– А я не переживаю из-за врак да чуши, что про меня лепят, Сосиска. У меня свое мнение есть.
Долларову, богату,
Хихикает, улюлюкат,
Сосиска бросил взгляд на дверь. Покупатели Иткина ушли, и хозяин вглядывался в подсобку, где они стояли. Сосиска достал из кармана скомканные долларовые банкноты. Протянул мятые бумажки Пиджаку, руки которого были заняты бутылками, и теперь буравил его взглядом.
От радости даже хрюкат.
– Тридцать один доллар. Все, что есть, Пиджачок. Бери и поезжай на автобусе домой.
Потом в кабинете торчит –
– Никуда я не поеду.
Сосиска грустно вздохнул, убрал деньги и повернулся к выходу.
На нас доносы, рифмуя, строчит!
– Ладно. Видать, сам потрачу на автобус, чтобы свидеться с тобой в тюрьме на севере. Если ты до этого доживешь.
Да, числит себя солнышком, мутант!.. Но не о нём, а о книге, о труде Владимира Бондаренко я пишу. И вспоминаю поддержку друзей - Бориса Леонова и Владимира Гусева, вспоминаю поддержку выпускников - Михаила Крупина и Лидии Сычёвой. Особое спасибо Ханбекову, Байгушеву, Аршаку Тер-Маркарьяну. Да… Меня всегда тихо мучает совесть, если я не скажу добрых слов о талантливом друге или книге.
5. Губернатор
Вот и книга \"Серебряный век простонародья\" порадовала меня. Имена писателей, поэтов, названных в книге - народные цветы: то - горько седые, то благородно умудрённые. Нет имён молодых. Но будут. Не иначе. Вот прекратим распри. Вот улыбнёмся. Вот обнимемся. Вот вздохнём на просторе. И настоящее, русское солнышко встретит нас!..
Томас Элефанти, Слон, узнал о ранении Димса Клеменса через час после того, как это произошло. Он занимался клумбой матери перед особняком на Сильвер-стрит, всего в трех кварталах от Коз-Хаусес, и мечтал о том, как бы познакомиться с миловидной толстушкой с какой-нибудь фермы, когда подкатил коп из семьдесят шестого участка, подозвал к машине и передал новости.
– Стрелка опознали, – сказал коп.
Мопсы никогда не возьмут на себя ответственность - защитить кого-то. Они - сами. Они - в себе. Они - за себя. И только. Я часто спорю, даже ссорюсь иногда с Владимиром Бондаренко, не соглашаясь или вообще не принимая его восторгов вокруг, допустим, Высоцкого, но я не прячу за пазухой камень на Бондаренко. Если я ошибся - ошибся, но без стукаческой подсидки и банальной дури - мстить за свои ошибки кому-то. Не приму, если я так чувствую свою правоту, и ошибок Бондаренко. Я не считаю Иосифа Бродского русским поэтом. Не считаю его я и русскоязычным большим поэтом. Завихрили над ним антирусскую пыль - и всё!.. Но я не собираюсь враждовать из-за Бродского с Бондаренко. Много чести Иосифу Бродскому. Прости меня, Господи!..
Элефанти облокотился на дверь и молча слушал, пока коп выкладывал все, что известно полиции. Известна жертва. Уверены в личности стрелка. Элефанти не тревожился. Это проблемы Джо Пека. Если цветным так хочется поубивать друг друга из-за пековской дури, то пусть голова об этом болит у Джо, а не у него. Разве что, понятно, на убийство слетаются копы вроде этого. Копы во вред экономике – по крайней мере, его личной экономике. Перевозить контрабанду, пока у тебя на задворках ведется расследование, – это как быть самым тупым пацаном в классе, который всегда тянет руку. Умный ты или дурак, а в свое время учитель тебя обязательно вызовет.
Я очень ценю творчество поэтов Евгения Юшина и Владимира Силкина, рязанцев, защищаю поэзию Ивана Голубничего и Максима Замшева, радуюсь книгам Ивана Савельева и Льва Котюкова, приветствую мужество слова, глубокий житейский опыт Владимира Гусева, его чёткую национальную позицию. Приветствую близких мне по духу Владимира Фомичева и Юрия Баранова. Они - и прекрасные публицисты!
Сорокалетний Элефанти был мужчиной тяжеловесным и красивым; темные глаза и вытянутый подбородок хранили каменное молчание, за которым скрывалось очаровательное и саркастическое чувство юмора вопреки детству, полному разочарований и светлой печали. Отец провел в тюрьме добрую половину детства Элефанти. Твердолобая эксцентричная мать, заправлявшая отцовским доком во время его заключения, на досуге собирала травы со всех пустырей в радиусе восьми километров от Коза – к этому же хобби она мало-помалу привлекла своего сына-холостяка, который, часто говорила она, заработался уже хорошо за брачный возраст.
Не собираюсь я лаяться из-за кресла в МСПС и с Владимиром Бояриновым, очень даровитым и упрямым. Я проработал без перерыва и без творческих отпусков на Россию - 53 года. Ни перед кем я не собираюсь извиняться за сверхполувековой труд. Никого козырянием не намерен ублажать. Вот в Новый Год на экране пела шалава:
Элефанти пропускал эти замечания мимо ушей, хотя в последнее время признавался себе, что она, вероятно, права. Все хорошие итальянки в районе Козвей уже вышли замуж или сбежали с семьями в пригород, когда тут окончательно обосновались цветные. «Время жениться, – думал он, – прошло вместе с той порой, когда я был молодой и глупый, как этот коп». Даже этот олух, думал он с обидой, наверняка ухлестывает за какой-нибудь молодой красоткой. По говору было ясно, что парень не из Бруклина. Скорее всего, даже не из района Коз. Ему не дашь и двадцати одного, и Элефанти, глядя на него, прикинул, что тот зарабатывает дай бог семь тысяч в год: «А все же встречается с женщинами, – думал Элефанти. – А я так и мотаюсь один. Так и болтаюсь. Отчего бы не стать уж садовником».
Он слушал паренька вполуха, потом отступил и облокотился на крыло припаркованной машины, чтобы окинуть взглядом улицу, пока коп треплется. Малый беспечный и, очевидно, неопытный. Встал во втором ряду перед домом Элефанти, на виду у всего квартала, а здесь небезопасно – как и везде в округе, думал горестно Слон. Не то что в старые деньки, когда все здесь были итальянцами. Среди новых соседей – русские, евреи, испанцы, даже цветные: кто угодно, только не итальянцы. Он позволил копу еще почесать язык, потом перебил:
Иди ты на-а-а!
– Коз – не мое дело.
Иди ты на-а-а!
Коп удивился.
Иди ты на-а-а!..
– Разве у вас там нет интересов? – спросил он, показывая через лобовуху своей патрульной машины в сторону Коз-Хаусес, что росли пирамидой в трех кварталах от них, поблескивая на жарком дневном солнце, которое опаляло обшарпанные улицы и переливавшуюся в мареве статую Свободы в гавани.
– Интересы? – переспросил Элефанти. – Раньше там играли в бейсбол. Вот это мне нравилось.
Коп казался разочарованным и немножко испуганным, и на какую-то секунду Элефанти его даже пожалел. Его огорчало, что люди, даже копы, его боялись. Но иначе нельзя. За годы он натворил немало плохого, но только чтобы защитить свои интересы. Конечно, делал он и хорошее, но за это его никто не запомнит. Так уж устроен мир. Впрочем, этот балбес казался нормальным, так что Элефанти достал из кармана двадцатку, аккуратно сложил в пальцах левой руки, наклонился к окну и ловко выронил на пол, прежде чем отвернуться и ступить на тротуар. «Бывай, парень». Тот быстро умчал. Элефанти даже не проводил взглядом задние огни. Он смотрел в другом направлении. Старая привычка. Если один коп уходит туда, жди второго оттуда. Убедившись, что на улице чисто, он открыл кованую калитку, чтобы вернуться в сад перед скромным особнячком из бурого песчаника, затем аккуратно закрыл ее за собой. Как был в костюме, встал на колени и начал копаться в грядках, угрюмо раздумывая о стрельбе.
Хочу познакомиться с ней и, no-возможности, пожениться: вдвоём с ней мы горы свернём! Какой лиризм, какой лиризм в её визге!..
«Наркотики, – бушевал он про себя, пока копал. – Гребаные наркотики».
А книгу Владимира Бондаренко \"Серебряный век простонародья\" я прочитал с большим удовольствием. Чего и вам желаю. Малым народам, управляемым своими национальными Администрациями, сейчас легче, чем русскому народу, подвергнувшемуся нашествию безродинности на экране, на сцене, в СМИ. Республикам же внутри России еще легче, но не нам, русским, до сих пор не имеющим своего Национального Центра.
Помедлил, чтобы оглядеть цветник матушки. Окинул глазами разнообразие. Он знал их все: подсолнухи, смолевка, кудрявец, мухоловка, боярышник, лещина, чистоустник коричный и что это последнее, что он сейчас пересаживал? Женский папоротник, что ли? Папоротники не приживались. Как и лещина и боярышник.
Он наклонился и начал рыть. «Я единственный сорокалетний холостяк в Нью-Йорке, – думал он горестно, – чья мать коллекционирует цветы, как какой-нибудь хлам, а потом ожидает, что я пересажу любую ботву, какую она найдет». Но правда в том, что он не возражал. Садоводство расслабляло, и сад был ее гордостью и радостью. Большинство трав она собирала по заброшенным железнодорожным путям, канавам и в бурьяне, поросшем вокруг пустырей и фабрик района Коз. Кое-что вроде этого папоротника оказалось настоящим сокровищем: прибыло без пяти минут сорняком, а распустилось в полноценное растение. Элефанти поскреб у корней, вырыл папоротник, засыпал свежую почву из ближайшей тележки и нежно вернул растение на место с плавным мастерством, рожденным из опыта и практики. Недолго разглядывал дело своих рук, прежде чем перейти дальше. Как правило, позже мать проверяла его работу, но в последнее время она недужила и почти не выходила из дому, и в саду понемногу начали проявляться признаки запустения. Одни растения бурели и умирали. Другие нуждались в пересадке. Несколько растений по ее желанию перенесли в дом, в горшки. «По Бруклину что-то ходит, – объявила она. – Какая-то болезнь». Слон был согласен, только болезнь не та, что она думает.
На Руси родиться - распроститься
«Алчность, – думал он саркастично, зарываясь в землю. – Вот что это за болезнь. Я и сам ее подхватил».
С радостью и с дедовским крестом.
Две недели назад посреди ночи в товарный вагон на пирсе прибрел престарелый ирландец, пока Элефанти со своими людьми грузил в машину сигареты. Ночные визитеры и странные субчики были обычным делом на такой работе – где надо сгружать контрабанду с борта, хранить ее или перевозить туда, куда попросит клиент. Но этот посетитель был странным даже по меркам Слона. На вид около семидесяти. Одет в потертый пиджак с бабочкой, белая копна на голове. На лице столько морщин и бороздок, что Элефанти на ум пришла старая карта метро. Один глаз заплывший – видимо, навсегда. Сам худосочный и болезный и дышал как будто с трудом. Когда он вошел, Элефанти предложил сесть. Посетитель с благодарностью подчинился.
На Руси родиться, как явиться
– Не мог бы ты помочь человеку в нужде? – спросил старик. Да еще с таким ирландским акцентом, что Элефанти понял с трудом. Несмотря на хрупкость, голос звучал ясно, и говорил старик солидно и уверенно, словно войти в товарный вагон одного из самых непредсказуемых контрабандистов Бруклина в три ночи – так же просто, как пойти в магазин и попросить фунт болонской колбасы.
Атаманом или же Христом.
– Смотря что за нужда, – сказал Элефанти.
Если снова ангелы и черти
– Меня прислал Сальви Дойл, – ответил старикан. – Сказал, ты можешь меня выручить.
Нагло оседлали бунтаря,
На Руси недалеко до смерти,
– Не знаю никакого Сальви Дойла.
До расстрелов, проще говоря.
Престарелый ирландец усмехнулся и оттянул бабочку.
На Руси мятеж короче лета,
– Он сказал, ты можешь кой-чего перевезти.
Он к зиме кончается тоской.
Элефанти пожал плечами.
На Руси благодарят поэта
Гробовою крепкою доской.
– Я простой бедный итальянец с компанией по грузоперевозкам, мистер. И сейчас мы заработались допоздна.
Ну зачем ты смотришь волооко,
– Стройка?
Почему ты грустная, луна,
– Где-то стройка. Где-то хранение, где-то перевозки. Ничего особенного. В основном арахис и сигареты. – Элефанти кивнул на несколько ближайших ящиков с ярлыком «Сигареты». – Тебе сигарет не надо?
Неужель от Пушкина до Блока
– Нет. Вредно для горла. Я певец.
Речка жизни кровью не полна?
– Что за песни поешь?
На Руси никто не отвечает
– Самые лучшие, – беспечно ответил старик.
За себя, и целые века
Элефанти подавил улыбку. Не смог удержаться. Казалось, старый хрыч и дышит-то с трудом.
На Руси нерусских привечает
– Тогда спой, – сказал он. Сказал шутки ради и очень удивился, когда старик размял шейные мышцы, прочистил горло, встал, воздел небритый подбородок к потолку, развел тощие руки и разразился роскошным чистым тенором, наполнившим помещение великолепными переливами песни:
Русская державная рука.
Сколько сгасло по тропинам узким,
Как помню, стояли мгла и мороз,И взялся Гудзон в берег бить.Наш пастор на дрогах девушку везВ могилку ее уложить.Накрыта Венера, закрыты глаза,Однажды была Виллендорфа краса,В неглубокой могилке лежит…
Сколько слёз умыкала верста?
Потому
Он прервался из-за приступа кашля.
– Ладно-ладно, – сказал Элефанти, прежде чем тот продолжил. Двое ребят Слона, безостановочно таскавших ящики через вагон в поджидающий кузов грузовика, задержались, чтобы улыбнуться.
и быть на свете
– Я еще не закончил, – сказал старик.
– И это сойдет, – сказал Элефанти. – А итальянских песен не знаешь? Например, траллалеро?
русским -
– Не знаю, врать не хочу.
Доля атамана и Христа!..
– Это песни Северной Италии. Их поют только мужчины.
– Это пусть твои бульдоги поют, мистер. У меня есть кое-что получше, – сказал ирландец. Снова закашлялся, в этот раз раскатисто, затем взял себя в руки и прочистил горло. – Я так понимаю, тебе нужны деньги?
– Я так плохо выгляжу?
Господи, что подумает о Бондаренко и о Сорокине влюблённый в русский народ Швыдкой, прочитав моё тихое стихотворение?.. О, если бы я приватизировал Челябинский мартен, где я проработал 10 лет, или продал флигель Дома Ростовых за три миллиона долларов, я бы никому бы руки бы не подал бы вобче бы, даже Швыдкому, гобийскому ваучеру.
– Мне нужно отправить маленькую посылку в аэропорт Кеннеди.
Элефанти глянул на двух мужиков, которые замешкались, чтобы послушать. Они поспешили вернуться к работе. Теперь это бизнес. Элефанти пригласил ирландца пересесть в кресло рядом со столом, подальше от прохода.
– Я ничего не вожу в аэропорт, – сказал Элефанти. – Я занимаюсь хранением и небольшими перевозками. В основном для продуктовых.
Вечерний благовест
– Это будешь властям рассказывать, – ответил ирландец. – Сальви Дойл говорил, тебе можно доверять.
Элефанти недолго помолчал, потом сказал:
– Последнее, что я слышал о Сальви, – что он кормит червей где-то на Стейтен-Айленде.
Красивый писатель Анатолий Николаевич Жуков. Рослый, Добрый. И очень мудрый. Мудрый — поэтическим словом: то лирически пронзительным, то сиренево шепчущим, то медвяно веющим, то крылатым, как наше русское раздолье, то неукротимо гневным, как в бурю разобидевшаяся великая река Волга, откуда он, Анатолий Жуков, и вышел в жизнь, в творчество. Честный, вдохновенный художник.
Ирландец усмехнулся.
По его рассказам, повестям, романам идёшь, смотришь, думаешь, понимаешь, словно ты шагаешь по жизни: через судьбы дедов и отцов, через беды и радости братьев и сестёр, через собственное призвание и обязанности перед личной судьбою и перед судьбою России.
– Но не когда мы с ним общались. Или с твоим отцом. Мы были друзьями.
– У моего отца не было друзей.
Борьба русского крестьянина за отчий огородик, за прабабушкино поле, верность русского человека дому, краю, кресту и обелиску просто потрясают тебя в произведениях Анатолия Жукова. Мы не уберегли эту верность, это храмовое старание русского человека — остаться на лугу, на грядке, на холмике, где он босиком бегал, где он впервые в руки взял косу, где он мальчишкой вскочил в седло и пустил в галоп гривастого коня. Эх, почему же цекисты и политбюровцы больше вслушивались в лжеучения столичных \"экономистов\", советовавших \"сокращать\" и делить хутора и села русские на рентабельные и нерентабельные?
– Когда мы все были гостями штата, у твоего отца хватало друзей, упокой Господь его вечную душу.
Доделили. Русская земля опустела. Зарастает горькою полынью и горькою лебедою. Писатель настолько трагически переживает исход русского человека с родной земли, что сама русская земля, сама русская боль дает ему неистовую энергию и неистовую правду слова: читаешь и плачешь над книгой \"Вечерний благовест или реквием по Берёзовке\".
– Если нужна Стена плача, вот тебе стол, – сказал Элефанти. – Хватит ходить вокруг да около.
– Что?
– К чему ведешь, мистер? – нетерпеливо спросил Элефанти. – Что надо-то?
\"У предпоследней избы, слегка завалившейся набок, сухонькая долгожительница весело скребла ножом по печной заслонке, припевая в такт своим шумным скребкам:
– Я уже сказал. Перевезти кое-что в Кеннеди.
Я не тятькина,
– А дальше?
Я не мамкина —
– Это уже мое дело.
Я на улице росла,
– Посылка большая?
Меня курица снесла».
– Нет. Но курьер должен быть надежный.
– Вызови такси.
А где же дети, внуки и правнуки наших дедов и наших бабушек, а где наши отцы и матери? Отцы — под Курской Дугою и под Сталинградом, а матера — под крестами, забытых и стёртых с лица земли хуторов и деревень. Осиротелые вдовы, кормилицы осиротелых детей, осиротело лежат под лебедою и полынью уничтоженных балалаечных и гармошковых хуторов и деревень…
– Не доверяю такси. Доверял Сальви – а он сказал, что доверять можно тебе.
Вспоминаю, читая прозу Анатолия Жукова, почти забытые мною строки Николая Некрасова, стонущего сердцем классика:
– Откуда Сальви узнал обо мне?
– Он знал твоего отца. Я ведь уже сказал.
– Никто не знал моего отца. Его душа была потемки.
– Именно в полиции. Что сужает круг.
Ирландец усмехнулся.
Родина мать! по равнинам твоим
– Даже если и так, – Стив покачал головой, – этого не хватит для однозначной идентификации почерка.
– И то верно. Он вряд ли говорил больше трех слов в день.
Я не езжал еще с чувством таким!
– Без шансов, – согласилась я. И продолжила открывать снимки. 9П, 63 °C, 7. – И Бреслин знал это, рисковать он не собирался.
Это было правдой. Элефанти запомнил на будущее, что ирландцу об этом известно.
– Ну а на кого работаешь? – спросил он.
– Ну не планировал же он с самого начала убить Ашлин.
– На себя.
– Нет. Но и свою жену бросать не планировал. Бреслину нравится его жизнь. Ему нравятся его дети. Его дом, его машина, его отпуска в солнечных краях. Может, ему даже жена нравится, более или менее. Ему нравилась Ашлин, но не настолько, чтобы лишиться остального. Если она от него потеряла голову, он не хотел, чтобы у нее оказалось то, что можно предъявить его жене.
– Это что значит?
Вижу дитя на руках у родимой,
– У него прекрасно получилось.
– Это значит, что не нужно брать больничный, когда болею, – сказал ирландец.
Сердце волнуется думой любимой:
Не похоже, чтобы Стив пребывал от этого в восторге.
Элефанти фыркнул и поднялся.
7, 745Ч, 8. И вдруг – гладкий лист белой бумаги, аккуратный ровный почерк, явно не Бреслина, похожий на подписи и росчерки в рабочих бумагах Ашлин. Каждое колечко замкнуто, строки как по линейке. Наверняка подложила линованный листок. Я увеличила фотографию, и мы принялись читать. Временами я поглядывала на Стива и ждала его кивка, чтобы прокрутить вниз.
– Пошлю с тобой до метро одного из своих. По ночам тут бывает опасно. Торчки в Козе готовы сунуть ствол в рожу ни за грош.
В добрую пору дитя родилось,
Давным-давно, в домике, стоявшем в дремучем темном лесу, жили две девочки. Звали их Карабосса и Меладина.
– Погоди, друг, – сказал старик.
Карабосса день и ночь носилась по лесу босой. Она взбиралась на самые высокие деревья. Она купалась в лесных ручьях. Она приручала волчат, и они ели у нее с рук. Она охотилась на медведя со своим верным луком и стрелами. Меладина никогда не выходила из домика, потому что злой волшебник наложил на нее заклятие. Ни Карабосса, ни юные принцы, ни добрые колдуны, ни феи не могли разрушить его чары. Меладина думала, что никогда ей не освободиться от них. Она смотрела в окно и плакала.
– Мы с тобой знакомы две минуты, мистер, а мне что-то уже поднадоела наша дружба.
В один прекрасный день Меладина нашла книгу заклятий, спрятанную в подвале их домика. И начала учиться магии. Карабосса предупреждала ее, что злой волшебник очень опасен и что его нельзя победить, но у Меладины не было выбора. Можно было либо победить, либо так и остаться в заточении.
– Меня зовут Дрисколл Стерджесс. У меня своя лавка бейглов в Бронксе.
А изучив книгу, Меладина сумела не только избавиться от заклятия, но и обратить его против злого колдуна. И отныне он уже стал узником маленького домика, а Меладина вместе с Карабоссой бегала по лесу, карабкалась по деревьям и ныряла в лесные заводи. И жили они долго и счастливо.
– Лавка брехни у тебя. Чтобы ирландец – и с лавкой бейглов?
Милостив бог! не узнаешь ты слез!
– Все законно.
Если я ошиблась с концовкой, я хочу, чтобы ты все им рассказала. Люблю тебя очень.
– Лучше возвращайся-ка обратно в тот ящик, который зовешь домом, мистер. Мой папаша не водил дружбу с ирландцами. Если отец и беседовал с ирландцами, то они были из копов. А они как плесень. Так проводить до метро или как?
– Что, черт возьми, это такое? – опешил Стив.
– Адресовано Люси.
С детства никем не запуган, свободен,
Веселье сошло с лица старика.
– Это я понял. Но что это значит? Предположим, Ашлин влюбилась в Бреслина, – ладно. А он держал ее в тюрьме. И что дальше? Она влюбила его в себя? Или как?
Выберешь дело, к которому годен,
– В Синг-Синге Гвидо Элефанти знал много ирландцев, сэр. Ленни Белтон, Питер Шеймус, Сальви, я. Мы все были друзьями. Выслушай меня минуту?
– Неважно. Люси разъяснит нам эту сказочную дребедень. Ведь именно на это указывает последняя строка. Если что-то пойдет не так, Люси должна рассказать нам или кому-то еще историю целиком. Но совершенно ясно, что Ашлин чего-то боялась. Еще… – я вернулась к списку Софи, – еще двенадцатого ноября. Ашлин боялась, что все может закончиться так, как закончилось. Она и завещание именно тогда составила, помнишь?
– Нет у меня минуты, – сказал Слон. Поднялся и перешел к двери, думая, что старик встанет за ним. Но Дрисколл только присмотрелся к нему и сказал:
– Слишком напугана, чтобы оставить его, – медленно проговорил Стив. – И в этом состоит заклятие?
– Ты владеешь хорошей компанией. Как ее здоровье?
Хочешь - останешься век мужиком,
– Напугана до того, что спрятала эти файлы, надежно зашифровав папку.
Элефанти метнул взгляд на ирландца.
Сможешь - под небо взовьешься орлом!
Я пробежалась по датам самих снимков: девятое сентября, 17:51; пятнадцатое сентября, 18:08; восемнадцатое сентября, 18:14. Ашлин возвращается с работы домой, находит записку, фотографирует, загружает в компьютер и стирает фото с телефона. Она что-то замышляла.
– Ну-ка повтори, – сказал он.
– А что значит «обратить заклятие против него»? Она хотела упрятать его под замок? А что, если вся эта история с Рори требовалась ей только затем, чтобы спровоцировать Бреслина, чтобы он избил ее, и тогда бы она засадила его? Может, она считала, что другого пути избавиться от него нет. Но конечно, она не думала, что все может зайти так далеко.
– Как здоровье твоей грузовой компании?
В этих фантазиях много ошибок:
Элефанти вернулся на место и нахмурился.
Я обдумала версию. Вполне укладывается в то, что нам известно об Ашлин: достаточно наивная, чтобы вообразить, что этот нелепый план сработает, – ведь в голове у нее он так чудесно выстроился. Проведя большую часть жизни взаперти, Ашлин могла запаниковать, когда это случилось с ней снова. Объясняет, почему Ашлин сохраняла записки, – свидетельство о романе на случай, если Бреслин вздумает утверждать, что ничего не было.
– Как-как бишь тебя зовут?
Ум человеческий тонок и гибок,
– Но почему только фото записок? Почему не включила диктофон? Не сфотографировала его голым в своей постели, когда спал?
– Стерджесс. Дрисколл Стерджесс.
Я вполне могла бы прожить остаток жизни без этой картинки в голове. Но с нашей работой и не такое приходится видеть.
– Другие имена есть?
– Боялась, что он ее застукает, – ответила я. – Что проверит телефон до того, как она загрузит все в комьютер и сотрет файлы.
Знаю: на место сетей крепостных
– Да и обнаженка вовсе не такое уж веское доказательство. Если у Люси не припрятан туз в рукаве, будет хорошо хотя бы обвинительное заключение составить. Про обвинительный приговор молчу.
Люди придумали много иных,
– Ну… твой отец знал мое погоняло Губернатор. И пусть ты всегда будешь здоров и ветер будет в спину. Пусть дорога встречает тебя. И пусть Господь хранит тебя в Своей ладони. Это стихи, малой. С последней строчкой я сочинил песенку. Хочешь послушать? – Он поднялся, чтобы спеть, но Элефанти схватил его длинной рукой за пиджак и дернул обратно в кресло.
Стив сидел, зажав ладони между коленями, и смотрел, как дети в песочнице размазывают грязь у себя по волосам. Напряженная спина указывала, что вряд ли он сейчас на вершине блаженства.
– Ты не обязан этого делать.
Так!.. но распутать их легче народу.
Я должна была сказать. Прошлой ночью, подхваченная ураганом адреналина от озарения, я решила, что теперь-то мы вместе до самой финишной ленты. Наверняка и он так же думал. Но сегодня, пасмурным утром, в пасмурном настроении, под низким холодным небом, под накрапывающим дождем Стиву полагался шанс передумать.
Муза! с надеждой приветствуй свободу!
Он повернул ко мне лицо. Не пытался притвориться, будто эта мысль никогда не приходила ему в голову. Что все просто.
– Ты тоже, – сказал он.
Стихи написаны в 1861 году. А мы, народы России, в 2006 году лишь смутно ожидаем улучшения бытия на селе, когда село вытеснено из нашей жизни раскулачиваниями, войнами, тюрьмами, водкой, поборами, абортами и ненавистью к крестьянству России со стороны различный проходимцев от науки и власти!..
– Мне нечего терять. Тебе – есть. И это мое расследование.
При этих словах меня пронзила острая боль. Мое расследование, моя ответственность. Скоро все закончится.
***
– Ты можешь притвориться, что у тебя сдали нервы, что ты отравился. Иди домой и возвращайся, когда пыль немного осядет.
Да, книга эта вышла благодаря радушной заботе и материальной помощи в её издании земляков писателя и их руководителя Анатолия Ивановича Голубкова, замечательного специалиста сельского хозяйства и известного в стране директора СПК им. Н.К. Крупской Ульяновской области. Спасибо ему неувядающее!
– Мы оба можем еще соскочить. Скажем Бреслину, что Рори видел Маккэнна на месте преступления. Мы понимаем, что Маккэнн ни в чем не замешан, но если продолжать разрабатывать Рори, Маккэнна затаскают по судам, адвокаты вцепятся в него, так что лучше слезть с Рори и отправить дело в Висяки. А Рори скажем, что его показания никуда нас не привели. Шеф, конечно, взбесится из-за того, что мы завалили дело, но Бреслин замолвит за нас словечко. Бац – и мы в дамках. Как будто ничего и не было.
Российский союз писателей, обращаясь к нему с просьбой, писал, что прозаику Анатолию Николаевичу Жукову, который вырос и долгое время жил и работал в этом совхозе, исполняется 75 лет, и чтобы отметить этот серьезный жизненный рубеж, надо издать хотя бы однотомник его избранных сочинений.
Он смотрел на меня, и лицо его снова было неподвижным, как вчера вечером. Я не знала, хочет ли он, чтобы я согласилась: да, мол, давай спустим в унитаз все это ядовитое месиво. И он прав, нам это удастся, а со временем мы даже сумеем как-то примириться со своей совестью, ведь шанс на обвинительный приговор в этом деле не выше шанса выиграть в лотерею. А если и добьемся приговора, то разве правосудие поможет мертвой? Ашлин мы не воскресим. У нее даже родных, которым нужна справедливость, нет. И Маккэнн с Бреслином вовсе не превратятся в парочку серийных убийц, если мы их не остановим. Они останутся теми, кем и были, ну разве что Бреслин научится держать свой отросток в штанах. Ничего страшного, в общем и целом.
Вот только я никуда не сдвинулась с той точки, в которой находилась, когда думала, что Бреслин и Маккэнн – продажные. Если я промолчу, то они получат надо мной власть и превратят неведомо в кого. Они станут управлять каждым моим днем, хотят того или нет. Станут тенями за моей спиной.
Да, в другое бы, в недавнее время, которое клянут нынешние хозяева жизни, вышла бы наверно не эта книга с нищенским тиражом, а собрание сочинений. Ведь прежде его сборники повестей и рассказов издавались стотысячными тиражами, а романы \"Дом для внука\" и \"Судить Адама!\", кроме журналов, печатала \"Роман-газета\" по два с половиной миллиона экземпляров первый роман и 3,4 миллиона экз. второй. Потом они ещё и переиздавались отдельными книгами.
Я обязана довести расследование до конца. Сделать из него отбивную. Всадить ему пулю прямо между глаз, освежевать, выпотрошить и повесить шкурку у себя на стене, а потом рассказывать о нем своим внукам, когда они будут спрашивать, чем занималась их бабушка миллион лет назад, когда работала Детективом.
Не удивительно, разумеется. Обычное дело. Не порнуха же какая, не нынешняя чернуха, а серьёзные книги. Да и писатель надёжный, даровитый, опытный. Национально неколебимый и братский.
Я не могла сказать Стиву, что ухожу, пока не могла.
– Нет. Раз уж начала, надо закончить.
Первый свой рассказ Анатолий Жуков напечатал пятьдесят с лишним лет назад в газете \"Защитник Родины\" Одесского военного округ. Рассказ доверительный, сердечный — о солдатской службе и дружбе, его похвалили, дали литературную премию на конкурсе, а командир полка вызвал и решил так: хватит топать в сержантах, аттестуем на лейтенанта, и расти офицером до самого верха. Маршал Жуков, правда, уже есть, но может дотянешься до полковника, талантом не обделён.
Лицо его, внезапно обмякшее, могло означать все что угодно – от облегчения до разочарования, пока на нем не появилась слабая, но такая славная улыбка.
— У меня другой талант, товарищ полковник, — сказал Жуков. — И не военный, а настоящий русский, крестьянский.
– Пожалуй, впрягусь с тобой. У меня ни разу в жизни не было отравления. А притворство всегда влечет лишь проблемы.
— По-твоему, военный талант — не русский, да? — осердился полковник. — Ладно, дослуживай срочную, неволить не буду.
Почему-то это меня проняло. Не то чтобы я прослезилась или еще чего, но меня будто ударили под ребра. Странно, но до этой минуты я не осознавала, что увольнение означает и расставание со Стивом. Как-то незаметно я начала воспринимать этого маленького сукина сына как нечто само собой разумеющееся. Казалось, он всегда будет рядом – как младший брат. Не нужно было этого. Потому что правда в том, что Стив не всегда будет рядом со мной. Когда я уйду, какое-то время мы, конечно, станем поддерживать связь, встречаться в пабе, слишком громко смеяться шуткам друг друга, неуклюже сбиваться в разговоре, когда он упомянет нового напарника, а я постараюсь сменить тему. Но встречи в пабах будут происходить все реже, а потом у кого-то из нас случится роман и времени друг для друга у нас будет все меньше. Сообщения будут начинаться с привет, давно не виделись, и в какой-то момент мы поймем, что не виделись уже год. И это будет конец.
На четвёртом году Анатолий Жуков уволился из армии и вернулся в свой совхоз, где работал с раннего отрочества, как все ребята в военные и послевоенные годы. На лошадях, на волах, плугарём и сеяльщиком на тракторах, копнильщиком и штурвальным на комбайнах, на сенокосе, на зерновом току — куда пошлют. Широкий профиль.
Нет, сентиментальность я позволить себе не могла.
После армейской службы жизнь в совхозе показалась ещё роднее, свободней, и он стал между делом писать стихи, очерки, рассказы, посылая их в районную и областные газеты. Печатали охотно, а \"Ульяновская правда\" присудила даже премию на литературном конкурсе. Потом сектор печати обкома партии послал его в районную газету. Заодно, сказали, и среднюю школу закончишь, а то семилетки маловато не только для писателя, но и для журналиста.
– Ах ты ж мой маленький, – сказала я. – Уверена, что ты и школу никогда не прогуливал.
– Прогуливал. Чтобы навестить умирающую бабушку.
Район был приволжский, сельский, и его, потомственного крестьянина, назначили заведовать сельхозотделом редакции. Дали фотокамеру, мотоцикл, моторную лодку (для рыболовецких колхозов на Волге) и верховую лошадь на весеннее и осеннее бездорожье. День ездишь, день – пишешь, а первую половину ночи – в вечерней школе. Выходные, праздничные и отпускные дни – для чтения и литературной работы. Читал он всегда много и писал теперь регулярно. На тридцатом году Жуков выпустил в Ульяновске первую книжку рассказов, а вечерней школе получил аттестат зрелости. Через год выдержал конкурс в Литературный институт и оказался в Москве. Как в другом мире. И сразу же захотелось сберечь, спасти тот первый, начальный, крестьянский мир, родной и любимый, чтобы он оставался живым навечно.
Приводя в порядок мысли, я наблюдала за детьми, теперь рвавшими цветы на клумбе и пихавшими их себе в рот, за велосипедистом, покончившим с кормежкой и теперь демонстрировавшим отменную растяжку, что позволяло нянькам по достоинству оценить его задницу.
– Ладно. Тогда решено. Я покажу Люси сказку Ашлин. А ты иди поиграй с Бреслином. Расскажи ему, что мы говорили с Рори, он все равно об этом узнает. Я расспрашивала Рори о его бывших, почему они говорили, что он слишком быстро продвигается в отношениях. И не подглядывал ли он за ними. Но Рори все отрицал. Бедняга в полном отчаянии. Притворись, что не убежден в виновности Рори, дай ему понять, что я все еще зла на тебя из-за этого, что ты зол на меня из-за того, что я отказываюсь обсудить твои сомнения. Бреслин наверняка захочет держать тебя поближе к себе и не станет так уж переживать, если я на часок исчезну с радаров.
Сейчас уже видно, что если не все, то главные события того мира ярко запечатлены в его рассказах и повестях. Ведь жизнь военного и первое пятилетие послевоенного времени в русской деревне можно назвать героической — так самоотверженно работали здесь подростки, солдатки и вдовы, оставаясь по-прежнему добрыми, нравственно чистыми, удивительно жизнерадостными людьми. Такими они и остались в рассказах \"Надежда\", \"МУ-2\", \"Песни о любви\", \"Колоски неспелые, необмолоченные\", \"Удочка из Европы\", \"Зеленоглазая ты моя\" и др. Их нельзя читать спокойно: то слёзный комок сдавит горло, то не удержишься от улыбки, от смеха... Полный букет чувств.
Стив кивнул:
– Все логично. А если он спросит, куда ты пошла?…
– Ты не знаешь. Я объявила, что это тебя не касается.
Служба в армии мирного времени тоже показана правдиво, но она спокойней, светлее, особенно в рассказах \"Мужлан\", \"Песни ветерана\", \"Жил-был Курыль-Мурыль\"... Армия-победительница была тогда авторитетной, генералы, офицеры и старшины-сверхсрочники — почти все фронтовики, а солдаты и сержанты срочной службы под их отеческим и братским началом чувствовали себя как в дружной семье. Ничего подобного нынешней уголовной дедовщине, солдатского мордобоя, дизертирства в мирное время не было тогда и в помине.
Мы помолчали с минуту, потом он спросил:
– А когда мы нажмем на спусковой крючок?
Да и сельская обстановка-то тех лет, конечно же, выравнивалась с каждым годом, становилась хоть и не совсем ещё безбедной, но уже сытнее, карточки отменили, цены стали регулярно снижать. Мягче становилась жизнь, утешней. Может, ещё и потому, что тогда мы были не господами, а товарищами. А не шапочными \"здравствуй и прощай\", а товарищами по труду, соратниками по одинаковой народной жизни, единодумами. Даже драматические сюжеты (больничная повесть \"Под колёсами\", например, — об инвалидах и увечных) оставались духоподъёмными, сердечными и давали читателю положительный смысл для жизни. Берегли в человеке желанную радость.
– Сегодня. Выбора у нас нет. Бреслин вот-вот захочет арестовать Рори, чтобы начать готовить дело к передаче в прокуратуру. Если я не соглашусь, он задумается, отчего это, и они оба насторожатся.
Первые годы литинститутской учёбы в шумной и громадной Москве быстро стали для сельского человека труднейшими ещё и потому, что в эти годы всех особенно беспокоила хрущёвская безалаберная \"оттепель\". Наконец её оборвали отставкой \"кукурузника\" и заменили оглядчивым режимом броненосца Брежнева, которого сперва испугались, решив, что у него это не брови такие косматые, а державные усы так высоко подпрыгнули. Потом пригляделись и привыкли — Лёня оказался свойским, сговорчивым и уютным, как летний туман.
– Кого выбираем? Бреслина или Маккэнна?
Студенты Литинститута после лекций трудились в общаге кто над стихами, кто над прозой, кто над пьесами или переводами… Анатолий Жуков вынашивал свой первый роман «Дом для внука», где в центре были раздумья о судьбе русского народа, о России, о малой своей родине – умирающей колхозной Хмелёвке и крепнущем совхозе им. Крупской. И ещё думал о себе и своей семье, о крестьянском своём роде, который то ли распался, то ли был нечаянно уничтожен. Спланированная нечаянность…
– Я за Маккэнна. Если только Люси не расскажет чего-то очень важного, что можно использовать против Бреслина. Он наблюдает за нами уже несколько дней, и он куда ловчее Маккэнна. А кроме того, если мы хоть заикнемся об этом Бреслину, он обрушит на нас вселенский праведный гнев, а за последние дни я его праведности уже изрядно наелась. Нам надо придумать, как стряхнуть с себя Бреслина, чтобы заняться Маккэнном.
– Хорошо, – Стив глубоко вздохнул, – значит, Маккэнн.
В январе 1931 года, через неделю после рождения Анатолия, всю большую семью его деда, крепкого середняка, арестовали и как кулака в крещенскую стужу выслали из родной Хмелёвки в Казахстан строить шахтёрский город Караганду. Отец Анатолия остался только потому, что жил уже отдельно и строил по соседству с Хмелёвкой зерносовхоз имена Крупской. Там он окончил курсы механизаторов и стал работать трактористом и комбайнёром, а мать разнорабочей. Потом, через десяток лет, отца взяли на фронт, откуда он не вернулся, и вместо него в семье за мужика остался Анатолий. Малыш...
– Тебе лучше поторопиться, пока Бреслин не начал гадать, где тебя черти носят.
– Согласен. – Он вытащил из портфеля листы с фотографиями, протянул мне. – Удачи.
Работать он стал с 11 лет — ведь самый старший из детей, за ним ещё четверо, с детства помогал матери приглядывать за ними, приучался к труду. А мать никогда не выпрягалась. После войны дед с бабкой приезжали из Караганды повидаться со своей родиной, но лучше бы уж не приезжали. Обезлюдевшая Хмелёвка умирала, мужиков в войну повыбило, а заезженные, как колхозные клячи, бабы стали древними старухами, молодых дед с бабкой не знали. Утешило их только озимое совхозное поле. Июньская сильная рожь выколосилась и рослая, зелёная, цвела, переливаясь под лёгким тёплым ветром мелкими волнами. Дед упал на колени и, кланяясь, заплакал как ребенок, а потом виновато оправдывался: я же под землёй двадцать с лишним лет вкалывал, русское наше поле во сне только видал, а тут оно — вот, передо мной волнуется, родное, духмяное, хлебом пахнет. Небось радуется нашей встрече. Или прощается. Ах, Господи, как же не хочется опять в Казахстан!.. Окна родного дома плачут.
– И тебе.
Почему-то на прощанье мы стукнулись сжатыми кулаками. Обычно мы такие глупости не практикуем, нам же не по шестнадцать лет, но сегодня требовалось как-то подбодрить друг друга.
Кроме этой драмы с коллективизациями и ссылками, встали в первом романе Анатолия Жукова и предвоенная крестьянская натуга его родителей, тяготы и жертвы войны, вдовы и сироты, радость победы со слезами на глазах и братские могилы – аж до Берлина.
Были там и оправдательные объяснения культа личности и суровости вождя. Его авторитарный режим вырос из мобилизационного беспрекословного режима, сформированного необходимостью защиты новой, ильичевой власти, быстрой и коренной перестройки всего народного хозяйства перед войной.
Но вот страшные беды позади, фашизм разгромлен, Советский Союз — мировая держава во главе социалистического лагеря, мобилизационный кнут можно бы отбросить, Сталин умер, но стальной посох власти прежний. Вождя такого нет, но есть ленинская партия, есть подконтрольная ей армия чиновников — советских, профсоюзных, комсомольских, пионерских, октябрятских... Стоп! Неуместная ирония, юмористика — ни к чему, товарищ писатель, понял? Понять-то понял, но ведь чиновничество и казенщина, сами знаете их удаль…
Походил он с готовой рукописью немало. Стучался и в журналы, и в издательства, пока, наконец, не откликнулся \"Современник\" — новое издательство патриотического направления. Время всё-таки менялось к лучшему, хотя цензура оставалась бдительной и повычёркивала восемьдесят страниц авторского текста. Роман издали, Союз писателе дал свою премию, \"Правда\" тоже похвалила, но вскоре неожиданно отработала назад и извинилась, сославшись на читателей. Видно, цензурный комитет стоял на страже и постучал куда надо. Когда же один из критиков и знакомые писатели заступились, послав свой отзывы в \"Литгазету\", печатать их отказались, а главный редактор Чаковский сказал на летучке своим сотрудникам, что писателя Анатолия Жукова для нашей газеты нет. Даже критические отзывы о нём не давать.