Неожиданно мальчик открыл рот и закричал.

Наблюдая за тем, что происходило начиная с этого момента, Джон Мильтон совершенно уверился в том, что все это будет стоить ему потери рассудка.

Или света очей.



– Потерял он второе: ослеп несколько лет спустя. – Сесар улыбнулся. – Все это, конечно же, не более чем чистой воды фантазия, что-то вроде метафоры, призванной пояснить создание «Потерянного рая», поэмы, которую Мильтон, будучи совсем слепым, продиктует своей дочери и секретарю, работавшему с ним в те годы, Эндрю Марвеллу[29]. Это странная поэма, где он описывает Сатану с некоторым благодушием, а вот Бога – как довольно мстительное создание. Рассказ заканчивается утверждением, что единственное, что спасло Мильтона от сумасшествия, так это относительная темнота: ему удалось позабыть почти все, чему он был свидетелем в той пещере, но вот его глаза, обладавшие лучшей памятью, чем он сам, решили умереть раньше.

Сусана шумно выдохнула, словно до этого момента сдерживала дыхание.

– Редкостный идиотизм! А что, пытка, которой подвергся этот бедный парень, заключалась в том, что ему написали на груди стих Данте?

– И продекламировали его. Это то, что автор называет «филактериями» – стихи, которые пишутся на каком-нибудь предмете или на теле одновременно с их произнесением. Эффект при таких условиях сохраняется гораздо дольше и оказывается более интенсивным… Да, именно эффект, ты не ослышалась, Сусана… Но здесь я забегаю вперед, предваряя собственное объяснение. Как я уже говорил, эта история всего лишь сказка, но в ней в виде метафоры излагается тот «секрет», который Мильтон стремился раскрыть и который, собственно, и составляет главную загадку всей легенды: почему дамы вдохновляют поэтов?.. – Держа в руке открытую книгу, Сесар адресовал им многозначительный жест. – Насколько я понял, этот «секрет» заключается вот в чем: человеческий язык вовсе не безобиден. Мы убеждаемся в этом каждый день, имея дело с речами фанатиков и политиков… Слова изменяют действительность, они производят вещи, но только в том случае, если произносятся определенным образом и в определенном порядке. В стародавние времена эти комбинации могущественных слов, иногда и смысла не имевших, собирались и записывались на табличках или пергаменте, причем с целями, весьма далекими от художественных или эстетических. Но те, кто контролировал это могущество, не знали все и каждую из бесконечных комбинаций слов на всех существующих языках. Чтобы открыть их все, им нужна была посторонняя помощь. И они решили превратить свои поиски в искусство, в эстетику. Так родилась поэзия, и так появились поэты. – Он остановился и оглядел обоих. – Поэты, как вам известно, занимаются составлением цепочек слов, называемых стихами, значения которых они сами порой не слишком хорошо понимают. Дамы (эти существа, которые с течением времени взяли под контроль эту могущественную силу) умеют распознавать, кто из поэтов обладает наибольшим творческим потенциалом. Тогда они принимают облик прекрасных созданий, вдохновляют поэтов, а потом перелопачивают их творения в поисках тех строк, что могут производить эффект, воздействие и которые у них называются «стихи власти». Автор книги сравнивает поэтов с «лозами колдуна»; вы знаете, о чем речь: это те самые ветки, которые, по поверью, начинают дрожать вблизи потерянного или спрятанного предмета… Хорошая метафора. Дамы используют поэтов, чтобы извлечь из-под земли самые могущественные звуки на всех языках.

– Так, я поняла… – Сусана казалась воодушевленной. – Это обалденная идея, как тебе, а, Саломон?.. Посмотрим, разобралась ли я с этим: слова производят эффекты, вещи, так?.. Полагаю, что некоторые производят хорошие вещи, а некоторые – плохие… А стихотворения служат, чтобы передать этот секрет через века… Например, сонет Неруды или поэма Лорки содержит в себе, быть может, слова, которые могли бы… Ну, не знаю… Слова, которые, будучи прочитаны вслух, заставили бы нас летать по воздуху, об этом речь?.. – И, смеясь, она куснула большой палец.

– Заметь, Сусана, вовсе не все стихи оказываются могущественными, – вмешался Сесар. – Значительная часть поэзии, по этой теории, не более чем эстетика и служит лишь, если можно так выразиться, неким «покрывалом» для сокрытия правды. И даже в тех поэтических произведениях, которые содержат в себе стихи власти, только несколько строк несут ее в себе. К тому же, без сомнения, их не так-то просто обнаружить, а еще того менее – продекламировать: только дамы могут это делать. – Он обернулся к Рульфо и улыбнулся ему. – Хорошо, перейдем теперь к самому поразительному – тем пунктам этой истории, которые имеют отношение к твоей, ведь имеют, Саломон? Тот предмет, который вы с этой девушкой вместе вытащили из аквариума, может оказаться имаго, той самой фигуркой, с которой они способны жить «вечно», а строки Данте и Вергилия, которые ты обнаружил, являются теми самыми «филактериями», и они послужили причиной того, что дверь дома открылась, что горел свет в аквариуме, что ты нашел портрет моего деда и имаго… Любопытная история, да. Совершенно невероятная, но совсем неплохо состряпанная. На самом деле… – Взгляд Сесара мечтательно затуманился. – А разве не может она получить какого-нибудь научного объяснения? Что, собственно, знаем мы о материи? А что, если звуковые волны, которые мы порождаем при говорении, могут влиять на орбиты соседних электронов до такой степени, что возникают существенные изменения в реальном мире?.. Обратите внимание, кроме всего прочего, на то, что традиционно при любом «колдовстве» необходимо звучание, какая-нибудь абракадабра и тому подобные штуки… А что, если именно это звучание и есть та самая реальная причина производимого эффекта?.. Подумайте о клятвах, о молитвах святым, которые, в соответствии с народными верованиями, могут производить определенное воздействие… Вспомните, в конце концов, что Бог есть Слово и что мир Он создал при помощи слова… А «поэзия» идет от poiesis, что по-гречески означает «творение». Не может ли все это указывать на некие расплывчатые метафоры, крутящиеся вокруг тайной силы языка и ее тайного преобразования при помощи поэзии?.. Aга, Сусанa, судя по твоему лицу, кажется, что-то сдвинулось. Ты уже не выглядишь таким скептиком.

И внезапно, после эффектнейшей паузы, Сесар захлопнул книгу. Звук оказался таким громким, что Рульфо и Сусана моргнули.

– Впрочем, как я уже сказал, речь идет не более чем о простой фантазии не самого посредственного автора…



– О, Херберия, прекрасная и ужасная богиня, прости свою рабу Сусану, которая вынуждена покинуть это интереснейшее заседание, жалость какая! – Она потянулась, явив взорам свои худые руки. – Не могу не пойти сегодня на званый ужин – с театральными руководителями-главарями… Это именно те люди, которые вкладывают деньги в мой проект. Кроме того, там, возможно, будут и кое-какие знакомые журналисты, которых я смогу порасспросить о Лидии Гаретти… Пойду в душ. Я тебя еще застану перед уходом, дорогой ученик Рульфо?

– Может быть, – сказал Рульфо.

– И если так, то я уверена, что с этого дня впредь мы будем видеться чаще… У нас в руках великая тайна, которая ожидает своего раскрытия, верно, Сесар?

Сесар ответил как-то невразумительно, и Рульфо почувствовал его внезапную неловкость. «Он использует эту историю, как если бы это была конфетка, бог мой. Как будто он живет с девочкой и предлагает ей конфетку, дабы удержать ее подле себя».

– Мы можем поговорить, Сесар? – спросил он, когда Сусана, судя по шагам, поднялась наверх и закрыла за собой дверь спальни.

– Мы уже разговариваем.

– Что, если нам продолжить в комнате? Она еще существует?

Сесар, кажется, понял. Глаза его сверкнули.

– Да, пойдем.

Эта «комната» – так называли это помещение члены литературного кружка Сесара – располагалась через стену от столовой. Она представляла собой крохотное пространство, которое хозяин тщательно оберегал от нескромных глаз при помощи матового стекла. В ней стоял большой телевизор и находились пленки – записи праздников и общественных мероприятий. Мягкий белый ковер на полу приглашал обнажиться, и Рульфо не раз принимал это приглашение. Все это осталось уже в прошлом. В «комнате» велись более откровенные разговоры, и при этом из столовой или спальни никто не имел возможности их услышать.

Когда Сесар закрыл дверь, заключив их обоих в подобие капсулы, Рульфо сказал:

– Оставь это, Сесар.

– Что же я должен оставить?

– Эту тему. Все, точка. Займись чем-нибудь другим и не дразни больше Сусану.

– Ты с ума сошел?

– Да, – подтвердил Рульфо. – Можешь думать так. Я сошел с ума. Вообразил то, чего не было. Никогда не был в доме Лидии Гаретти. Все было выдумкой.

Улыбка Сесара растаяла прежде, чем Рульфо договорил. Теперь он пристально смотрел ему в глаза:

– Что случилось, Саломон?

И он решил рассказать. Не вдаваясь в детали, он изложил основные события, имевшие место со вчерашнего вечера: девочка в рваном платье, театр, обыск в его квартире. Когда передавал свой разговор с Бласом Маркано, думал, что его стошнит.

– Блас Маркано Андраде, театральный продюсер, посмотри в Интернете… Изнасиловал и убил свою шестнадцатилетнюю дочку, Сорайю Маркано, в одна тысяча девятьсот девяносто шестом году, а потом покончил с собой. Но я говорил вчера вечером с ним и с его дочерью… Не спрашивай меня, откуда я знаю, но я уверен, что это были они. Возможно, Маркано принадлежал к секте и был наказан за какую-то провинность, как тот приговоренный, которого видел Мильтон. Не понимаю как, но…

Сесар снял очки и медленно опустился на огромный, занимавший главенствующее место в крошечной гостиной диван с роскошной спинкой, декорированной рядами пуговиц.

– Невероятно, – прошептал он. – Я никогда не думал… Нет, боже мой!.. Даже… даже когда я закончил читать эту книгу, я продолжал думать, что все это сказки, легенды, смешанные с воспоминаниями моего деда и твоими собственными приключениями… Боже мой!.. Ты хоть понимаешь, что все это значит?..

– Я не собирался воодушевлять тебя, Сесар. Наоборот. Это опасные люди.

– Не сомневаюсь. Для меня совершенно очевидно, насколько они опасны. Но они ничего тебе не сделают, если ты вернешь им фигурку. Ведь именно этого они от тебя хотят, так?.. На твоем месте я бы ее отдал. Каким бы способом она к тебе ни попала, она не твоя. Она принадлежит им.

– Верну я ее или нет, дело ведь не в этом. Я хотел поговорить о том, что вы должны позабыть об этом гребаном деле, забыть раз и навсегда, и что я проклинаю тот день, когда мне пришла в голову мысль…

– Я еще могу оказаться тебе полезным, дорогой ученик. – Сесар остановил его жестом. – Чтобы найти Герберта Раушена, помнишь о нем?.. Он – единственный человек, который может рассказать нам немного больше о том, о чем мы уже знаем, поведать то, чего нет в книге, о даме номер тринадцать… Почему он сказал мне, что она так важна? Почему в книге о ней не упоминается?..

– Да они уже, скорее всего, нашли возможность заткнуть Раушену рот. И сделают то же самое с вами, если…

– А если все не так?.. А если он скрывается?.. А если нам удастся поговорить с ним или с кем-то еще, кто знает то же, что знает он?..

– Не хочу я знать больше! – отрезал Рульфо. – Хочу только одного: чтобы все это кончилось.

– Саломон. – Сесар протянул руку и включил торшер, стоявший возле дивана. В мягком рассеянном свете лицо его как будто разделилось надвое, как луна в первой четверти. – Поэзия стала основным смыслом моей жизни. И твоей тоже, признай это. Я хорошо тебя знаю и знаю, что ты такой же неверующий, как и я, хотя и не такой бесстыдник… Такой поверхностный гедонист. Но поэзия всегда была нашим причастием, нашим единственным божеством, нашей этикой.

– Сесар…

– Дай мне договорить, ученик мой Рульфо. Я научил тебя любить ее, скажи, что нет, если посмеешь. Скажи, что тебе не нравились мои занятия или поэтические вечера, которые мы устраивали прямо здесь, в этой самой комнате, с Сусаной, Пилар, Алваро, Давидом… Всеми теми, кто, как и ты, перестал приходить в этот дом давно, очень давно… Ты и я – мы оба сделаны из одного теста: поэзия нас разоружает, разносит на куски. Сегодня она стала удовольствием для немногих, но мы всегда знали, что в ней есть пропасть… Это то, что мой дед называл «чистый ужас». А сейчас вдруг что случилось?..

– Сесар, послушай меня…

– Дай мне сказать! – Сесар поднялся со свойственным ему проворством и повысил голос. – Что произошло?.. Что мы наконец обнаружили эту пропасть и заглянули в нее. И смотрим туда. И я знаю, что ты в нее прыгнешь. Знаю. Прыгнешь. Слишком велико искушение… И что ж, почему ты хочешь запретить мне, который старше и с меньшими, чем у тебя возможностями, чтобы я тоже прыгнул?

– А Сусана? – мягко произнес Рульфо, указывая рукой на дверь. – Возьмешь ее за руку, чтоб она прыгнула вместе с тобой? – Вдруг Рульфо почувствовал, что сейчас взорвется. – Ты что, не понимаешь, что делаешь?.. Ты опять превращаешь эту историю в еще одну увлекательную тему в стиле профессора Сауседы!.. Но это реальность, дорогой профессор!.. Не понимаю как, не понимаю почему, но это реально и опасно!.. На этот раз речь идет не о том, чтобы поиграть с ду´хами, поесть облаток, намазанных паштетом, или повызывать дьявола, используя обнаженную Сусану в качестве алтаря, самому нарядившись Антоном Шандором Ла-Веем!..[30] Это реально! – Он чувствовал, что обливается потом. И понизил голос, чтобы добавить: – И очень опасно.

– Отдай им эту фигурку, и они не сделают нам ничего плохого, – сказал Сесар после паузы, убийственно серьезный.

– Как ты можешь быть так в этом уверен?

В этот момент открылась дверь. С порога им улыбалась Сусана, закутавшаяся в махровый халат.

– И что это вы здесь делаете? Заговор затеваете?

Оба мужчины взглянули на нее и почти одновременно улыбнулись.

– Да я уже ухожу, – объявил Рульфо. – Спасибо, что накормили обедом.

Свет осеннего вечера почти померк, когда Рульфо вышел на улицу. Сесар был прав: отдаст он им фигурку. Он вернет им эту проклятую фигурку, раз они так этого хотят.

И сел в машину, всеми силами души желая, чтобы с первой попытки найти дорогу к дому Ракели.



Патрисио Флоренсио зажег газ и отвернул кран на полную. Но сильнее слабый голубой огонек не стал. Эдак турка с кофе еще не скоро нагреется. Чертыхнулся сквозь зубы: плита эта была ничем не лучше остальной мебели. Но, ясное дело, лучшего она и не заслуживала.

Ожидая кофе, он плеснул себе еще рома из бутылки, которую Ракель хранила специально для него на верхней полке почти пустого шкафчика. Там же находились консервы – всего несколько банок; Патрисио задумчиво посмотрел на них, а потом вдруг стал доставать одну за другой, отправляя прямиком в мусорное ведро. «Захочет есть, пусть сама у меня попросит».

Он осушил стакан и добавил еще. Здесь было холодно, как в погребе, да и воняло, не приведи господь. С сегодняшнего дня ей придется лучше убирать дом, он сам научит ее, как это делается. Он многому еще научит ее, эту венгерку.

Патрисио Флоренсио был кряжистым, невысокого роста мужчиной. Он сбрил волосы на голове, но сохранил кольцо черных волос вокруг рта: усики и бородка – такие же смоляные, как и густые брови. Из расстегнутой на груди белой рубашки торчала густая растительность, обильно покрывавшая грудь. И он потел. Потел всегда. Нельзя утверждать, что они с потом были хорошими друзьями, однако им пришлось научиться жить вместе, как каким-нибудь сиамским близнецам, имеющим общий внутренний орган на двоих. Даже в детстве он потел много, обильно. Ему самому казалось, что за ним остается полоса пота, подобная той слизи, что оставляет улитка, длиной во всю его жизнь – начиная с безрадостного детства, проведенного на улицах убогой гватемальской деревни, и до зрелости, встреченной в Европе. Его мать, его дорогая матушка, храни ее Господь в райском саду, говаривала, что потеть хорошо, потому что с потом люди худеют. Свою нежную и благонравную мать, испанку по крови, Патрисио любил так, как не любил за всю свою жизнь ни одну другую женщину. Но что и говорить, ведь его матушка была настоящей сеньорой, из тех, которых уже и не осталось, – воспитанная и чопорная, безгрешная, как статуя. Патрисио иногда снилось, что он приносит ей красные розы. Раньше ему не довелось оказать ей подобный знак внимания, а теперь было уже слишком поздно. Но он знал, что хоть и с небес, но мама все равно была ему благодарна. Среди целой толпы шлюх, наводнившей мир, достойная уважения женщина – это как клевер с четырьмя листочками, Сильвина. Мама – это да, это была настоящая женщина, не доводи меня, Сильвина! Мама – вот кто действительно заслужил розы.

Он вернулся в столовую и взглянул на нее. Девушка, съежившись, так и лежала на полу, в самом углу. В его планы не входило выдать ей все, чего она заслуживала, потому что это могло бы нанести урон ему самому. За порченый товар и гроша не дадут, как хорошо известно. Он ограничился тем, что двинул ей разок кулаком в челюсть, а другой – в живот. Разбитая в кровь губа скоро заживет, не оставив следа, к тому же клиенты только пуще возбудятся при виде небольшой ранки. С ней все будет в порядке, и очень скоро: она – девица крепкая.

Он чувствовал себя счастливым, ром явно пошел ему на пользу. Повернулся и снова отправился на кухню, мечтая о кофе, но турка все еще не нагрелась. Еще одно проклятие сорвалось с языка: такой огонь не разогреет и скрытого гомика. Нужно было ждать. Он терпеть не мог ждать, всегда был нетерпелив, но другая его половина (та, что от матери, без сомнения) была весьма рассудительна и советовала сохранять спокойствие.

Благодаря этой рассудительности ему удалось организовать процветающий бизнес и руководить им. Не зря он был хозяином лучшего подпольного клуба-борделя во всем Мадриде. Были у него и компаньоны, это да, но мозгом был не кто иной, как он, остальные только вкладывали деньги. Кроме того, он одним из первых решил завоевать страны Восточной Европы. Его важные клиенты, естественно, утверждали, что они не расисты, но Патрисио хорошо знал, что на самом-то деле все они уже пресытились филиппинками и латиноамериканками, а то, что им нужно, – это белокожие западные девушки. Теперь он мог им таких предложить. И не только проституток, а женщин, которые в своих странах получили университетские дипломы, женщин образованных, привыкших ухаживать за своим телом, замужних или разведенных, горящих желанием эмигрировать в поисках лучшей жизни. И даже женщин, которые таковыми еще и не были: не более чем проекты женщин, совсем юные девочки, проданные своими же семьями. А он не делал им ничего плохого – всего лишь предлагал возможность заработать в стране, которая год за годом ужесточала условия въезда иностранцам. Несколько лет такой работы – и они смогут вернуться к своим семьям с приличной суммой денег. Кому это помешает?

Другое дело, что в этом бизнесе, как и во всяком другом, были свои нюансы. И Патрисио вынужден был признать, что Ракель – случай особый.

Знает он ее уже пять лет. Она была сиротой, приехала без документов. Те, кто ее продавал, сказали только, что зовут ее Ракель и что она обязана работать, не получая ни гроша. Ему эти секреты были до лампочки: если бо`льшая часть девчонок, которые попадали в его руки, не имели прошлого, хотя и помнили о нем, то что ему было за дело, если одна из них начисто свое забыла? Как только он ее увидел, сразу взял под защиту, включая и то, что было при ней, и, хотя вначале ему казалось, что он просчитался, девица в конце концов обошлась ему задешево. Он ни разу не раскаялся в том, что принял ее. Ракель была единственной и неповторимой – и поэтому она была его. Патрисио не дарил цепочку с кулоном, на котором выгравировано его имя, каждой принятой девушке, даже Сильвине, его нынешней подруге, пронырливой и благодарной девахе, но ведь Ракель была совсем другое – единственная в своем роде, высшего сорта, покорное и прекрасное животное, конфетка, что тут скажешь. Держать ее при себе стоило недешево, но она была совершенством. Не только ее тело, фигура, место которой на подиуме, однако с нужными округлостями во всех тех местах, где почти все ей подобные оказывались плоскими, как гладильная доска, но также и ее характер. Ее товарки были либо развратными, либо мятежными, но у кого было то, что отличало Ракель? Ведь она родилась, чтобы повиноваться.

«И что с тобой творится, когда дело касается венгерки, Патрисио? Она не идет у тебя из головы».

В точку. Он был одержим этой девушкой. Просыпался по ночам, когда ему снилось, что она делает с ним что-то ужасное. Он понятия не имел о настоящей причине этих снов, ведь и его матушка, и Господь Бог, оба прекрасно знали, что он, в отличие от некоторых его клиентов, садистом не был. В юности было дело – убил своими руками мужика, который выколол глаза собаке. Ненужная боль вовсе ему не нравилась, тем более когда речь шла о животных или женщинах. Но с Ракелью все выходило по-другому.

Вообще-то, эта попытка мятежа ему даже чем-то понравилась. Не слишком, конечно. Но отчасти. Как раз чтобы он получил право поставить ей новые границы.

Он вернулся в комнату и подошел к девушке со стаканом рома в руке. Ракель отвернулась.

– Эй, что это с тобой? Бить тебя я больше не стану. Хватит. Уже простил. – И погладил ее по голове. – Сегодня после обеда придешь в клуб, так?

– Да.

– А потом на свидания. На все.

– Да.

– Кстати, как тебе пришла в голову эта идиотская мысль – уйти? Кто-то присоветовал?

– Нет.

– Не ври мне.

– Я не вру.

Он ухватил ее за подбородок и приподнял лицо. Девушка моргнула, но не сделала ни малейшей попытки оттолкнуть его руку.

– Так что, значит, это твоя идея?

– Да.

– И какая тебя муха укусила?.. Смотри на меня…

Она снова заморгала. Эти туманные черные очи сводили его с ума: они были его сокровищем.

– Почему ты решила меня покинуть? Неужто Патрисио плохо с тобой обращается, не как ты того заслуживаешь?

Девушка не ответила. На мгновение, глядя на это совершенное лицо, он задался вопросом: не обманывает ли она? Но нет, невозможно. Он слишком хорошо ее знает. Ракель так же не умела врать, как летать в небесах. Это было боязливое, покорное существо, и как раз эта черта ее характера больше всего ему и нравилась. Его на самом деле продолжал удивлять ее мятеж, хотя и жалкий. Патрисио онемел от изумления утром, когда она ему позвонила. Он просто-напросто поверить не мог, что она примет подобное решение самостоятельно. Он ей доверял полностью, абсолютно. Почти все женщины, работавшие на клуб, жили либо под замком, либо под так или иначе организованным постоянным наблюдением, но Ракель – другое дело. Ее можно было посадить в клетку с шимпанзе и дать в руки ключ, будучи уверенным, что она никогда без разрешения не выйдет, в этом он не сомневался. Нет, не просто так он поселил ее в этой отдельной квартире. И при всем при этом теперь… Что произошло? Ему показалось… Да, он почти мог поклясться, что она изменилась… Какое-то едва заметное изменение, но оно от него не ускользнуло. Может, более решительная? Более своевольная? Возможно, дружком обзавелась в своем эмигрантском квартале?

Как бы то ни было, необходимо было застраховаться – чтобы такое больше не повторилось. Она, конечно, знает, что с ней будет в случае пренебрежения правилами клуба, но при всем при этом он не может рисковать и оставить все как есть, не подкрутив гайки. «Думай, будь рассудителен, Патрисио», – говаривала ему матушка.

Вдруг он о чем-то вспомнил:

– Ах черт, мой кофе!

Но, придя на кухню, убедился, что турка едва нагрелась.

«Дерьмовая конфорка».

И снова плеснул в стакан рома. Теперь он уже знал, что надо делать. Ей, конечно, не понравится, но придется смириться. Принять меры, чтобы затоптать последние искры внезапно вспыхнувшего мятежа, было необходимо.



Девушка проследила за тем, как он направился в кухню, не сдвинувшись с места, не сказав ни слова, оставаясь на полу все в той же позе зародыша. У нее болела разбитая губа и живот, там, куда он ударил, но более всего ее терзало другое: как же могла она подумать, что он позволит ей уйти? Неужели она могла оказаться такой дурой?

Понятно, что не нужно было никому сообщать о своих намерениях. Сейчас она хотела только одного: чтобы он перестал сердиться. Она сделает для этого все, что от нее зависит. А позже, когда он оставит ее в покое, осуществит свой план. Она задумала уехать как можно дальше и тихо пожить, не высовываясь, какое-то время, пока ему не наскучит ее искать. А потом она уедет еще дальше. И Патрисио больше никогда ее не увидит.

Все оказалось не так ужасно, как она опасалась. Когда на нее обрушился первый удар кулаком, она укрылась в своей воображаемой огненной могиле. Сопротивляться не стала: подумала, что он ее убьет, и почти этого хотела. Став женщиной, лежащей в могиле, она едва ощутила боль. Теперь было нужно только одно: чтобы он думал, что все опять как раньше. Она была готова подчиниться ему. На время.

Увидела, что он возвращается к ней со стаканом в руке. Прикрыла глаза:

– Я научил тебя много чему, но кое-что тебе еще нужно освоить.

Она ничего не сказала. Мужчина подошел:

– Ты умница, Ракель. Не слушай того, что болтают эти дерьмовые клиенты… Верь только мне: ты не похожа на большинство девушек, ты – умницa. Но чтобы продолжать быть умницей, нужно потерпеть. Как будет «умница» по-венгерски?

– Не знаю.

– Это меня не удивляет. – Патрисио провел рукой по бритой голове, отирая пот. – Для начала я кое-что тебе скажу. – И выдал неожиданный вердикт.

Эта фраза обрушилась на нее, как кулак несколькими минутами раньше. Но на этот раз она поняла, что никакая воображаемая могила не сможет защитить ее от подобного удара. Она подняла голову и уставилась на него полными ужаса глазами.

– Не смотри ты на меня так, венгерка… А ты что думала? Что Патрисио Флоренсио идиот?.. Это ты брось. Вот сейчас ты вся такая с виду ручная, а завтра подхватишь чемодан да бежать, ведь так?.. Нет, не пойдет. Я два раза на одни грабли не наступаю. Все решено.

Нет, ничего не решено. Не может быть решено. Она должна что-то предпринять, причем срочно.

Она оперлась руками о пол и заговорила ласково, но достаточно громко, чтобы он услышал ее с того места, где стоял:

– Патрисио, ну пожалуйста… Клянусь тебе, я останусь. Клянусь тебе в этом.

– Ясное дело, ты останешься. Но не на прежних условиях.

– Ну пожалуйста…

– Да о чем тебе беспокоиться?.. У меня ему будет лучше, чем с тобой, сама понимаешь.

– Патрисио, ты обещал, что никогда…

– А ты мне обещала, что никогда не уйдешь.

– Патрисио…

Она видела, как он наклоняется к ней и поднимает руку. Хотя ей и пришло в голову, что он сейчас опять ударит, лицо она не отвернула. Но он ее не ударил – стал гладить по голове, как собаку, пока говорил, только и всего. Но эти слова ранили ее сильнее, чем все, что он когда-либо раньше с ней проделывал.

– Венгерка, замолчи. Ты потом сама будешь довольна моим решением. А сейчас – заткнись.

Девушка не заплакала. Отчаяние ее заполнило собой все вокруг. Заговорить вновь она не решалась, но в то же время не могла и подчиниться. Тело отказывалось двигаться, но и унять дрожь ей не удавалось. Она увидела ноги мужчины – они удалялись, потом услышала его шаги в коридоре. Где-то в квартире что-то булькало, возможно



могила



турка с кофе. Стук открываемой двери, снова шаги, слова. Она воспринимала все эти звуки, несмотря на галоп своего сердца.



могила, объятая пламенем



Тогда она встала.



Могила, объятая пламенем. Открывается.

Внезапно стало холодно. Повеяло пронизывающим холодом, сотрясающим, как землетрясение. Она возникла на пороге, силуэт был резко очерчен идущим из коридора светом, и прикоснулась к спине Патрисио, облекла плащом. Силуэт был женский, но он ощутил что-то ледяное, что коснулось его сзади.

Он инстинктивно обернулся и увидел ее – стоящей в дверях. И недовольно скривился:

– Ну, что теперь, венгерка?

– Патрисио, – нежно сказала девушка, подходя к нему. – Твой кофе готов.

Вот тогда он понял, что за предмет она держит в руке – нечто, над чем клубился пар и что испускало змеиное шипение.

И прежде, чем он смог как-то отреагировать, она выплеснула содержимое посудины ему в лицо.



Главное теперь было не терять время.

Мужчина попятился, закрывая лицо руками и визжа, как скот на бойне:

– Мои глаза!.. Мои глаза!..

Она снова подняла руку и ударила его по черепу основанием турки. Но не слишком сильно. Убить его она не хотела, только чтобы сознание потерял, ну или оглушить. Когда мужчина упал навзничь, она отшвырнула турку и поволокла его из комнаты, вцепившись в рубаху, от которой отлетела пара-другая пуговиц. В комнате слышались другие крики, но они в данный момент ее не занимали.

Она протащила Патрисио по коридору, что не потребовало от нее больших усилий. Усталости она не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала. Добравшись до столовой, она выпустила его, оставив лежать на спине. Его живот, покрытый густой порослью, горбился китовой спиной. Удар оказался для него сильным, но он уже пришел в себя. И тяжело дышал, не отрывая от лица ладоней. И потел.

– Мои глаза!.. Они обожжены!..

– Погоди-ка.

Она села на корточки, пошарила в карманах брюк мужчины и вытащила свернутый носовой платок – грязноватый, распространяющий запах одеколона.

– Шлюха, ты ж глаза мне сожгла!.. Глаза!.. Я потеряю зрение!..

– Нет. Зрение ты не потеряешь.

Она сходила в кухню, намочила платок и скомкала. Потом выдвинула ящик кухонного стола и достала вещи, которые ей понадобятся. И вернулась в столовую.

Он все еще был на полу, корчился от боли и подкатился прямо к ней под ноги. Руки его все еще закрывали лицо, ноги были поджаты.

– Боже мой, Пресвятая Дева!.. Я ослепну!.. Принеси воды!..

– Да, сейчас.

Она коснулось его щеки мокрым платком. В поисках влажного холодного облегчения мужчина вслепую повернулся к ней лицом. Она смочила его воспаленные веки, выжала платок на лицо и снова нежно тронула кожу тканью. Немного подождала, пока не утихли его причитания. И тогда бережно сдвинула с глазного яблока веко, хотя избежать его нового вопля не удалось.

– Что ты делаешь, сука!..

– Ты меня видишь?

– Да, – простонал Патрисио, быстро закрывая глаз.

– Ты не ослепнешь.

– Нет… Но они у меня горят, черт подери, они все еще горят…

– Взгляни на меня.

– Что?

– Посмотри на меня, Патрисио.

Распухшие красные веки приоткрылись с трудом.

Но внезапно Патрисио забыл о своих ожогах.



женщина



Она изменилась, и он понял это сразу. Лицо ее было все тем же, обычное ее лицо, но она изменилась, как изменяется хитро и незаметно, без каких-либо внешних воздействий, дотоле безымянный и неопределенный эмбрион, некое создание без собственных черт лица и форм, которое вдруг превращается в нечто конкретное, определенное; нечто, что родилось, выросло и сформировалось, став взрослым. И опасным.



женщина, стоит



– Кто… кто ты? – спросил в замешательстве Патрисио.

И это было последним, что он смог сказать. Девушка затолкала еще влажный платок ему в рот с такой силой, что один из передних зубов надломился, издав звук пистолетного выстрела, и в горло хлынула кровь. Комок ткани, жесткий, как камень, достигнув глотки, вызвал рвотный рефлекс. Бедняга подумал, что задохнется. И тут он осознал, что она перевернула его на живот и связывает руки за спиной веревкой. «Ракель?.. Но… Это разве РАКЕЛЬ?»

Он пытался сопротивляться – крутился, пинался,



и женщина, на ногах, восстав из могилы



мычал с кляпом во рту.

Но умолк, когда увидел у нее в руках кухонный нож.



Женщина, на ногах, восстав из могилы.

Воздев руки, чтобы поймать слова. Слова-эмигранты, летавшие огненными птицами.

Она вонзила острое лезвие в другой глаз.

В ее сознание, словно к месту летнего гнездования, стаями возвращались слова.

На мгновение она остановилась и стала смотреть на кровь. Отерла ее рубашкой, оставив десять красных борозд, десять густых и влажных дорог. И вновь взялась за нож.

Слова с острыми коготками, голодные слова, которые заполонили все небо, скрыв солнце.

Мужчина что-то бормотал, из-под кляпа доносились звуки, но она знала, что на самом деле он ничего не говорит: всего лишь мычит что-то бессвязное. Мокрое пятно на его брюках и резкий запах фекалий дали знать о том, что он опорожнил и мочевой пузырь, и кишечник.

Слова, цепляющиеся за ее воспоминания.

Отложив на секунду нож, расстегнула молнию ширинки.

И снова взяла нож в руку.



Рульфо приехал еще до темноты, пересек двор и постучал в дверь, молясь, чтобы Ракель оказалась дома.

Она была дома.

Выглядела она так, словно только что вышла из ванной: завернутая в полотенце, волосы тяжелой волной лежат на плечах. Но с ней явно что-то случилось. Глаза были широко распахнуты, в лице ни кровинки. На нижней губе запеклась кровь.

– Что случилось, Ракель?

Девушка не шевелилась, молчала.

– Я очень боюсь, – сказала она дрожащим голосом.

– Боишься? Кого?

И услышал ответ, обняв ее:

– Себя.

VI. Ракель

Она во всем ему призналась. Сказала, что не просто убила – сначала ожесточилась, а потом испугалась. Ей казалось, что она совершила нечто запретное, но не думает, что мучается угрызениями совести. Потому что знает, что лишить его жизни, просто отнять жизнь у этого человека было бы для него слишком большим подарком, причем незаслуженным. То, что он с ней проделывал, какими способами унижал ее годами… Все это взывало к отмщению. Однако, несмотря на нескончаемое самовнушение, что ей не за что чувствовать вину, ее не покидает странное ощущение, что в самый критический момент решения принимала не она.

– Не знаю, что на меня нашло. Будто я обезумела. В голове не укладывается.

А Рульфо как раз прекрасно ее понимал. Ему не понадобилось других объяснений, достаточно было ее разбитой губы. Патрисио эксплуатировал ее, дожал, как лимон, до предела физических и душевных сил, и она решилась ответить. Тот простой факт, что теперь она так напугана, свидетельствовал, на его взгляд, как раз о том, что она не убийца.

– Ты не виновата, – высказал он свое мнение. – Ты всего лишь защищалась.

Столовая пахла мылом, как и сама Ракель. Она все здесь вымыла до его прихода, хотя кое-где еще оставались влажные следы – между плитками, на плинтусах и ножках мебели. Но больше всего внимание Рульфо привлекли свечи – несколько наполовину сгоревших свечей, приклеенных к тарелке посреди стола. Характерный запах растопленного воска он почувствовал сразу же, как вошел в квартиру, но подумал, что ей, наверное, понадобилось чуть больше света, чем обычно, чтобы все отмыть. Однако за цветными занавесками на окнах все еще было светло, и этого нельзя было не заметить.

На полу между ними поблескивала цепочка с именем Патрисио, выгравированным на тонкой пластине. Она только что сорвала ее с себя.

– Где он? – спросил Рульфо.

– В спальне.

Да, он был там. Тело лежало на полу возле кровати, накрытое простыней. Картина, представшая его глазам, была ужасающей и в то же время какой-то символичной, что еще больше подчеркивали зеркала, в которых множился вызывающий дрожь образ. Но когда он подошел и приподнял край простыни, то понял, что видел еще далеко не все. Хотя это был незнакомец, Рульфо тут же убедился, что этого мужчину не узнала бы и его родная мать.

Какое-то время он замер над телом, думая о том, что же им теперь с этим делать. Конечно же, о звонке в полицию и речи идти не могло. Это только добавило бы сложностей, да и кто знает, какие обвинения могут быть выдвинуты против нее, когда выяснится, что она пытала свою жертву, прежде чем убить ее? И было еще одно сомнение: насколько он может доверять Ракели? Этого он не знал, но очень хотел ей доверять. Он даже понимал, почему она дала ему несуществующий номер телефона: ведь, в конце концов, это у нее было более чем достаточно причин не доверять ему – просто в силу обстоятельств жизни, которую она вела.

Решение к нему, как всегда, пришло внезапно, и ему оставалось только надеяться, что так, как он решил, будет лучше для них обоих. Он достал носовой платок и тщательно обтер все те места, к которым мог прикасаться. Его не слишком беспокоили следы, оставленные девушкой: если у нее нет документов, то, скорей всего, в полиции нет и ее отпечатков. Но с уверенностью утверждать то же самое о собственных отпечатках было нельзя, поэтому важно было устранить любую возможность связать его с этим трупом.

Когда он возвратился в столовую, то увидел, что она не сдвинулась с места. Продолжала сидеть, склонившись к коленям, уставив взгляд на свои умопомрачительно длинные и белые голые ноги, черные как смоль волосы рассыпаны по плечам, полотенце – единственный предмет одежды. Красота ее все так же казалась ему нокаутирующей. Ему пришлось сделать усилие, чтобы оторвать глаза от магнита ее тела.

– Как ты думаешь, соседи могли что-то услышать? – спросил он у нее.

– Не знаю.

– Так вот что я тебе скажу: ты пойдешь со мной. Спрячешься у меня дома. Ты не можешь сидеть здесь и ждать, пока кто-нибудь соскучится по Патрисио и сообразит, что последнее, чем он занимался, – это отправился к тебе в гости.

– Хорошо.

– И еще кое-что. Фигурка, которую мы достали из аквариума, у тебя?

Она несколько секунд помедлила с ответом:

– Да.

– Ее хотят получить обратно. Позже я тебе все объясню. Это что-то вроде секты. Они обыскали мою квартиру и угрожали мне. Уверяю тебя, что они способны исполнить угрозы.

– Я знаю. – Она рассказала ему, что прошлой ночью приходил мужчина в черных очках и о том, как она нашла фигурку. Не стала скрывать и то, что была вынуждена назвать его имя.

– Ты правильно сделала, – объявил Рульфо. – Мы оба в этом замешаны. Кроме того, они пока что ограничивались угрозами. Как бы то ни было, дай фигурку мне. Мы должны вернуть ее.

– Почему?

– Я тебе уже сказал: они хотят получить ее обратно.

– Мы не можем устроить ей такое.

– Кому?

Казалось, девушка немного озадачилась и подбирает нужные слова:

– Ей… Лидии Гаретти… Не знаю… Фигурка была ее.

– Этого мы знать не можем.

– Она была ее, – настаивала девушка. – А теперь они хотят ее отнять.

– Это не наше дело. Отдай мне ее. Лучше, чтобы она была у меня.

Их взгляды встретились. Глаза девушки метали молнии. На секунду ему почудилось, что она откажется. Но тут она встала и вышла из комнаты. Вернулась, держа что-то в руке, и отпустила этот предмет на раскрытую ладонь Рульфо. Глазам его предстала фигурка без лица со словом «Акелос», написанным сзади, он сунул ее в карман пиджака.

– Я не буду из-за этого рисковать нашими жизнями. Ты что-нибудь еще с собой берешь?

– Да, – сказала девушка, пристально глядя на него. – Нужно взять из той комнаты, в коридоре.

– Ну так бери, одевайся, и пошли отсюда.

Она все еще смотрела на него:

– Пойду одеваться. Возьми сам, пожалуйста.

– А что это? Чемодан?

– Нет. Сам увидишь, как только войдешь.

Рульфо вышел в коридор и приблизился к закрытой двери. Рассудил, что она должна вести в еще одну маленькую спальню. Накрыв круглую дверную ручку платком, повернул. Его встретила внезапная темнота. Хотел пройти вперед, но передумал: его остановил какой-то скрежет, словно внутри пряталось животное. Удивившись, он застыл на пороге. Когда глаза привыкли к темноте, ему удалось увидеть убогую постель на полу и другие разбросанные предметы.

Но все внимание его было приковано к тому, что находилось в дальнем углу комнаты.

Оттуда на него был направлен холодный взгляд мальчика.



Несмотря на то что такая троица неизбежно должна была привлечь внимание прохожих, им удалось пройти через квартал никем не замеченными. Впрочем, нельзя было сбрасывать со счетов, что для этой операции была выбрана ночь.

Первым вышел мужчина. Крепкий, невысокого роста, на вид слегка неряшливый, с запущенной черной бородкой и вьющимися волосами, что, впрочем, не лишало его несомненной привлекательности. Рубашка на нем не выглядела подходящим одеянием для холодной ночи конца октября. Но те двое, что вышли вслед за ним, одеты были еще более странно. На девушке с длинными черными волосами, очень юной, была кожаная курточка, мини-юбка, чулки и короткие сапожки до щиколотки, все довольно поношенное. К себе она прижимала некий сверток – несомненно, ребенок в сандаликах, укутанный в черный мужской пиджак.

Они молча прошли через двор. Прохлада недавнего заката смягчала атмосферу, перебивая вонь переполненных мусорных баков и запахи готовки, долетавшие из крошечных квартирок.



– Я родила его совсем молоденькой, почти девочкой. Кто его отец – не знаю.

Поглядывая в зеркало заднего вида, Рульфо различал силуэты Ракель и ее сына. Фары редких машин, порождение и продолжение города, отражались в распахнутых глазах мальчика.

– Он всегда жил со мной. Но я не хотела, чтобы его видели, потому что думала, что… что люди, которые ко мне приходили, могли… обидеть его. И я научила его не покидать комнату…

Рульфо с трудом удавалось следить за дорогой. Он слушал Ракель, а в воображении оживала жуткая картина: ребенок, которому едва исполнилось шесть лет, запертый в мерзкой комнатушке с несколькими пластиковыми солдатиками, расставленными по полу, и двумя квадратными мисочками – с едой и с водой. Это был ужас, от которого дыбом встают волосы, это как убедиться в том, что ад существует. И хотя газеты и телепередачи почти ежедневно поставляли подобные новости, он осознал, что это несоизмеримые вещи – видеть все это, имея в качестве защиты листы бумаги или экран телевизора, и встретиться лицом к лицу, в реальности твоего города.

– Только Патрисио знал о нем и заставлял меня подчиняться, угрожая отыграться на нем… Сегодня он решил забрать его, но я не позволила. Сын – единственное, что заставляет меня жить. Единственная причина. Я убью себя, если он не сможет быть подле меня, клянусь. И никому не позволю отнять его у меня. Клянусь тебе.

И тут до него дошло. Голос девушки не слишком отличался от того, который он слышал раньше, но ее речь стала другой. Она выражала свои мысли свободнее – как будто внезапно расширился ее словарный запас. А в тоне звучала необычная твердость. Казалось, что она стала сильнее и не была уже такой покорной, как прежде.



Квартира его по-прежнему представляла собой свалку. Извинившись, он стал подбирать вещи, а Ракель молча, но деловито принялась помогать. Потом Рульфо отправился на кухню и приготовил легкий ужин – омлет и салат. Накрывая на стол, он вдруг заметил, что мать и сын по-прежнему сидят там, где он их оставил, обнявшись, ничего не говоря. Ей было не во что переодеться, так что Рульфо пришлось выдать ей свой махровый халат. На мальчике была грязная пижама красного цвета, а в руке он сжимал привезенных с собой пластмассовых солдатиков.

– Ну, не знаю, как вы, а я-то точно проголодался, – заявил Рульфо.

Ему доставляло удовольствие ужинать вместе с ними – все трое за одним столом. Он наблюдал за ребенком. Тот ел руками, деловито и аккуратно, не поднимая глаз. У него были светлые, кое-как подстриженные волосы, хотя на вид чистые. Его большие и выразительные синие глаза и тонко очерченные розовые губы явно достались ему не от Ракели. По-своему он был очень красив, но бросалось в глаза, что он был похож на отца, кем бы тот ни был. И было еще кое-что. После того как она рассказала о вынужденно жутком образе жизни сына, Рульфо ожидал увидеть в нем пустоту, притушенный темперамент печального барашка. Однако его лицо и жесты выдавали скрытную, но несомненную личность, некое достоинство, которое просто поразило Рульфо. Трогательные детские черты не умаляли присущей ему значительности, почти величавости, которая не исчезла даже тогда, когда мальчик, подобрав с тарелки куски омлета, наклонился и быстрыми движениями языка облизал ее.

Ребенок поднял голову и встретился глазами с Рульфо. На мгновенье Рульфо отвел взгляд, но понял, что мальчик все еще на него смотрит. Мужчина улыбнулся ему, но напрасно: серьезность детских губ была непоколебима. В выражении лица мальчика не было и намека на застенчивость или боязливость, – скорее, оно несло на себе печать неизбывного одиночества и немалых страданий. У Рульфо комок встал в горле, когда он подумал о той жизни, что сформировала подобный взгляд. Тут он понял, что до сих пор не знает его имени. И спросил у Ракели.

– Ласло, – ответила она, слегка поколебавшись.



Закрыв дверь не только на замок, но и на цепочку, а также придвинув к двери комод (возможность визита незваных гостей, как прошлой ночью, исключить было нельзя), Рульфо предложил девушке лечь вместе с сыном на кровать, прибавив, что сам он прекрасно устроится на диване. Но та отказалась:

– Он не может спать ни с кем, не привык. Ему будет лучше на диване.

Так и решили. Но все же Рульфо не хотелось оставлять мальчика в столовой одного. Он достал простыни, снял с дивана подушки и соорудил из них небольшую импровизированную постель рядом со своей кроватью. Мальчик дождался, пока его ложе будет готово, а потом устроился там, не выпуская из рук солдатиков. И сразу же заснул. Когда Ракель вернулась из ванной и легла в кровать, Рульфо погасил свет.

Тишина расширилась в потемках, словно зрачок.

Ему нужно было столько ей рассказать: о странной девочке, о театре, об угрозах и сообщении о той встрече, на которой они должны быть оба (хотя он не знал пока, ни когда, ни где она состоится), но почувствовал, что сейчас совсем не подходящий для таких разговоров момент. Тем не менее очень скоро он понял, что не может спать. Рядом с ней это было невозможно. Хотя он ее не касался, однако чувствовал рядом с собой, слышал, как она дышит, ощущал жар этого великолепного тела. На секунду он спросил себя, хорошо ли то, что он собирался делать, ведь рядом ребенок, да и захочет ли она. Но поддался порыву. Протянул руку к коже, покрову тела, которое лежало в нескольких сантиметрах от него, – руку, дрожащую, словно вопрос.

И девушка, которая, казалось, ждала этого, среди этой вселенской тишины ответила на его движение и прикоснулась к нему губами.



Все для нее стало другим.

Она уже не отдавалась, как живое дерево, с воздетыми вверх руками-ветвями, стараясь сделать плоды своего тела доступными для обхвативших его пальцев и осознавая, что оно может быть использовано множеством разных способов, включая побои и удары хлыстом. Она освободилась от колец, которые навесил на ее плоть Патрисио, так же как освободилась от цепочки. Теперь единственное, что ею владело, – это желание. Ей нравилось ласкать Рульфо и позволять ему ласкать себя, нравилось целовать его и получать поцелуи. Она не ведала, было ли что-то еще в этом ощущении чистой неги, но в тот момент довольствовалась переживанием сладкого отдаляемого счастья, обещавшего общее с другим телом наслаждение.



Он изо всех сил старался быть мягким, осторожным. Понимал, что ей нужна сейчас вся его нежность. После долгих ласк и поцелуев они застыли в объятии, прислушиваясь к дыханию друг друга. И тогда Рульфо спросил себя, любит ли он эту девушку. Нет, он так не думал и не хотел этого. Опыт с Беатрис научил его тому, что любовь тоже приносит страдания. И тем не менее с Ракелью он чувствовал себя так, как никогда и ни с кем раньше. Возможно, это не любовь, но не было это чувство и слепым, самодовлеющим желанием.

Все еще обнимая ее, он опустил голову и положил ее в дюны ее грудей. И слушал, как тревожно бьется ее сердце, такое плотское, словно камни стучат по барабанной перепонке.

– Что это было? – спросила она вдруг.

– Что «это»?

– Ты разве не слышал? Ничего не слышал?

Он приподнялся. Все было тихо.