ста тысяч фунтов, которые планировал собрать лорд-канцлер, в казну поступило всего-то двадцать две.

– Бедняжка, это же кошмар!

Власти ощетинились и оскалились. Чтобы собрать недоимки, был разработан гораздо более жесткий план – дать сборщикам в сопровождение чиновников, мировых судей и вооруженную стражу. Всех глав семейств заставить поклясться на Библии в том, что о численности своих домочадцев они заявили чистую правду. Ввести для неплательщиков и беглецов суровые наказания, вплоть до тюремного заключения. Вдобавок назначить сборщиками уже не мелкоту, а чиновников повыше.

– Не смейся. Если бы ты познакомилась с мамулей и папулей, то поняла бы, о чем я.

Автор этого плана опять же известен точно. Это королевский парламентский пристав Джон Легге. Он тоже довольно скоро расстался со своей умной головой.

Вскоре разговор зашел о Рози. Ханне хотелось знать все последние новости, и, услышав, что девочка поправляется, она искренне и шумно обрадовалась.

Власти принялись незамедлительно претворять эту идею в жизнь. Тут-то и полыхнуло.

– Ты настоящая героиня! – вскричала она, когда Лиз умолкла.

30 мая 1381 г. в город Брентвуд, что в графстве Эссекс, собирать налоги прибыла персона не самая маленькая – верховный судья Суда королевской скамьи – это примерный аналог нашего Верховного суда – сэр Роберт Блекнап. Он потребовал прислать в город представителей трех ближайших деревень, которые должны были принести с собой всю сумму недоимки.

– Я? – удивилась Лиз. – Почему я? Это Рози героиня. Она такая смелая!

Вместо нескольких старшин и сотских в город пришли человек сто. Многие были вооружены луками и дубинами, которые не прятали под одеждой, а демонстративно держали на виду. Денег они не принесли ни гроша, вообще не собирались ни платить, ни каяться. Эти люди пришли бунтовать, к чему незамедлительно и приступили.

Ханна подалась вперед и мягкой ухоженной рукой коснулась ее щеки.

– Потому что тебе тоже было тяжело, да так, что и представить страшно, но ты справилась, выдержала и Рози вытащила. И посмотри на себя: красивая как никогда!

Лиз смутилась.

Сначала они всерьез собирались убить сборника налогов комиссара – ну да, именно так называлась его должность – Бемптона. Однако ему повезло, под рукой у него оказалась лошадь, и он сумел унести ноги под градом камней. Тогда вилланы взялись за благородного сэра Роберта. Солдат с ним было немного, их легко одолели числом, обезоружили, надавали по шее и пинками выставили из города. А вот чиновникам, сопровождавшим судью, пришлось гораздо хуже. Вилланы перебили их всех поголовно. Самого судью они обступили со всех сторон и заставили поклясться на Библии в том, что он больше никогда не будет заниматься столь поганым ремеслом, как сбор налогов, и не станет поощрять к тому других. Он должен был пообещать в дальнейшем стать честным советчиком во всех мужицких делах.

– Я серьезно! – Ханна дернула ее за руку. – На твоем месте любой бы постарел лет на двадцать, а ты, наоборот, выглядишь моложе, чем раньше. Что ты с собой сделала?

Чепуха, конечно, но выздоровление Рози, похоже, и правда вернуло Лиз молодость. Ну и возвращение в «Улитку на часах» тоже, как ни странно, сыграло не последнюю роль.

Судья так и сделал. Чтобы спасти свою шкуру, он, пожалуй, пообещал бы и луну с неба достать. Явно не великой храбрости был человек и отнюдь не горел желанием отдать жизнь за короля. Потом он по требованию мужиков сообщил им имена всех городских присяжных, составивших для него списки злостных неплательщиков. Вилланы тут же перебили их всех до одного, а дома разрушили.

Ханна подозрительно прищурилась:

Судья, как легко догадаться, мужицким честным советчиком становиться не собирался. Охраны к нему крестьяне не приставили, всецело положились на клятву, данную на Библии, и сэр Томас, не будь дурак, ночью пробрался в конюшню и ускакал в Лондон.

– Лиз, ты чего-то недоговариваешь, да?

Дела развернулись совсем серьезно. Заполыхали усадьбы лордов, самых ненавистных крестьянам, монастыри, аббаты которых особо притесняли своих вилланов. В считаные дни восстание лесным пожаром распространилось по графствам Эссекс и Кент.

Лиз покраснела и покачала головой.

Зачинщиками восстания повсюду выступали бывшие солдаты. Очень скоро его возглавил Уот Тайлер. Этот безусловно незаурядный человек сумел превратить бунтующие толпы в сильное, хорошо организованное войско с жесткой дисциплиной и авторитетными командирами.

– Я так и знала! – восхищенно взвизгнула Ханна. – Мужчина, да? Да у тебя на лбу написано. И как это я сразу не доперла! Ну и кто этот счастливчик?

Люди всегда любили красивые легенды, выглядящие гораздо предпочтительнее скучной прозы жизни. Вот и о Тайлере была сложена такая сказка, которую потом охотно подхватил в своей «Истории Англии для юных» Чарльз Диккенс, всегда в глубине души остававшийся большим романтиком.

Лиз перепугалась. Выходит, подруга ее насквозь видит. И все же, наверное, пора кому-нибудь рассказать о Роберте. Айрис исчезла из ее жизни, а довериться кому-нибудь из Тремарнока нельзя, они же все его знают, и от одной мысли, что Роберту расскажут о ее признании, Лиз похолодела.

По легенде, когда все началось, Тайлер мирно крыл крышу в своем родном городке, больше напоминавшем большую деревню. В его дом в это время заявился очередной сборщик налогов и, несмотря на присутствие жены Тайлера, подступил с самыми охальными намерениями к его четырнадцатилетней дочке.

А вот Ханна – другое дело. Они с Робертом вряд ли когда-нибудь встретятся, и к тому же она разбирается в мужчинах и может дать ей совет. Что, если она и в мужчинах с тонкой душевной организацией дока? И если все ей рассказать, она найдет правильное объяснение и поймет, действительно ли ему нравится Лиз или нет.

– Этот человек… – начала она и выложила все.

Мать и дочь подняли крик. Тайлер услышал его, бросился им на помощь и, разумеется, убил нахала до смерти. Потом он схватил то ли дубину, то ли топор, выскочил на улицу и стал призывать земляков к бунту. Они охотно откликнулись. И понеслось!..

Как он просиживает почти все время на работе, какой он неловкий, какой стеснительный, как внимателен к ней и к Рози, как поцеловал ее, как положил руку ей на плечо.

Больше всего это напоминает старый голливудский блокбастер «Спартак», где известное восстание гладиаторов показано как чисто стихийная вспышка ярости. Владелец школы гладиаторов, всем известный злыдень, хотел увезти и продать рабыню, подругу Спартака. Тот сгоряча прикончил первого же вертухая, попавшегося ему под руку. Тут-то гром и грянул.

– Когда Рози заболела, мне было не до романа. Но потом я его снова увидела и поняла, что он мне нравится. По-настоящему. Вот только я не знаю, у него и правда чувства ко мне? Или он просто добрый?

В реальности же восстание Уота Тайлера было отнюдь не стихийной вспышкой народного гнева, а результатом многолетней идеологической пропаганды. Оно стало не только крупнейшим крестьянским мятежом в истории Англии, но и единственным народным восстанием, имевшим обширную, четко проработанную идейную программу, составленную отнюдь не неграмотными вилланами.

– Конечно, чувства! – Ханна аж руками всплеснула. – Но он слишком застенчивый, чтобы проявить инициативу во второй раз.

Давайте об этом по порядку. Во второй половине XIV в. решительную борьбу за реформу церкви начал профессор богословия Оксфордского университета Джон Уиклиф. Человек глубоко религиозный, он считал, что церковь должна отказаться от всяких претензий на светскую власть и мирские блага, сосредоточиться исключительно на духовном окормлении народа. Никаких земельных владений она иметь не может, обязана передать их мирянам, жить исключительно за счет церковной десятины.

– Думаешь?

– Естественно. – Ханна отхлебнула кофе. – А кстати, сколько ему лет?

С подобными идеями тогда выступали не только жители Англии. Почти в то же самое время и в Русской православной церкви шла борьба между нестяжателями и иосифлянами. Первые точно так же выступали за то, что церкви следует отказаться от всех мирских богатств, вторые, как нетрудно догадаться, стояли за существующее положение дел. Нестяжатели в конце концов потерпели поражение, были разогнаны по дальним монастырям, и никаких реформ в русской церкви не произошло. Зато в католической через сто с лишним лет последователи Уиклифа начали процесс, известный нам как Реформация.

– Сорок. Хотя выглядит он моложе.

Позже Уиклиф пошел еще дальше. Он поставил серьезнейший вопрос: имеет ли церковь хоть малейшее значение в деле спасения христианских душ? По Уиклифу получалось, что никакого. Он считал, что загробную судьбу каждого верующего Господь предопределил заранее, в самом начале мира. Позже именно на основе таких утверждений возникнет протестантизм. Правда, нужно отметить, что эти идеи Уиклиф не сам придумал, а почерпнул из работ одного из отцов церкви, о чем подробнее позже.

– Хм-м-м, – задумчиво протянула Ханна. – Он был женат?

Далее Уиклиф делал выводы, вполне логично вытекающие из его теории. Коли уж судьба каждого человека предопределена Господом заранее, то совершенно бессмысленно надеяться на церковные покаяния, исповеди, отпущения грехов, заупокойные службы. Священники, в принципе, и не нужны вовсе.

Лиз рассказала о невесте, бросившей его прямо перед свадьбой. Ханна помрачнела.

– Плохо, – удрученно сказала она, – не нравится мне это.

С точки зрения церковных догматов ересь была жуткая. Где-нибудь на континенте Уиклифа, чего доброго, быстренько свели бы на костер. Однако английская церковь по причине отдаленности от Рима всегда чуточку бравировала своей независимостью. Поэтому когда в 1377 г. из Рима потребовали, чтобы профессор публично отрекся от своих еретических взглядов, на его защиту дружно поднялись и Оксфордский университет, и лондонские церковные власти. Вовсе не оттого, что разделяли взгляды Уиклифа, а из принципа, чтобы римский папа не подумал, будто он тут может кого-нибудь съесть. «С Дону выдачи нет», короче говоря.

– В смысле? – встревожилась Лиз.

К тому же церковников втихомолку подзуживал сам король Эдуард Третий, тоже стремившийся к максимальной независимости от Рима. Он демонстративно приятельствовал с королем Людвигом Баварским, отлученным папой римским от церкви.

Ханна считала, что мужчине сорока лет или старше, который никогда не был женат, доверять нельзя. Согласно ее логике, если какая-нибудь находчивая женщина еще не прибрала его к рукам, значит, с ним что-то не так.

Короче говоря, для Уиклифа все обошлось, он не был даже на шиллинг оштрафован. А его идеи подхватили и принялись разносить по всей Англии так называемые лолларды. От фламандского слова Lollard – «бормочущий псалмы». Это были бродячие монахи и проповедники-священники, не имевшие своих приходов. На Руси такие персонажи именовались безместными попами.

– И почему невеста его бросила? Вот что неплохо бы узнать. – Она забарабанила пальцами по столу. – Чтобы вот так ее отвадить, надо было что-то совсем уж дикое выкинуть. Только что? Лучше выяснить сразу, пока все не зашло слишком далеко.

Лиз поникла. Она и в самом деле никогда не задавалась вопросом, почему его бывшая так поспешно сбежала. Если уж на то пошло, Лиз подспудно считала виноватой в разрыве именно ее, а не Роберта.

Самым видным их представителем стал Джон Болл. Когда-то он был священником в церкви Святой Марии, расположенной в графстве Йорк, но за свои проповеди сподобился сначала отстранения от служения, а потом и вовсе отлучения от церкви. Этот факт Болла как-то нисколечко не взволновал. Он около двадцати лет странствовал с проповедями по всей стране.

– К тому же… – продолжила Ханна, посасывая ложку, точно Холмс – трубку, – по-моему, это странновато. Помолвлен он был давно, и что, с тех пор больше ни с кем не встречался? Наводит на мысль, что он так и не забыл ту женщину, что бы там она из себя ни представляла. И может, никогда не забудет.

Болл и прочая нищая братия пошли гораздо дальше Уиклифа. Они заявляли, что земли следует отобрать не только у церкви, но и у лордов, богатых сквайров. Надо отдать их народу, чтобы не стало ни богатых, ни бедных, а дворянство как таковое вообще прекратило существовать.

– Наверное, ты права, – огорченно сказала Лиз. К глазам некстати подступили слезы. – Я не раз думала об этом. Но почему-то надеялась… Вдруг со мной все иначе? Когда он сказал, что я очень ему нравлюсь…

Библию Болл знал прекрасно и постоянно напоминал своим слушателям о том, что во времена праотца Адама и его потомков никакого дворянства не было вообще. Свои нынешние земли эти благородные господа захватили силой, а потом сочинили в свою пользу многочисленные законы, не божеские, а человеческие. Стало быть, одни люди всегда могут изменить то, что когда-то написали другие.

Суть его проповедей тогда же записал некий дворянин-книжник: «Люди добрые, плохие дела творятся в нашей Англии, и не исправятся они до тех пор, пока все не станет общим достоянием, и не будет ни вилланов, ни господ, пока мы все не объединимся, а знать не перестанет быть большими господами, чем все мы. Следует нам обратиться к королю, ибо млад он, и показать ему, в какой нужде и бесправии обретается его народ, и рассказать ему, что мы хотим видеть вместо этого».

Она вытерла рукавом глаза.

Этакий вот средневековый большевизм. Тот же ученый дворянин меланхолически констатировал: «Слова такие снискали ему любовь многих из простого народа». Еще бы! Как иначе мог реагировать простой народ на слова о том, что дворян вообще быть не должно, а их земли, заодно и церковные, следует разделить по справедливости между бедным людом? Только одобрительными криками. Аплодисментов тогда люди еще не знали, иначе Боллу и его коллегам они непременно устраивали бы бурные овации.

Болл еще писал довольно неплохие стихи. Некоторые считают, что именно он сочинил знаменитое двустишие, ставшее потом прямо-таки гимном восставших:

Ханна подалась вперед, взяла ее за руку.

Адам пахал, а Ева пряла нити паутин.А кто же был над ними господин?

– Ох, – прошептала она, – извини, я не хотела тебя расстроить. Может, я ошибаюсь на его счет. Даже наверняка ошибаюсь. – Она придвинула стул ближе. – Какая же я свинья! Довела тебя до слез… Мне просто не хочется, чтобы ты потом страдала. Ты и так хлебнула достаточно.

Или вот так:

Лиз глубоко вздохнула, выпрямилась.

В цене сейчас гордыня.За мудрость – алчность ныне,Распутству, грязи нет конца.Коварство – доблесть подлеца.Находит зависть оправданье,А лень встречает почитанье.Так отличи ж врага от друга,Вскричи: «Довольно, будет вам!»Твори добро и сей свободу —Так говорю своим друзьям.

– Нет, ты права. Отношения без взаимности мне сейчас ни к чему. Лучше оставить все как есть и быть просто коллегами. Буду с ним доброжелательной и вежливой, но не больше.

Среди неграмотного средневекового люда поэзия была весьма популярна. Она оказывала большое воздействие на англичан. Впрочем, как и прозаические послания Болла: «Если бы Богу были угодны вилланы, он бы с самого начала определил, кому быть рабом, а кому – господином».

Ханна облегченно улыбнулась.

За решетку Болла власти отправляли трижды, но всякий раз, стиснув зубы, вынуждены были отпускать его, учитывая невероятную популярность в народе. Когда вспыхнуло восстание Тайлера, он в четвертый раз сидел в тюрьме, находившейся в Кентербери.

Как мы видим, стихийному якобы восстанию предшествовало лет двадцать самой активной теологической работы нищей братии. Так что крестьяне получили неплохую идейную подготовку. То, что происходило тогда в Англии, ничем не напоминало бунт, «бессмысленный и беспощадный».

– А когда ты вернешься в старый добрый «Дельфин»? – спросила она внезапно и подчеркнуто отодвинула стул. – Новенькая совсем не такая душечка, как ты. Теперь никаких бесед с утра пораньше, и еще от нее по2том разит, – Ханна наморщила нос, – а твоя начальница – Кася, что ли? – прямо зверюга, совсем с цепи сорвалась, когда ты ушла. Ты же наверняка соскучилась, давай обратно, ну пожа-а-алуйста? – Склонив голову, Ханна умоляюще посмотрела на Лиз.

Мало того, есть сведения, что задолго до восстания в стране уже существовало нечто вроде подпольной организации, в которую входил и Уот Тайлер. Восстание тщательно готовилось. Это ясно хотя бы из того, что мятежные толпы в нескольких графствах как-то очень уж быстро объединились в армию, спаянную строгой дисциплиной и порядком. Задолго до событий в Эссексе заговорщики оживленно общались и друг с другом, и с нищей братией, для которой мятеж вовсе не стал неожиданностью. Переписки они по причине неграмотности не вели, но сведения о том, что эти люди задолго до восстания сносились друг с другом, в судебных документах того времени сохранились.

– Не знаю, честно. То есть я могла бы, когда Рози вернется в школу на полный день, но чувствую, что должна быть рядом, если она устанет, чтобы забрать ее домой.

Правда, у восставших с самого начала было чертовски уязвимое место. Именно это обстоятельство впоследствии и привело их к поражению. Вспомните слова Джона Болла: «Следует нам обратиться к королю, ибо млад он, и показать ему, в какой нужде и бесправии обретается его народ, и рассказать ему, что мы хотим видеть вместо этого».

Да, вот так дело и обстояло. У нас на Руси люди по этому поводу говорили: «Царь хороший, а бояре плохие». Очень многие повстанцы – но далеко не все, как мы вскоре убедимся – с детским простодушием верили, что пресветлый король, совсем юноша, всего-то четырнадцати лет, просто-напросто не представляет, как тяжко живется его народу. Беда в том, что он окружен дурными советниками, которые ради своей выгоды скрывают от него истинное положение дел. Этих негодяев следует как можно скорее от короля убрать, да что там, попросту перебить, обстоятельно объяснить ему все. Тогда его величество прозреет, в несказанной доброте своей удовлетворит все народные чаяния и примет новые, правильные законы, после чего жизнь настанет прямо-таки райская. На знаменах повстанцев так и было написано: «За короля и общины».

– Да шучу я, глупенькая, – мягко проговорила Ханна, – конечно, еще не время, если оно вообще когда-нибудь наступит. Отдышись, милая, тебе и так забот достаточно.

Что вы хотите – дети своего времени. Подобные представления о хорошем царе и плохих боярах были очень долго распространены во многих странах. В России они среди простого народа сохранялись и в начале XX века. В точности так, как мятежники Тайлера, русские простолюдины 9 января 1905 г. двинулись к Зимнему дворцу с царскими портретами, иконами и хоругвями, чтобы рассказать царю правду, которую от него скрывают зловредные баре. Но народ был встречен ружейными залпами.

Они проболтали почти час, пока Ханна, извинившись, не сказала, что ей пора бежать.

Зато насчет лордов, сквайров и церковных сеньоров восставшие ни малейших иллюзий не питали. Повсюду, где они проходили, как пучок соломы пылали поместья и аббатства. Во всем этом была строгая система, ничего общего не имевшая с анархией. Повстанцы первым делом старательно сжигали бумаги – долговые записи, акты феодальных привилегий, документы о налогах и повинностях. Расчет был точный. Все эти документы велись не по единой системе, в каждом графстве, а то и поместье она была своя, так что восстановить потом все то, что сгорело, оказалось крайне трудно.

– На связи, ладно? В следующий раз нужно и перекусить – как-нибудь вечером, когда ты будешь не на работе. – Она подмигнула: – У меня есть аппетитный друг-маркетолог, и я бы вас познакомила. У него классная берлога в Барбикане и яхта. Могу захватить его выпить за компанию. Да, симпатичные маркетологи правда существуют, – добавила она, заметив, как у Лиз вытянулось лицо.

Все это вовсе не носило, пользуясь терминами позднейшего времени, ярко выраженного классового характера. Противостояния вилланы – дворяне не было. Все оказалось гораздо сложнее. Кого-то из светских и церковных сеньоров крестьяне убивали на месте. Слишком уж те их допекли. Некоторых лордов и аббатов, в особых притеснениях не замеченных, они всего-навсего заставляли поклясться на Библии в том, что они и дальше будут обходиться со своими крестьянами по справедливости. Правда, бумаги мужики жгли и у них.

У Лиз не было ни малейшего желания знакомиться с маркетологом, будь он хоть сто раз аппетитным. Впрочем, вслух она этого не сказала, но решила в ближайшее время все вечера забить работой – на случай, если Ханна всерьез.

Грабежей не было. Повстанцы выполняли строжайший приказ Уота Тайлера. Правда, это не касалось винных погребов. Однако тут уж не только Тайлер, но и любой другой человек на его месте был бы бессилен.

Она собралась было встать, но Ханна вдруг сказала:

Более того, к восставшим совершенно добровольно присоединялись мелкие сквайры, дворяне-джентри и обедневшие рыцари. Все они тоже немало натерпелись от богатых лордов и наконец-то увидели прекрасную возможность посчитаться с ними за все обиды. Повстанцы охотно принимали их в свои ряды. Многие из них были людьми с немалым военным опытом.

– Совсем забыла, я же подарок тебе принесла!

В одном из графств первым поднял мятеж не виллан, а как раз дворянин, мелкий землевладелец. Он очень быстро организовал немаленький отряд, состоявший из вилланов, прошелся по окрестным богатым поместьям, оставляя за собой одни головешки, потом присоединился к войску Тайлера, целеустремленно идущему на Лондон, чтобы разделаться с дурными советчиками и пожаловаться на свои беды юному королю.

Она залезла в свою объемную белую кожаную сумку и достала сверток в золотой бумаге. У Лиз ничего для нее не было. Она ужаснулась и открыла было рот – пообещать, что исправит эту оплошность позже, но Ханна ее опередила.

– На Рождество я обычно не дарю подарки подругам, но это просто создано для тебя! – Она сунула сверток Лиз в руки. – Давай, разворачивай.

Лиз предпочла бы подождать, но Ханна сгорала от нетерпения. Что бы внутри ни было, весило оно немного. Лиз просунула палец под скреплявший бумагу скотч и разорвала.

Из свертка выпал обруч для волос. Ничего похожего видеть Лиз не доводилось. Это был даже не обруч, а диадема, усыпанная маленькими веерами из красных и белых камешков. А между веерами – кристаллики в розовом, белом и золотом обрамлении. Нежно, красиво и, судя по всему, безумно дорого.

– Нет, я не могу… – начала она, но Ханна оборвала ее на полуслове.

Это действительно было уже настоящее войско численностью примерно в сто пятьдесят тысяч человек. Властям просто-напросто было нечего противопоставить этой армии. Кое-какие войска у них имелись, но часть их под командованием Джона Ланкастера стояла на шотландской границе, другие подавляли очередное восстание валлийцев в Уэльсе, а остальные уплыли в Испанию на очередную войнушку. Если поскрести по сусекам, то у короля отыскалось бы всего пятьсот-шестьсот даже не солдат – стражников. Армия Тайлера втоптала бы их в землю, толком и не заметив. Что и происходило с небольшими отрядами то ли неумеренно храбрых, то ли особенно тупых рыцарей, рискнувших выйти навстречу мужицкой рати.

– Увидела эту штуку в «Либерти», когда последний раз заезжала в Лондон. Стоила она немного, и я сразу же представила в ней тебя! Тебе же нравится?

Что интересно, крестьяне и при этом не рубили головы всем подряд благородным донам, убивали только тех, кто дрался насмерть. Противников, бросивших оружие, они не трогали как сдавшихся в честном бою. Среди восставших была широко распространена такая точка зрения: если вилланы этих рыцарей имеют к ним какие-то претензии, то пусть сами и разбираются. Правда, известен случай, когда крестьяне в рамках черного юмора заставили нескольких пленных благородных господ себе прислуживать – резать мясо, подавать плащи, в общем, делать все, что положено слугам. Господа старались со всем усердием.

Она смотрела на нее с такой надеждой, что Лиз оставалось лишь ответить «да».

Беднота тех городов, в которые приходили восставшие, встречала их со всем дружелюбием, снабжала продовольствием. Грабежей не было. Крестьяне лишь старательно изничтожали чиновников и судейских. Среди таковых на свою беду оказался и главный судья королевства сэр Джон Кавендиш.

– Очень! – И это была правда. Таких потрясающих вещей у нее никогда не водилось. – Поскорей бы показать ее Рози!

По дороге на Лондон повстанцы освободили Джона Болла, сидевшего за решеткой в городе Мейдстоуне. Неистовый поп с большим воодушевлением принялся за прежние проповеди:

У Ханны загорелись глаза.

– Дела в Англии не могут идти хорошо, покуда все у нас не станет общим, когда не будет ни вассалов, ни лордов, когда лорды будут не господами, а такими же, как мы. Разве все мы не происходим от одних и тех не родителей, Адама и Евы? – говорил он.

– Да ты надень, надень!

Потом повстанцы направились в Кентербери, рассчитывая взять его штурмом и отыскать там архиепископа Саймона Седбери, ненавистного всем. Но воевать не пришлось. Горожане сами открыли ворота и вышли навстречу крестьянам с подарками и приветствиями.

Настроения у Лиз не было, но отказаться значило проявить грубость, поэтому она быстро стянула черно-белый шарф в горошек, встряхнула темными волосами и надела обруч.

Седбери в Кентербери не оказалось. Мужикам пришлось ограничиться разгромом его дворца и торжественным сожжением всех бумаг, в первую очередь крестьянских долговых обязательств и актов о привилегиях, полагавшихся архиепископу как светскому феодалу.

– Как я выгляжу? – спросила она с улыбкой, поворачивая голову в разные стороны, чтобы Ханна рассмотрела ее лучше.

Мэр и члены магистрата, органа городского самоуправления, в парадных одеждах принесли на Библии присягу на верность королю Ричарду и общинам, поклялись верой и правдой защищать и поддерживать новый порядок. Ну да, попробовали бы они отказаться!..

– Чудесно! – Ханна захлопала в ладоши. Она порылась в сумке, вытащила зеркало, открыла его и протянула Лиз: – Смотри сама!

Впереди лежал Лондон.

Лиз взглянула на свое отражение и поразилась: от блеска камней ее бледное лицо и большие карие глаза тоже словно засияли.

– Боже, как красиво! Это же диадема!

Мятежники изрядно потрудились в его окрестностях. Прежде всего они подожгли тюрьмы Маршалси и Кингз-бэнг, предварительно выпустив оттуда всех заключенных. Правда, это не означало никакой такой всеобщей амнистии. Повстанцы тщательно профильтровали арестантов, уголовникам отрубили головы, а на все четыре стороны отпустили тех, кто, по их мнению, сидел совершенно безвинно – за неуплату налогов, нарушение тогдашнего трудового законодательства, какие-то конфликты с сеньорами.

Рози уж точно оценит. Лиз быстро захлопнула зеркальце, чтобы не показаться самовлюбленной.

Потом повстанцы спалили дотла дворец Ламбет, принадлежавший Седбери, и аббатство Роберта Гелза. Как и многие государственные деятели того времени, он был еще и епископом. В завершение мужики по каким-то своим причинам, скорее всего по настоянию нищей братии, подожгли бордели, занимавшие целый квартал в Бэнксайде. Тружениц этих заведений они, правда, не тронули. Девицы попросту разбежались и попрятались, где уж смогли, в ожидании лучших времен.

– Как раз для рождественской вечеринки, – сказала довольная Ханна. – Ты будешь королевой бала!

В Лондоне царили разброд и замешательство. Тамошние олигархи, не питавшие к мятежникам ни малейшей симпатии, попытались было собрать народное ополчение и поставить его на стены. Однако низы этот призыв проигнорировали. В этом их втихомолку поддержали и многие члены самоуправления, усмотревшие в союзе с мятежниками отличную возможность расширить городские вольности.

Вечеринок в планах у Лиз не было, однако сообщать об этом она не стала. Что ж, наденет диадему на Рождество, когда они с Рози будут разворачивать подарки у елки.

Мэр Лондона Уильям Уолворс, не дворянин, крупный рыботорговец и главный акционер бэнксайдских борделей, приказал закрыть все городские ворота, поднять мосты. Потом он отправил к Тайлеру олдермена, то есть члена городского магистрата, Джона Горна с ультиматумом, в котором требовал немедленно уйти от Лондона. У мужика явно зашкалило нездоровое самомнение. Он ведь должен был учитывать, что у него самого имелась под рукой лишь кучка городских стражников, а у Тайлера – десятки тысяч человек.

Они с Ханной вышли из кафе и обнялись.

– С праздником, дорогая! – Ханна чмокнула Лиз в щеку. – Проведи его хорошо!

Джон Горн побеседовал с Тайлером с глазу на глаз, ультиматум добросовестно передал, но тут же добавил от себя, что тот может наплевать на него с высокого дерева. Дескать, большинство лондонцев на стороне мятежников. Они со дня на день скоро откроют им ворота.

Лиз смотрела ей вслед. Ханна стучала каблуками, и прохожие оборачивались, когда она проходила мимо.

Так вскорости и произошло. Войско Тайлера вступило в город, соблюдая строжайший порядок.

Близился полдень, пробежаться по магазинам Лиз не успевала, но ничего – от этой затеи она уже отказалась. Список покупок сводился лишь к нескольким подаркам для Рози и какой-нибудь мелочи для Пэт. Приедет в другой день, время позволяет.

На другой день, 13 июня, пришелся один из важнейших праздников католической церкви – День тела Христова. Мятежники собрались на площади у главного лондонского собора Сент-Мартин-ле-Гран, украшенного знаменами и вымпелами. Джон Болл отслужил торжественную мессу, а потом перешел к делам мирским, произнес проповедь, которую некоторые историки считают первым в Европе призывом к полному и всеобщему равенству. Он заявил, что жизнь народа не улучшится, пока все не станет общим, изложил конкретную программу действий на ближайшее время: казнить архиепископа Седбери и прочих дурных советчиков, а также истребить судейских, «подобно тому, как поле очищают от сорняков».

Она направлялась на парковку – так и не сняв сверкающую диадему, которая, должно быть, выглядела в это серое будничное утро до нелепости нарядно, – как вдруг на противоположной стороне улицы послышались крики.

Эта программа была принята повстанцами с большим воодушевлением, и они тут же принялись претворять ее в жизнь. Тайлер отправил несколько отрядов, возглавляемых надежными людьми, по конкретным адресам с определенными заданиями. Прежде всего повстанцы заняли тогдашний судейский центр Темпл и главную юридическую корпорацию Линнольнз-инн, где старательно сожгли все бумаги и документы.

Лиз повернула голову и резко остановилась. У Королевского театра стояла женщина в длинной белой шубе, явно очень дорогой. Истошно крича, она тыкала пальцем в низковатого полного мужчину средних лет, одетого в стильную твидовую куртку и грубые коричневые ботинки.

Вокруг начала собираться толпа, но парочку это мало заботило. Несмотря на расстояние, Лиз узнала Айрис, только теперь она выглядела как кинозвезда пятидесятых. А объектом ее ярости был Джим.

Однако «очистить поле от сорняков» по плану Джона Болла им не удалось. Чиновники и судейские уже, конечно же, прослышали о том, как мятежники повсюду поступили с их братией, и попрятались по углам так надежно, что никого из них за те девять дней, что Тайлер был хозяином Лондона, так и не удалось отыскать.

Айрис продолжала кричать и яростно жестикулировать. В черных туфлях на высоком каблуке, она возвышалась над Джимом и размахивала руками в блестящих золотых браслетах перед его лицом. Муж пытался отодвинуться, словно перед ним бесновалась пантера.

Потом повстанцы разгромили еще две лондонские тюрьмы, Флит и Маршалси, предварительно точно так же тщательно рассортировав заключенных. Уголовников они перебили, безвинно пострадавших отпустили на свободу.

– Что происходит?

Окажись в это время в Лондоне Джон Ланкастер, ненавистный всем, ему без церемоний оторвали бы голову, не глядя на то, что он – родной дядя короля. Однако Ланкастер, как уже говорилось, на свое счастье, пребывал у шотландской границы. Мятежники отыгрались на его лондонском дворце Савой, одном из самых роскошных не только в Англии, но и во всей Европе. Герцог всегда любил пожить красиво. Кроме огромного архива там хранились несметные богатства, награбленные Ланкастером во Франции: золотая и серебряная посуда, немало драгоценных камней, роскошная мебель и одежда, гобелены, богато украшенные рыцарские доспехи и целая коллекция дорогих восточных ковров, большая редкость по тем временам.

За спиной Лиз остановилась женщина с коляской. Лиз пожала плечами:

Тайлер строжайшим образом предупредил своих людей о том, что разгром дворца – это акт правосудия по отношению к ненавистнику народа, а потому он повесит любого, кто попытается присвоить хотя бы мелкую безделушку. Мятежники и лондонские простолюдины, примкнувшие к ним и тоже не питавшие к Ланкастеру ни малейшей любви, приказ выполнили в точности. Все ценное, что было в замке, они разломали, порезали и разбили. Драгоценные камни растолкли в мелкую пыль в ступках, специально принесенных с собой.

– Без понятия.

Она никогда не слышала, чтобы Айрис и Джим спорили, не говоря уж о подобных ссорах. Они были любящей и заботливой парой. Нынешняя сцена совершенно не вязалась с прежними Айрис и Джимом. Что-то явно пошло наперекосяк.

Нашелся экземпляр, который украдкой спрятал за пазуху то ли серебряный кубок, то ли несколько дорогих вещиц. Повстанцы без церемоний прикончили его. Неизвестно, повесили они этого поганца, утопили в Темзе или бросили в огонь, но все источники сходятся в одном. Такой урод был один-единственный.

Словно из ниоткуда на улице появился полицейский и, остановив рукой поток машин, пересек улицу.

Строгий приказ Тайлера все ломать и громить был нарушен, когда мятежники, разносившие дворец вдребезги, добрались-таки до винного погреба. Ну, кто-кто, а уж русский человек отнесется к этому с полным пониманием. Трагикомическая деталь. Когда дворец в конце концов запылал, несколько повстанцев, упившихся до бесчувствия, так в подвалах и остались. Товарищи забыли про них.

Лиз машинально устремилась за ним, она перепугалась, что Айрис вот-вот попадет в беду. Она напрочь забыла, что они больше не подруги.

Король все это время оставался в неприступном Тауэре, в компании мэра Уолворса и всех трех авторов закона о поголовном налоге, чьей крови мятежники жаждали в первую очередь: архиепископа Седбери, казначея Гелза и парламентского пристава, по совместительству тоже епископа Легге. Сложа руки они там не сидели. Шла оживленная дискуссия по вопросу о том, можно ли хоть что-то сделать в этакой вот заковыристой ситуации.

– Разойдитесь, полиция! – велел полицейский, жестом раздвигая толпу.

Мэр Уолворс, в чем-то простой как две копейки, кричал, что нужно драться, обещал за несколько дней собрать войско, с которым можно будет дать бой мятежникам прямо в Лондоне. Лорд Солсбери, человек с солидным военным опытом, оказался и умнее и хитрее. Он доказывал, что на нескольких сотнях лондонских улочек, узких и кривых – предприятие крайне сомнительное, говорил, что к мятежникам непременно примкнут столичные небогатые ремесленники, подмастерья, вообще все городские низы. Гораздо выгоднее будет вступить с Тайлером в переговоры, затянуть их, торжественно пообещать удовлетворить любые требования. После этого повстанцам рано или поздно самим надоест торчать в Лондоне. Они, ублаготворенные щедрыми обещаниями, сами начнут потихонечку расходиться по домам. Вот тогда-то с ними и можно будет покончить.

Люди расступились, но продолжали глазеть. Некоторые хихикали, подталкивая друг друга локтями, а кто-то покачивал головой и приговаривал: «Только подумайте – вести себя так на публике» или «Это их дело!»

Именно его предложение юный король и принял. Назавтра он выехал из Тауэра во главе блестящей кавалькады придворных и двинулся на встречу с мятежниками, собравшимися на огромном пустыре Мейл-Энд. Одни современники событий пишут, что их там было шестьдесят тысяч, другие – все сто.

Одна девочка прошептала другой:

Произошло примерно то, чего и следовало ожидать. Повстанцы почтительно сдергивали шапки перед юным Ричардом Вторым, а вот придворных осыпали угрозами и оскорблениями. Они никого не тронули, но обстановка была такая, что оба брата короля запаниковали и на полдороге ускакали куда-то за город.

– Это же победители лотереи?

При виде Ричарда многотысячная толпа повалилась на коленки с криками «За короля и общины!». К нему, остававшемуся в седле, подошли трое руководителей восстания: Уот Тайлер, Джон Болл и Иоанн (Джек) Строу, по одним источникам – виллан, по другим – безместный поп. Прежде всего они не попросили, а именно потребовали от короля разрешения лишить жизни любого, кого они считают государственным изменником и врагом народа. Потом главари ему вручили петицию, сохранившуюся до нашего времени.

Лиз замерла. Полицейский развел скандалистов и тихо заговорил со взбудораженной Айрис. Та закрыла лицо руками и разрыдалась. На ее безымянном пальце сверкнуло крупное золотое кольцо с бриллиантами. Джим стоял, уставившись в землю и заложив руки за спину, вид у него был упрямый.

Примечательный был документ, составленный с помощью нищей братии, хорошо разбиравшейся в законах.

– Айрис! – окликнула Лиз.

Ей хотелось подбежать, сказать полицейскому, что все в порядке, что она позаботится о подруге.

«Все отданные в исключительное пользование сеньорам леса и воды должны стать общим достоянием, чтобы как богатый, так и бедный мог по всему королевству во всех реках и прудах свободно ловить рыбу, охотиться за зверями во всех лесах и гонять зайцев во всех полях. В королевстве не должно быть никакого закона, кроме Винчестерского. Впредь суды не могут объявлять кого бы то ни было вне закона. Находящиеся в распоряжении монахов, настоятелей приходов, викариев и других церковных людей имущества должны быть отняты у них, за исключением того, что необходимо для их содержания, и разделены между прихожанами. В Англии должен быть лишь один епископ (эту роль, по некоторым сведениям, мятежники отводили Джону Боллу. – А. Б.) и один прелат, и все земли и держания епископов и прелатов должны быть взяты у них и разделены между общинами. Права сеньоров должны быть упразднены и установлено равенство всех, кроме короля. В Англии не должно быть вилланов и вилланства, но все должны быть свободны и равны. Весь народ должен быть освобожден от ига ныне существующей крепостной зависимости, и ни один человек не должен служить другому. Всем участникам восстания объявляется полное прощение за любые совершенные ими проступки, и они не должны подвергнуться никаким преследованиям».

Услышав ее голос, Айрис опустила руки и оглянулась. Под носом у нее поблескивало, по щекам текли черные ручейки из слез и туши.

Можно только представить, что творилось в душах у придворных и самого короля, слушавших чтение этой петиции. Полное претворение ее в жизнь означало бы, что богатые лорды-землевладельцы перестают существовать как класс, а церковь – как институт.

Она увидела Лиз, но вместо облегчения и радости на лице ее нарисовался страх, даже ужас.

Однако король, несмотря на молодость, прошел школу хороших манер и показал себя неплохим дипломатом. Он с непроницаемым лицом выслушал петицию, пообещал удовлетворить все без исключения требования, указанные в ней, выдать каждому графству вольные хартии, которые будут иметь силу закона. Потом Ричард вручил Тайлеру знамя с королевскими вензелями, тем самым предоставляя ему полную свободу действий, медленно, под приветственные крики объехал ряды повстанцев и покинул пустырь.

Потрясенная Лиз отступила назад. Дыхание у нее сбилось, в животе заныло.

– Уйдите, – приказал полицейский. Палец его был наставлен на Лиз. – Она не успокоится, пока вы все не разойдетесь.

Ликование мятежников не поддавалось описанию. Вот оно, свершилось! Стоило королю пообщаться с народом без дурных советников, как он моментально проникся нуждами простых людей и удовлетворил все их требования! Да здравствует король! Солнышко наше ясное!

Лиз побрела прочь. Никто и никогда, увидев ее, не приходил в подобный ужас. Если бы на Айрис накинулся с топором какой-нибудь чокнутый, она и то меньше бы испугалась. А ведь она всего лишь хотела помочь. Когда она успела превратиться в чудовище? Лиз никак не могла избавиться от чувства, что люди провожают ее взглядами, недоумевая, кто эта навязчивая женщина, которая умудрилась так напугать явно не особо пугливую особу. В машине она какое-то время сидела, вцепившись в руль и глубоко дыша, чтобы успокоиться.

В Тауэр Ричард не вернулся, а поехал в так называемую Королевскую гардеробную, хорошо укрепленное здание, стоявшее в центре Лондона, где хранилась большая часть его дорогой одежды и драгоценной посуды. Тауэр, где по-прежнему тряслись от страха авторы закона о налогах, он оставил с распахнутыми воротами. Гарнизон крепости, вероятнее всего, получил приказ не сопротивляться.

Она постаралась не думать об Айрис – а заодно и о предостережениях Ханны насчет Роберта – и сосредоточиться на хороших вещах, которые случились в последнее время. Прежде всего на выздоровлении Рози и на неожиданном подарке – неожиданном, но таком приятном жесте. Ей есть за что благодарить жизнь.

Король должен был прекрасно понимать, что бросает троицу налоговиков на верную смерть, но, должно быть, рассуждал об этом со здоровым житейским цинизмом. В конце концов, новых придворных можно набрать сколько угодно. Только свистни, и набежит несметное количество. А мятеж, грозящий основам существующей системы, нужно погасить любой ценой.

Многим она нравится, так за что же ее так невзлюбила Айрис? Ерунда какая-то. Если только…

Тайлер немедленно поскакал в Тауэр во главе тщательно отобранного отряда и под королевским знаменем вошел туда беспрепятственно. Его люди без всяких церемоний потащили Седбери, Гелза и Лэгга на ближний Тауэрский холм и отрубили им головы на бревне, валявшемся там. Заодно были казнены еще несколько знатных людей и богатых купцов, близких к Ланкастеру.

Возвращаясь по извилистым проселочным дорогам обратно, Лиз перебирала в памяти каждую встречу с Айрис за последние шесть месяцев. Вот она забегает в магазин за сигаретами и лотерейным билетом, вот они болтают о Рози и детях Айрис, о бабушке и Спенсере, вот приехали на пасхальный обед и Айрис рассказывает, что неудачные вложения Джима вот-вот пустят их по миру. А чудесный пикник в Тинтагеле… И наконец, последний купленный ею лотерейный билетик, за которым она не вернулась утром того злосчастного дня.

Что с ним сталось? Лиз вдруг стало ясно, что вопрос этот самый важный. Но как задать его, чтобы не навлечь на себя подозрения в зависти и не обвинить Айрис в воровстве? Времена, когда можно было спросить невзначай, безвозвратно прошли.

Один из современных английских историков бесстрастно комментирует это событие, говорит, что мятежники поступили даже гуманно. Официальная казнь за государственную измену, как мы уже знаем, состояла в том, что палачи подвешивали осужденного, но не давали ему умереть, потом вынимали из петли, потрошили, сжигали внутренности перед его глазами и в заключение четвертовали. По сравнению с этим простое лишение головы и в самом деле выглядит немалой милостью.

Рози держалась за руку учительницы и, припадая на одну ногу, шагала через площадку к матери. От улыбки дочери настроение у Лиз мгновенно улучшилось. Она коснулась диадемы, проверяя, на месте ли она. Рози наверняка будет в восторге.

Обещания, данные мятежникам, король принялся выполнять незамедлительно. Вокруг собора Святого Павла и на улице Чипсайд были поставлены тридцать столов. Чиновники, сидевшие за ними, принялись выписывать вольные хартии. Они сохранились.

«Мы, Ричард, милостью Божьей король Англии и Франции и правитель Ирландии, приветствуем всех наших судебных исполнителей и иных верных слуг, кому будет предъявлена настоящая хартия. Да будет вам известно, что своей особой милостью мы отпускаем на волю всех наших вассалов, подданных и прочих в графстве Хертфордшир и настоящей хартией освобождаем каждого из них от крепостной зависимости. Мы также даруем полное прощение вышеозначенным вассалам и подданным за все преступления, акты измены, нарушения закона и грабежи, совершенные ими в любых формах, всеми вместе или каждым из них в отдельности. Мы также отменяем все приговоры и постановления, принятые против них за таковые нарушения. Тем самым мы даруем им всем и каждому из них в отдельности наше полное королевское расположение, в подтверждение чего и даем сию хартию. Засвидетельствовано лично мною в Лондоне 15 июня в четвертый год моего правления».

Глава двадцать первая

Когда-то шорох падающих в почтовый ящик писем наполнял Лиз радостью, но с тех пор утекло много времени. Сейчас в ящик падали в основном счета, которые Лиз, разумеется, не спешила открывать. Выглянув в окно, она помахала Натану – тот сегодня обрядился в красный колпак Санта-Клауса. За окном было серо и промозгло, так что и Натан, и его колпак слегка вымокли. Натан весело помахал в ответ и бросил почту в ящик Пэт. Велосипед он оставил у стены на другой стороне улицы.

Есть и другой вариант: «…чтобы эти его подданные свободно покупали и продавали во всех городах, местечках, торговых селах и в других местах его королевства Англии и чтобы ни один акр земли, который теперь держат на вилланском праве за службу, впредь не держали иначе как за деньги, и притом не более чем за четыре пенса, а где раньше держали его за меньшую плату, там он и впредь не возвышался бы в цене».

Лиз полчаса назад отвезла Рози в школу. В почтовом ящике она обнаружила целую стопку писем. Быстро просмотрев их, Лиз с радостью отметила, что коричневых конвертов среди них нет и что сегодня, судя по всему, им принесли только рождественские открытки. Конечно, в наше время открыток отправляют все меньше, но Лиз и сама их посылала, и получала. Жители деревушки разносили свои открытки сами. Одно письмо было из больницы – четвертого января Рози назначили визит к окулисту.

И Луну с неба!..

Лиз до последнего откладывала, не желая вновь заговаривать с дочерью про очки, но знала, что рано или поздно придется. Учителя говорили, что Рози постоянно щурится и от этого утомляется еще сильнее. Лиз не поднимала эту тему только потому, что знала, какая последует реакция. К счастью, на днях одноклассница Рози, девочка по имени Иможен, пришла в школу в очках с ярко-красной оправой, от которых все были в восторге, и Лиз надеялась, что теперь Рози будет проще.

Хартии тут же заверялись королевскими печатями и вручались представителям мятежников при всеобщем ликовании. Им казалось, что теперь больше совершенно нечего желать. Райская жизнь, о которой они столько мечтали, не за горами.

На одном из конвертов Лиз узнала крупный, размашистый почерк Каси, а на другом – мелкие, аккуратные отцовские буковки. Письмо было адресовано им с Рози вдвоем. И еще одно – от Грега, со штампом второго класса. Что ж, очень в его духе. Хорошо хоть до Рождества пришло. Лиз сложила письма стопкой на кухонном столе, чтобы Рози сама вскрыла их.

Полным хозяином Лондона Тайлер оставался еще девять дней. Даже те хронисты, которые крайне враждебно относились к нему лично и к мятежникам вообще, отмечали, что он был человеком незаурядным и глубоко порядочным. Его люди вели себя в Лондоне идеально, не устраивали погромов и грабежей, хотя в домах богатых горожан было чем поживиться.

Был последний день перед каникулами, и Лиз знала, что дочь вернется, нагруженная пакетами с рисунками, поделками, которые она мастерила из крашеных картонок из-под яиц, коробок и туалетной бумаги. Вдобавок Рози притащит ворох открыток от одноклассников и учителей и тетрадки с упражнениями, которые Лиз требуется просмотреть, подписать и вернуть в новом году. Удивительно, сколько всякого добра умудряются накопить дети.

Лиз готовила на ужин курицу в сливочном соусе, когда крышка почтового ящика звякнула и кто-то крикнул в щель:

– Ку-куу!

Погромы и массовая резня все же произошли, но к ним мятежники не имели ни малейшего отношения. Главы ремесленных цехов и богатые купцы усмотрели великолепную возможность разделаться под шумок с конкурентами-иностранцами. Фламандцы-ткачи очень успешно соперничали с членами лондонских швейной и ткацкой гильдий. Неплохо шло дело и у искусных итальянских оружейников. Олигархи собрали мастеров и подмастерьев, выставили винца, провели разъяснительную работу. Многим мастерам, тоже недовольным конкурентами, она и не требовалась, а подмастерья увидели неплохую возможность пограбить.

Открыв, Лиз увидела на пороге Эсме – насквозь вымокшую и с вывернутым наружу сломанным зонтиком в руках.

Добрые жители Лондона начали убивать фламандцев и на улицах, и в домах, которые они старательно грабили. Чтобы ненароком не досталось кому-то из коренных, кто-то из этих милых ребят придумал безошибочный метод проверки. Одеждой и внешностью фламандцы от англичан нисколько не отличались, но они совершенно по-разному произносили слова «сыр» и «хлеб». Англичане говорили «чииз» и «брэд», фламандцы – «кавзе» и «броуд». Так что отличить своих от чужих оказалось крайне легко.

– Проходите быстрее! – воскликнула Лиз. – Вы совсем вымокли!

Любопытно, что человечек, который это придумал, несомненно, хорошо знал Библию. Именно там в Книге Судей описывается, как во время войны двух народов один из их врагов определял именно по произношению. Они вместо «ш» говорили «с». «И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: «позвольте мне переправиться», то жители Галаадские говорили ему: не Ефремлянин ли ты? Он говорил: нет. Они говорили ему «скажи: шибболет», а он говорил: «сибболет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, закололи у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи».

Лиз повесила длинное сиреневое пальто Эсме на плечики в кухне, налила им обеим кофе, и они устроились в гостиной, в мягком свете настольной лампы под кремовым абажуром.

То же самое происходило и с итальянскими оружейниками. Кроме того, было убито немало ломбардских банкиров, а их дома оказались разграблены. Причем лондонцы прежде всего не ценности тащили, а старательно жгли долговые расписки и все деловые документы. Так что это была не импровизация, а хорошо продуманная акция, устроенная то ли конкурирующими английскими банкирами, которые к тому времени уже завелись, то ли недобросовестными должниками, то ли всеми вместе.

Длинные седые пряди выбились у Эсме из пучка и мокрыми сосульками свисали вдоль лица.

Резня продолжалась несколько дней в обстановке совершеннейшей безнаказанности. Королевские чиновники и стражники прятались по углам, а мятежники Тайлера в это дело не вмешивались. Они ровным счетом ничего в нем не понимали и потому решили: пусть горожане сами разбираются со своими делами. Всего было убито 160 фламандцев, а сколько погибло итальянцев, по-моему, точно так и не подсчитано.

– Дать вам полотенце? Или, может, лучше фен? – озабоченно предложила Лиз, но соседка лишь тряхнула головой, разбрызгав похожие на конфетти капли воды.

Обязательно нужно отметить, что мятеж не ограничился графствами Эссекс и Кент. Просто-напросто именно их жители и составили основу войска Тайлера, вступившего в Лондон. Пожар полыхал повсюду. Не обо всех бунтах сохранились документы, но достоверно известно, что королевские приказы об их подавлении были разосланы во все до единого графства. Это значит, что пламя охватило все королевство.

– Я сейчас к себе поднимусь и приму горячую ванну, – величественно проговорила Эсме, – и сменю облачение. У меня даже исподнее вымокло до нитки. – И она сморщила длинный нос.

Как частенько случается при подобных смутах, охватывающих всю страну, в восстании участвовали не одни только крестьяне, ремесленники и городская беднота.

Эсме выражалась столь затейливо, что Лиз порой терялась, но сейчас суть она ухватила и быстро кивнула:

Уж нам-то сие прекрасно известно. Например, за Емельяна Пугачева кроме казаков и крестьян воевали немецкие колонисты и ссыльные поляки. Присягу самозваному императору совершенно добровольно принесло немалое число священников.

– Да, погода отвратительная. Надеюсь, хоть к Рождеству наладится.

А вот рабочих у него как раз оказалось гораздо меньше, чем потом пытались представить советские историки, старательно рисовавшие трогательное единение трудового крестьянства и пролетариата. Дело в том, что пугачевцы захватывали заводы исключительно для того, чтобы их разграбить и разрушить. Рабочих это категорически не устраивало, а потому они на многих заводах ожесточенно отбивались от бунтовщиков. Ни о какой такой классовой солидарности в то время и слыхом не слыхивали.

– К слову сказать, – держа обеими руками чашку с кофе, Эсме склонилась вперед, – у меня к вам предложение. В этом году настал мой черед проводить Рождество по-стариковски. Моему брату Джеральду вздумалось уехать на край света – а если быть точной, то в Танзанию. Поэтому Рождество мне выпало удовольствие провести в компании батюшки, благослови его Господь. И я подумала – возможно, вам с Рози захочется к нам присоединиться? Я собираюсь приготовить гуся – на мой взгляд, он изрядно сочнее индейки, как считаете? Ваше общество весьма скрасит нам вечер. – И, прежде чем Лиз успела ответить, добавила: – Если, конечно, у вас пока еще нет других планов.

Нечто похожее мы наблюдаем и в Англии. В городе Сент-Олбанс, графство Хертфорд, зачинщиком мятежа стал богатый и именитый человек по фамилии Уоллингфолд. Значительную часть бунтовщиков составили как раз горожане. В графстве Саффолк один из двух крупных мятежных отрядов возглавил церковник, нет, не странствующий проповедник, а приходский священник. К нему примкнули несколько мелких землевладельцев-эсквайров и даже викарий церкви Всех Святых в Седбери.

– Я вам очень признательна за приглашение, – искренне поблагодарила Лиз, – но Рози хочет, чтобы мы встречали Рождество с ней вдвоем. Она все еще быстро утомляется, и я не хочу ее перегружать. Вы же понимаете, да?

Интересно, что один из вожаков саффолкского мятежа решил, очевидно, не мелочиться и провозгласил себя королем. Точных сведений о его участи у меня нет, но по головке за такое дело его безусловно не погладили.

Эсме закивала.

В Норфолке восстание поднял городской ремесленник, красильщик Листер. Он тоже провозгласил себя королем, но не Англии, а общинников, держался чуточку скромнее. Мятежниками всего графства командовал благородный рыцарь Роджер Бэкон де Бэконторп.

– Разумеется. Я, честно говоря, так и предполагала.

Повстанцев Кембриджского графства возглавлял ремесленник, седельный мастер Симфорд.

– Но позвольте мне тогда пригласить вас и вашего батюшку в «Поймай омара» утром в сочельник. Вы же не откажетесь с нами выпить по стаканчику? – предложила Лиз. – Пэт тоже пообещала прийти, а чуть попозже за ней заедет племянница.

На том они и сошлись.

Восстание в Йорке замутили сами власти, мэр и бейлифы, то есть городские и сельские чиновники. То немногое, что нам известно об этом восстании, чертовски похоже на классический рэкет. Горожане под руководством администрации посадили в тюрьму пятерых самых зажиточных жителей Йорка, угрожали поубивать к чертовой матери, вынудили их заплатить приличные суммы денег и написать обязательства, что никаких претензий те иметь по этому поводу не будут.



Рози решила сперва прочесть открытку от Каси, потом – дедушкину, а самую ценную, от отца, приберечь напоследок. К дедушкиной открытке прилагалось два чека, на двадцать фунтов каждый, один для Рози, другой для Лиз.

Кстати, занятный факт. После того как с мятежниками по всей Англии стали расправляться самым жестоким образом, Йорк оказался единственным местом, где никто не пострадал. Городские власти попросту купили всем амнистию за тысячу фунтов, определенно решили, что от повешенных пользы мало, так что выгоднее взять деньгами. Оборотистыми ребятами были жители Йорка, что уж там.

– Ух ты! – обрадовалась Рози. – Это больше, чем обычно, да?

Лиз кивнула:

В городе Беверли мятеж опять-таки больше всего походил на вульгарный грабеж. Четырнадцать весьма небедных купцов и владельцев ремесленных мастерских собрали кое-каких подельников, ограбили городскую казну, выгребли деньги и векселя на приличную сумму. Процесс, как говорится, вышел из-под контроля. Насмотревшись на шалости местных олигархов, горожане попроще и победнее собрались в немаленькую толпу и в точности по «йоркскому методу» вышибли из городских богатеев немалые денежки.

– Наверное, потому что ты заболела. Мы положим их на твой счет в банке, и ты потом выберешь себе что-нибудь на распродаже.

В открытку была вложена записка: «Хорошего вам дня. Мы с Тоней и Давиной поедем сегодня на обед к Линди – двоюродной сестре Тони, которая живет в Тортхэмптоне. У Давины новый молодой человек – Стефано. Он поедет вместе с нами».

В Сомерсетшире мятеж возглавил приходский священник Фромптон. О том, что там творилось, известно крайне мало, но это было явно что-то серьезное. Когда после кровавого подавления последних очагов восстания многим его участникам вышла королевская амнистия, жители одного из городов Сомерсетшира, Бридмуотера, под нее не попали.

– Стефано? – удивилась Рози. – Смешное имя, да?

Йорк и Беверли – отнюдь не какое-то исключение. Во время крупных смут, происходящих не только в Англии, некоторые личности под шумок устраивали свои делишки, не имевшие ничего общего с нуждами крестьян или ремесленников.

– Наверное, итальянец.

– Интересно, они с Давиной поженятся? – Глаза у Рози загорелись. – Может, они разрешат мне быть подружкой невесты?

Можно опять обратиться к тому же пугачевскому бунту. Офицеры секретной комиссии, созданной для расследования этих событий, испытали нешуточный шок, когда узнали, что некоторые помещики во главе вооруженной челяди под шумок налетали на поместья соседей. Они грабили все подчистую, хозяев вешали на воротах, а потом с честнейшими глазами сваливали все на злыдней-пугачевцев.

– Ой, мне кажется, сейчас уже мало у кого бывают подружки невесты, – быстро сказала Лиз, подумав, что даже если у Стефано хватит смелости посвататься к Давине, у той наверняка найдутся другие кандидаты на роль подружки невесты.

Интересно, что никому из них за это ничего не было. В восемнадцатом столетии, еще до пугачевского мятежа, в совершенно мирное время, иные провинциальные помещики мало чем отличались от средневековых европейских баронов. Они устраивали самые настоящие частные войнушки с грабежами и поджогами усадеб, убитыми и ранеными. Особенно хороши в этом отношении были отставные офицеры, гулявшие вовсе не по-детски. Матушка Екатерина на это смотрела сквозь пальцы. Пусть забавляются, лишь бы заговоров не устраивали.

Они сложили открытки на полку в гостиной, рядом с другими полученными письмами, а потом Рози открыла письмо отца. Из письма выпала цветная фотография размером четыре на шесть дюймов и десятифунтовая банкнота.

– Смотри, тут фотография, а на ней младенец! – Рози поднесла снимок к глазам. – Похоже, это девочка, – озадаченно проговорила она, – она в розовом. Кто это?

Самый яркий пример такой частной войнушки – события в Кембридже. Вообще-то в этом графстве полыхал совершенно «правильный» мятеж. Бунтовщики, среди вожаков которых снова оказался приходский священник, громили богатые поместья, увлеченно охотились на чиновников и судейских. Под раздачу попал и орден госпитальеров, обладавший обширными земельными владениями и прочим имуществом. Но кембриджцы в это не вмешивались, были увлечены своими проблемами.

– Давай прочитаем открытку – и узнаем.

– Прочитай ты, – попросила Рози, разглядывая снимок.

Между городом и одноименным университетом давненько уже существовали споры и тяжбы чисто экономического порядка. Университет был не только цитаделью ученых знаний, но и феодальным сеньором, обладавшим и землями, и привилегиями, на почве чего он не раз судился и тягался с городом. Поднакопилось и немало конфликтов чисто бытового плана. Тогдашние студенты, в том числе и богословы, выпить любили ничуть не меньше нынешних и частенько буянили в городских кабаках. Если добавить, что они, подобно рыцарям, имели право носить меч, каковой привилегии горожане были лишены, то становится ясно, что особой скуки в Кембридже не было.

– Дорогая Рози, я рад, что тебе уже лучше… (После операции и перед тем как Рози вернулась в школу, Лиз по просьбе Грега дважды писала ему и рассказывала о самочувствии дочки. На оба письма она получила одинаково короткие ответы.) Это твоя младшая сестренка, ее зовут Скарлет Грейс.

Лиз взглянула на дочь.

Позволю себе юмористическое отступление, к вопросу о почитании англичанами старинных традиций. Уже в наше время, не так давно, студент, явившийся на экзамены, на полном серьезе потребовал от преподавателей выставить ему предварительно внушительную баклагу пива, ссылаясь при этом на один из средневековых законов. Те отправились в университетский архив, порылись в нем и принялись смущенно чесать в затылках. Оказывается, и в самом деле был когда-то такой закон, до сих пор официально не отмененный, следовательно, действующий.

– Сестренка? – медленно, будто смакуя это слово, повторила Рози.

Когда родилась Рози, Лиз с Грегом подумывали, не назвать ли ее Грейс.