Антология мировой фантастики

Том 3

Волшебная страна

Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт Дансени

Дочь короля Эльфландии

Предисловие

Смею надеяться, что намек на странные и чужие земли, который может почудиться кое-кому в названии этой книги, не отпугнет читателя. Хотя в некоторых главах речь действительно идет о Стране Эльфов, однако в основном действие происходит в хорошо нам знакомых местах. Это самые обычные английские леса, поля, и долины, и ничем не примечательное селение, расположенные на расстоянии около двадцати пяти миль от границы волшебной страны.

Глава I

План старейшин

Однажды старейшины селения Эрл, облачившись в камзолы из багровой кожи, доходившие до колен, отправились к своему уже седому, но еще достаточно крепкому лорду. Их провели в длинный красный зал, где, откинувшись на спинку резного кресла, их ждал хозяин земель. Представитель старейшин выступил вперед и сказал:

— Семь сотен лет твои мудрые предки правили нами справедливо и хорошо, об их свершениях до сих пор помнят люди, а сладкоголосые менестрели поют в песнях. Но одно поколение сменяется другим, а все остается по-прежнему.

— А чего бы вы хотели? — спросил их лорд.

Старейшины ответили:

— Мы бы хотели, чтобы нами правил некто, не чуждый магии.

— Хорошо, пусть будет так, — решил лорд. — Пятьсот лет назад ваш народ уже требовал этого у своего лорда, а решение старейшин должно быть исполнено. Вы свое слово сказали. Значит, быть посему.

С этими словами он поднял руку и благословил старейшин, показывая, что аудиенция закончена.

Хоу-хоу, хей-хей – копы-расисты, убирайтесь скорей!

Покинув замок, старейшины вернулись в селение и сняли парадные одежды. Они вернулись к своим ежедневным заботам: делать подковы и ковать лошадей, выделывать кожи, возделывать поля, выращивать сады, словом, исполнять все, что требовала от них Земля. Но за этими привычными занятиями, древними, как сам мир, они мечтали о переменах.

А старый лорд послал гонца за своим старшим сыном с приказом немедленно явиться в замок.

С тротуаров – на дорогу!

Молодого человека быстро разыскали, и вскоре он предстал перед отцом. Наследник остановился у подножия резного кресла, с которого старый лорд так и не встал за все это время. Свет уходящего дня, льющийся из высоких стрельчатых окон, отражался в усталых глазах пожилого человека и заставлял их сверкать, словно старику удалось заглянуть в будущее далеко за тот предел, что был отпущен ему на земле.

Ты зачем броню надел – здесь кровавых нету дел!

Не вставая с кресла, не поворачивая головы, он обратился к сыну:

— Собирайся в путь, — приказал старый лорд. — Да поторопись, так как дни мои сочтены. Ты поедешь на восток, через хорошо знакомые поля, и будешь двигаться до тех пор, пока не попадешь в земли, явно отмеченные печатью волшебства. Ты должен будешь пересечь их границу, сотканную из сумерек, и добраться до дворца, о котором говорят, что его можно описать только музыкой.

А потом она поймала себя на мысли, что не может удержаться. Рот открылся сам собой, без ее участия, и закричал:

— Но это весьма далеко, — почтительно заметил молодой человек по имени Алверик.

Когда народ един – он непобедим!

— Да, — согласился старый лорд. — Это далеко.

— А обратный путь, — продолжал молодой человек, — может оказаться еще длиннее, так как расстояния в тех далеких местах совсем иные.

В какой-то другой день и в другом месте она, в компании друзей, потягивая из стакана риоху[31], посмеялась бы над такими лозунгами, но здесь и сейчас… Ингрид стояла с ними. Говорила вместе с ними. Ее голос превратился в рупор. Ее кулак пронзал вечернее небо. И не только ее кулак – сотни кулаков пробивали дыры в облаках. Если так пойдет дальше, думала она, пьянея от восторга, небо потрескается и рухнет.

— Может быть и так, — согласился отец.

Видя, что отец замолчал, Алверик спросил:

Ораторы взбирались на ящики и кричали в мегафоны. Хорошо одетый член местного совета, десятки возбужденных граждан, страстный проповедник, обращавшийся к толпе с вопросом:

— Что мне следует сделать, когда я доберусь до дворца?

И отец ответил ему:

– Чего мы хотим?

— Жениться на дочери короля эльфов.

Молодой человек сразу вспомнил старинные рунические записи, говорившие о ее красоте, о венце изо льда, о кротости и мягкости характера. Чарующие песни о дочери короля эльфов иногда можно услышать теплыми сумерками или при свете первых звезд над нехожеными холмами, где краснеют в траве крошечные ягоды земляники. Но еще никому не удавалось увидеть таинственного певца, да и песня эта порой состояла из одного ее имени, повторяющегося снова и снова: Лиразель, Лиразель…

– Справедливости! – кричала в ответ толпа.

Лиразель была истинной принцессой древнего волшебного рода. Говорят, сами боги послали свои тени присутствовать при ее рождении, феи тоже наверняка бы пришли, но испугались длинных темных теней, грозно и молчаливо скользивших через росистые лужайки, и это было единственной причиной, по которой они благословили Лиразель издали, надежно укрывшись среди стыдливых бледно-розовых анемонов.

– Когда мы хотим ее?

— Мои подданные требуют, чтобы их владыка был не чужд магии. Мне кажется, это не самое разумное решение, — прервал размышления Алверика старый лорд. — Одни лишь Избравшие Тьму, не показывающие своих лиц, знают, чем все это может кончиться, нам же не дано узнать будущее. Но мы должны следовать древнему обычаю и исполнить волю своего народа, высказанную устами старейшин. Возможно, дух здравого смысла, о котором они не ведают, еще может их спасти… Ты же ступай в то место, откуда виден пробивающийся из волшебной страны свет, сверкающий в сумерки между закатом и первыми звездами. Следуй за этим сверканием, и оно направит твои путь через поля до самой границы волшебной страны.

– Сейчас!

Старый лорд расстегнул кожаный пояс, снял перевязь и вручил сыну свой большой меч:

— Он сопровождал наш род в течение столетий. Он поможет тебе защищаться во время путешествия, хотя никто не знает, что ждет за границами известного нам мира.

– Молитесь Господу!

Молодой человек с почтением принял родовой меч, хотя очень сомневался в его достоинствах. Вряд ли обычный клинок сможет ему пригодится в волшебной стране.

Неподалеку от замка Эрл, на самом высоком холме — поближе к грому, который любил в летнюю пору раскатисто громыхать над взгорьями — стояла тесная, крытая соломой хижина одинокой колдуньи. Колдунья частенько прогуливалась по вершинам холмов, собирая упавшие на землю молнии. Из этих молний, выкованных в небесной кузнице, она ловко мастерила оружие, способное отразить неземные опасности.

Ингрид выросла. У нее появилась тысяча рук и тысяча ног, она стала большой, как городской квартал. Ее голос разносился на мили вокруг.

Весной колдунья, как всегда в одиночку, бродила в садах Эрла среди цветов, приняв облик молодой и прекрасной девушки. Обычно она выходила в такой час, когда ночные бабочки только начинают перелетать от цветка к цветку. Молодой лорд оказался одним из немногих, кто видел ее и остался невредим. Она умела отталкивать человеческие мысли от всего истинного и губила людей. В этот раз принятое ею обличье с такой силой приковало к себе взгляд молодого лорда, что он смотрел и смотрел на нее восторженными юношескими глазами. Он смотрел до тех пор, пока колдунья, то ли поддавшись жалости, то ли польщенная — кто из нас, смертных, может знать это? — не избавила его от воздействия своих гибельных чар. Тут же в саду, она явилась пред ним в своем подлинном обличий ведьмы с холмов. Но и после этого взгляд юноши не сразу убежал в сторону. За те краткие мгновения, что молодой человек без отвращения созерцал среди цветов шиповника ее высохшую фигурку, он сумел завоевать признательность старой женщины, которую нельзя ни купить, ни приобрести при помощи любых ухищрений.

Она так увлеклась ростом своего тела и силой конечностей, что даже не услышала короткий крик. Когда стоявшая слева полная женщина оглянулась и произнесла: «О, черт», Ингрид тоже оглянулась. Схватка уже началась. Она подпрыгнула, чтобы рассмотреть лучше, и в верхней точке прыжка увидела сияющие плексигласовые шлемы и белый дым слезоточивого газа. Теперь его видели все. Из толпы вырвались крики, уже разрозненные. Голоса не принадлежали больше огромному зверю, и в каждом слышалась паника.

Когда колдунья поманила его, молодой лорд без страха и сомнений последовал за ней на вершину облюбованного громами холма. Там он узнал, что в час нужды сможет получить от нее меч из металла, какого не родят недра Земли, и клинок его будет защищен рунами, которые сумеют отразить не только удар обычного меча, но и любое оружие Страны Эльфов. Только оружие, освященное тремя самыми могущественными рунами, неведомыми смертным, может справиться с мечом колдуньи.

Принимая меч, Алверик подумал об обещании колдуньи.

– Держитесь вместе! – крикнул кто-то.

В долине только-только сгущались сумерки. Покинув замок Эрл, молодой лорд Алверик быстро поднялся на ведьмин холм. Когда он приблизился к дверям дома колдуньи, то увидел, как она сжигает на костре кости. Юноша сказал ей, что час его нужды пришел, и колдунья отправила его в свой сад собирать с мягкой земли капустных грядок упавшие туда молнии.

Занимаясь этим странным делом, он с каждой минутой видел все хуже, а пальцы никак не могли привыкнуть к чудным ощущениям, что рождались от прикосновения к молниям. Но все же до наступления полной темноты Алверик успел собрать их семнадцать штук и, завернув молнии в шелковый платок, понес их к костру.

Несколько человек держались и, задрав рубашки, закрывали носы и рты, но футболки и блузки – плохая защита от слезоточивого газа. Потом грохнул выстрел – неизвестно откуда – и толпа поддалась панике. Бежать!

Молнии, небесные гостьи Земли, легли на траву возле колдуньи. Кто знает, из каких удивительных миров попали они в ее волшебный сад, сброшенные ударами грома со своих трасс, по которым ни один из нас не смог бы пройти. Сами молнии не обладали магическими свойствами, зато они были отлично приспособлены для того, чтобы сохранять в себе волшебство, которым наделены заклинания колдуньи.

Суета, неразбериха, толкотня… Ее громадное тело развалилось на мелкие части, которые кричали, спотыкались и разбегались. Копы смешались с толпой, дубинки взлетали и падали, руки хватали за рубашки и тащили к стоящим наготове фургонам. Молодые отбивались – кидали камни, отмахивались рюкзаками – но сопротивление было быстро сломлено. На глазах у Ингрид под ноги мечущимся людям упал пожилой мужчина. Блеснул плексигласовый щит. Грохнул еще один выстрел. Очумелый мальчишка с окровавленной головой… Сирены… Тело Паркер рассыпалось, раскатывалось по переулкам.

Увидев молнии, ведьма отложила в сторону бедренную кость какого-то несчастного материалиста и повернулась к этим скитальцам бурь. Сложив их в ряд возле костра, она навалила сверху пылающие бревна и груды раскаленных углей. Своим ведовским посохом, длинной эбонитовой палкой, она начала ворошить костер до тех пор, пока семнадцать дальних родственниц Земли, слетевших к нам из своей вечной обители, не оказались погребены глубоко под углями. Затем колдунья отступила на шаг назад и, вытянув перед собой руки, неожиданно метнула в костер первую руну. Пламя яростно рванулось вверх, и то, что было просто одиноким огнем в ночи, не обладающим никакой таинственностью и силой, неожиданно превратилось в нечто, чего сторонятся даже очень усталые странники.

А потом и она снова оказалась в одиночестве. Не осознавая, что с ней происходит и куда теперь податься…

По мере того как зеленое пламя, подхлестываемое новыми и новыми заклинаниями, взмывало все выше, а жар костра становился невыносимей, колдунья пятилась и каждую новую руну произносила громче предыдущей. Она велела Алверику подложить темных дубовых бревен, что были сложены в поленницу тут же, среди вереска. Как только он бросил их в костер, огонь сразу же охватил толстые бревна. Ведьма читала свои заклятья все громче и громче, неистовое зеленое пламя бушевало, а глубоко под угольями семнадцать молний раскалились так же, как и тогда, когда с безумной отвагой неслись сквозь холод и тьму вселенной к поверхности нашей планеты. Когда жар так усилился, что Алверик уже не мог приблизиться к костру, а ведьма выкрикивала руны с расстояния нескольких ярдов, магическое пламя выжгло последние угли и бушевавший на холме чудовищный костер неожиданно погас сам собой. На земле остался лишь мрачно рдеющий круг раскаленного грунта, похожий на зловещее озерцо, остающееся в том месте, где горел термит.

Глава 17

В середине этого жидкого мерцания лежал меч.

– Помнишь, когда я вернулась домой? – спросила Ингрид, и Дэвид не ответил, если не считать ответом смущенное выражение на его лице. Она повернулась к Прю. – Я была в крови, и когда он понял, откуда кровь, то чуть не лопнул от злости. Из-за Клэр. Ругал меня на чем свет стоит. Что я потащилась черт знает куда, рискуя нашим ребенком ради совершенно незнакомых людей.

Осторожно приблизившись, колдунья достала из-за пояса стилет и очистила им края оружия. Потом она опустилась на землю рядом с расплавленным озерцом и стала петь остывающему мечу. Действие песни нисколько не походили на то, какое вызывали руны. Если последние заставляли пламя метаться и прыгать под заклинания, раздувающие пламя так, что оно мгновенно испепеляло огромные дубовые бревна, то напев напоминал мирную колыбельную, похожую на ту, что мурлычет летний ветерок, летящий из краев, любимых в детстве, но теперь навсегда потерянных и лишь изредка являющихся нам во сне. Мелодия этой песни была сродни воспоминаниям, которые то исчезнут, то снова появятся на самой границе прочно забытого, то сверкнут из глубины прошлых лет златым отблеском счастливых мгновений, то снова скроются в тени полного забвения, оставив в душе лишь легчайшие следы крошечных сияющих нот, которые мы смутно ощущаем и называем сожалениями. Сидя на холме среди высокого вереска, ведьма пела о давних летних полднях в сезон круглолистых колокольчиков. Ее голос был наполнен и росистыми утрами, и теплыми вечерами, выхваченными ее искусством из былых и будущих дней.

– Все было не так, Ингрид… – попытался возразить ее муж.

Алверик почему-то подумал о том, сколько маленьких крылатых существ приманил из сумерек разожженный ведьмой огонь и не были ли это призраки былых дней, вызванных песней колдуньи из тех времен, что были прекрасней и светлее.

– Не ври сейчас, ладно? – Миссис Паркер снова повернулась к Рейчел. – Я вам потому это все говорю, что к тому времени уже сходила на вечеринку к Биллу и Джине и была готова к переменам.

С каждой минутой неземной металл становился все крепче. Раскаленная добела вязкая масса сначала приобрела красный цвет, а потом и это багровое мерцание понемногу погасло. Остывший металлу сжимался, крошечные частички его смыкались теснее, а невидимые глазу трещины закрывались, и, закрываясь, они захватывали окружающий воздух, а вместе с ним руны колдуньи, которые накрепко и навсегда замыкали их внутри клиника. Так и положено — меч был волшебным, и вся магия, разлитая в английских лесах между временем цветения и листопадом, попала в него.

Прю взглянула на Кевина, но тот снова переместился к окну и стоял с закрытыми глазами, слушая историю, которую, видимо, знал наизусть.

К тому времени, когда клинок потемнел, он был уже насквозь пропитан волшебством.

– Вам не нужны оправдания, – заметила Рейчел.

Никто не может поведать об этом клинке всего, так как те, кому известны пути и дороги Вселенной, которыми огнедышащий металл молний летел, пока не был захвачен Землей, не располагают временем, достаточным, чтобы тратить его на такую чепуху, как магия. Поэтому они не смогут объяснить, как был создан этот меч. Так же и те, кто знает, откуда берется поэзия, и понимает, почему человеку так нужна песня, и знаком со всеми пятьюдесятью ответвлениями магии, не сумеют рассказать вам, как был создан этот меч, так как у них слишком мало свободного времени, чтобы тратить его на такую малость, как занятия наукой. Вот и выходит, что ни тем, ни другим неведомо, каким образом и из чего родился этот меч.

– Не нужны, – бросила Ингрид и тряхнула головой. – И это вовсе не оправдания. Это объяснения. Даже не думайте, что собираюсь извиняться за свои решения. Да, я застряла в этом доме и беспокоюсь за безопасность дочки, но это результат не плохих решений, а лживости и лицемерия, пропитавших нашу эгоистичную страну.

Между тем колдунья подняла остывший меч. Рукоять вышла довольно толстой и закругленной с одной стороны, для этого в земле была специально выкопана неглубокая канавка. Женщина принялась острить клинок, водя по его лезвию диковинным зеленым камнем, и не переставала напевать над ним какую-то волшебную песню.

Рейчел откинулась на спинку кресла, ощутив вдруг приступ отвращения, которое попыталась скрыть. Лицемерие – всего лишь другое слово для обозначения реальности, но только не для таких, как Ингрид, живущей в мире абсолютов, которые, как показывает история, приводят к крови на улицах.

Алверик безмолвно наблюдал за ней и удивлялся, забыв о беге времени. Все им увиденное могло занять и несколько мгновений, и несколько часов, за которые звезды могли уйти довольно далеко по своим небесным тропам. Неожиданно ведьма закончила работу и встала, держа меч обеими руками. Решительным жестом она протянула молодому лорду оружие. Когда он принял его, она вдруг отвернулась, и в глазах ее промелькнуло странное выражение, словно ей хотелось оставить при себе или меч, или самого Алверика.

– Во время той демонстрации пострадали семнадцать человек, – продолжила Паркер. – Один из них, пожилой мужчина, умер двумя днями позже. Почему такое случилось? Потому что полицию наняли избавиться от того, чего больше всего страшится правящий класс: обозленных людей, готовых крушить банки и бизнесы перед лицом несправедливости.

Когда юноша закончил рассматривать клинок и рассыпался в благодарностях, оказалось, что колдунья уже исчезла.

– Хватит, Ингрид, – раздраженно сказал Кевин.

Он стучал в дверь ее темной хижины, и, обращаясь к темным вересковым полям, кричал: «Колдунья! Колдунья!» Он кричал так, что его услышали дети на отдаленных фермах — услышали и испугались.

Она посмотрела на него.

Ничего не добившись, Алверик вернулся домой.

– Что?

– Здесь не мыльная опера. И поможет только одно – если ты расскажешь ей, что случилось.

Глава II

Алверик видит эльфийские горы

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, и Рейчел чувствовала, что между этими двумя остается еще масса недосказанного. Ну конечно, ведь в Уотертауне Мур спас ее от ареста и, вполне возможно, от гибели, а она отплатила тем, что сдала парня, догадываясь, что Бен Миттаг убьет его до прибытия спецназа. Однако же вот он, Кевин, защищает ее от всех, даже от Рейчел. Прю не видела между ними ни намека на привязанность или симпатию. Так зачем же он идет на риск ради неблагодарной революционерки? Рейчел наконец поняла, что имела в виду Фордем, когда отзывалась о Кевине.

– Что ж, справедливо. – Ингрид повернулась наконец к Рейчел. – Послушайте, я увлеклась. Знаю, что не скажу ничего оригинального. Хочу только, чтобы вы меня поняли. А еще вам стоит знать, что, когда я встретила Мартина здесь, на вечеринке, то сразу же узнала его. То есть мне был знаком этот тип, потому что мой отец был коммунистом. Это и хорошо, и плохо.

Луч восходящего солнца осветил длинную, скромно обставленную спальню Алверика на вершине башни и разбудил его. Проснувшись, молодой лорд сразу же вспомнил о волшебном мече, и эта мысль сделала его пробуждение радостным. Нет ничего удивительного в том, что воспоминание о подарке привело молодого лорда в прекрасное расположение духа, но и в самом мече была заключена своя особенная радость, которая, похоже, без труда откликнулась на мысли Алверика. Тем более что утренние мысли принадлежали стране снов и мечтаний, откуда родом был и сам клинок. Во всяком случае, замечено, что каждый, кто приближался к этому магическому мечу, пока тот был новым, совершенно отчетливо и ясно ощущал излучаемую им радость.

Паркер опустила глаза. Малышка Клэр задремала, и на ее губках набухли крошечные пузырьки. Кое-что об отце Ингрид Рейчел узнала от Дэвида: как тесть гонялся за ним с лопатой, как упился до смерти возле водохранилища Кирсли. И, как сказал Кевин, каждый, кто назовет хотя бы одну причину, оправдывающую их деяния, – лжец.

Прощаться Алверику было не с кем, и он решил, что лучше немедленно выйти в путь, не задерживаться в замке и не объяснять отцу, почему он берет в дорогу меч, который считает лучшим, а не тот, что верой и правдой служил старому лорду. Поэтому он вместо завтрака положил в сумку немного еды и повесил через плечо новенькую кожаную флягу. Он не наполнил ее, зная, что в пути непременно набредет на ручей или источник. Отцовский меч Алверик прицепил к поясу, как обычно носят мечи, а второй пристроил за спиной и укрепил сыромятным шнуром так, чтобы его шершавая рукоятка выступала над плечом. С тем он и зашагал прочь от замка и от долины Эрл. Денег Алверик почти не взял, если не считать пригоршни медных монет, имевших хождение в полях. Юноша понятия не имел, какие деньги или средства обмена используются по ту сторону сумеречной границы, и не стал обременять себя лишними вещами.

– С радикалами я сошлась в Мичиганском университете, – продолжала Ингрид. – «Твиттера» тогда еще не было, но мы исписали короткими манифестами все здания. Я быстро освоила язык левых и скоро стала экспертом по «Фракции Красной Армии» и «Синоптикам», «Черным пантерам» и «Прямому действию»[32]. В общем, с Мартином я познакомилась уже на знакомой мне площадке. И после того как полиция атаковала наших демонстрантов в Ньюарке, меня снова повлекло туда.

В те времена долина Эрл находилась очень близко к границе, где кончаются поля, которые мы знаем. Перевалив через холм, Алверик зашагал через луга и ореховые рощи, а голубое небо весело сияло над ним, пока он шел по открытой местности. Когда же он углублялся под сень дерев, небесная голубизна разливалась у ног молодого лорда: был сезон цветения колокольчиков. По пути он поел и наполнил свою кожаную фляжку. Весь день Алверик шел на восток, и ближе к вечеру на горизонте уже показались вершины волшебных гор, цветом напоминающие бледные лепестки незабудок.

– Разговор завели вы? – спросила Прю.

Солнце за спиной Алверика клонилось к закату, а он глядел на бледно-голубые вершины и гадал, какими красками удивят вечер эти далекие пики. Зарево медленно заливало пурпуром и золотом поля. Но на пики не лег ни единый отблеск закатного великолепия, ни одна морщинка не поблекла на их кручах, и ни одна тень не сгустилась. Алверик понял: что бы ни происходило здесь, в зачарованной земле ничего не меняется.

Ее собеседница покачала головой.

– Я слонялась там, искала кого-нибудь, с кем можно поговорить о Джероме Брауне. Но никто не хотел. Все как будто стеснялись этой темы. А потом какой-то парень садится рядом на диван и говорит: «Так что вы думаете о событиях в Ньюарке?» Он завладел мною одной этой фразой.

Оторвав взгляд от безмятежной красы бледных гор, молодой лорд пристальней посмотрел на знакомые поля и увидел остроконечные крыши домов, что тянулись к последним лучам солнца над разросшимися по весне живыми изгородями. И пока он шагал вдоль их зеленых стен, вечер становился все прекраснее, украшая себя переливами птичьих песен, ароматами цветов и густым запахом трав, прихорашиваясь перед появлением на небе Вечерней звезды.

Глава 18

Но прежде чем звезда вышла на небо, молодой странник уже отыскал домик, который был ему нужен. Он узнал его по раскачивавшейся на ветру коричневой вывеске в форме бычьей кожи. Хозяин вышел на порог и поклонился. Он склонился еще ниже, стоило молодому лорду назвать себя. Алверик попросил кожевника изготовить ножны для своего меча, ни словом не обмолвившись о том, что это за оружие, и старик пригласил его пройти в дом, где возле большого очага хлопотала его жена. Потом он присел у своего рабочего стола с толстой столешницей, сиявшей, точно отполированная, в тех местах, где не была поцарапана острыми инструментами, резавшими и протыкавшими кожаные заготовки на протяжении всей жизни старого мастера и поколений его предков-кожевников. Уложив волшебный меч к себе на колени, он провел пальцами по мощной рукояти и гарде, дивясь необычной шероховатости необработанного металла и ширине могучего клинка, а потом поднял глаза к потолку, обдумывая предстоящую работу. Через несколько мгновений он уже знал, что и как делать. Жена принесла ему из кладовой лучшую кожу, и старик приступил к работе. При этом он, конечно, задавал вопросы об этом широком и блестящем мече, но Алверику удавалось каким-то образом уходить от прямого ответа, поскольку ему не хотелось смущать разум мастера упоминанием о силах, заключенных в волшебном клинке колдуньи. Но чуть позже он все же поверг пожилую пару в смущение, испросив у них разрешения остаться на ночлег. Супруги, конечно же, позволили ему заночевать у них в хижине, но при этом так много извинялись и так часто кланялись, словно это они просили Алверика об одолжении. Они накормили путешественника обильным ужином из котла, в котором, казалось, кипело и булькало все, что только удавалось добыть старику с помощью силков, и никакие отговорки, что в силах был изобрести молодой лорд, не смогли помешать супругам уступить ему свою широкую кровать, а для себя приготовить кипу кож у очага.

На фотографии в «Роллинг Стоун» он выглядел по-другому и, разговаривая с Ингрид, поразил ее своим невежеством.

Поужинав, старик вернулся к работе. Он вырезал из кожи две широкие заостренные на конце заготовки и принялся сшивать их. Алверик решил расспросить его о дороге, но старый кожевник толковал только о севере, юге, западе и даже о северо-востоке, однако ни словом не обмолвился о востоке или юго-востоке. Ни он, ни его жена, несмотря на то, что жили у самого края полей, которые мы знаем, ничего не сказали о том, что же лежит за ними, словно считая, что там, куда завтра утром должен был отправиться Алверик, кончается мир.

– Я только знаю, что что-то не так, – сказал он.

Уже лежа в постели, которую уступили ему старики, и раздумывая обо всем, что услышал от кожевника, молодой лорд то удивлялся его невежеству, то гадал, не нарочно ли эти двое весь вечер так искусно избегали любого упоминания о том, что лежит к востоку и юго-востоку от их жилища. Потом ему в голову пришла мысль: возможно ли, чтобы в молодости кожевник отваживался пересекать призрачную границу сумерек? Наконец Алверик уснул, и удивительные сновидения подбросили ему несколько намеков относительно путешествий кожевника, однако даже они не предложили ему лучших провожатых, чем те, что уже у него были — бледно-голубые пики Эльфийских гор.

На фоне бойких, образованных ученых мужей, чьи голоса заполняли эфир, знаменитый Мартин Бишоп, радикал-провокатор, выглядел крайне неубедительно.

Старый кожевник разбудил Алверика поздним утром. Когда молодой лорд вышел в переднюю комнату, в очаге жарко пылал огонь, а на столе ждал завтрак. Ножны были готовы и прекрасно подошли к мечу.

– Я думала, у вас и ваших людей всегда наготове ответ на подобные вещи. Разве вы не написали в одной статье, что поддерживаете восстание как форму отпора? – удивилась Паркер.

Старики молча ждали, пока молодой лорд закончит завтрак, и когда Алверик захотел расплатиться, приняли деньги только за работу, но не взяли ни гроша за свое гостеприимство. В безмолвии следили они за тем, как он встает из-за стола, готовясь уйти, и, также не произнося ни слова, проводили его до порога. Когда молодой лорд вышел из хижины и пошел намеченным путем, старики продолжали смотреть ему вслед, словно надеясь, что он свернет на север или, на худой конец, на запад. Однако стоило Алверику свернуть к Эльфийским горам, старики сразу потеряли его из виду, так как никогда не поворачивали лиц в ту сторону. И хотя кожевник и его жена не могли его видеть, молодой лорд все же помахал им рукой на прощание. В его душе жила любовь к домикам и полям этих простых людей.

Бишоп уклончиво покачал головой.

Он шел сквозь свежее утро, и со всех сторон его окружали знакомые с детства картины. Алверик видел распустившийся алый ятрышник, напоминавший голубым колокольчикам, что их пора уже близится к концу; любовался молодыми, все еще желтовато-коричневыми листочками дуба; прислушивался к чистому голосу кукушки, доносившемуся из пенной глубины недавно распустившейся листвы буков, что горела на солнце, словно медь, а березы напоминали ему робких лесных существ, завернувшихся в тончайшие покрывала из нежно-зеленого газа. Алверик снова и снова повторял про себя слова прощания со всем, что было ему так хорошо знакомо, он чувствовал, что даже кукушка в листве пела теперь не для него.

– Я поддерживаю искреннее выражение чувств. Я за то, чтобы все голоса были услышаны.

Он преодолел последнюю живую изгородь и оказался на краю невспаханного поля. И тут, совсем близко, увидел перед собой границу сумерек, о которой говорил ему отец. Сине-голубая, плотная как вода, она протянулась прямо через поля, и все, что проступало сквозь нее, представало перед глазами Алверика в виде размытых сияющих образов.

– И чтобы люди били витрины магазинов?

Алверик оглянулся, чтобы бросить еще один последний взгляд на поля, но ничего не изменилось: кукушка продолжала беспечно голосить в ветвях, а крошечные пичужки пели о своих собственных делах. Видя, что никому до него нет дела и некому ответить ему, ни хотя бы обратить внимание на слова прощания, Алверик дерзко шагнул сквозь сумеречную преграду.

– Случаи бывают разные.

– И в чем разница?

Какой-то пастух скликал лошадей совсем неподалеку, а за соседней живой изгородью слышались голоса, однако стоило молодому лорду оказаться в толще волшебной стены, как все эти звуки тотчас стихли, превратившись в неразборчивое бормотание. Еще несколько шагов, и Алверик оказался по другую сторону границы. Туда с полей не доносилось даже тишайшего шороха. Да и поля, которыми он шел весь день, неожиданно кончились: там, где он стоял, теперь не было молодого вереска, покрытого нежной зеленью. Когда он невольно бросил взгляд назад, на границу волшебной страны, ему показалось, что стена сумерек стала ниже, на глазах превращаясь в дым и туман. Тогда молодой лорд огляделся по сторонам, но на глаза не попалось ничего знакомого. Вместо красот пробуждающейся майской природы его обступили чудеса и сокровища Страны Эльфов.

– В чистоте чувства.

Молодой лорд стоял на равнине, где росли диковинные цветы и странной формы деревья. Жемчужно-голубые величавые вершины гордо возносились к небу, мерцая и переливаясь в золотом свете, а у их по-прежнему далеких подножий Алверик увидел серебрящиеся в прозрачном воздухе шпили и башни дворца, о котором может рассказать только песня. Алверик отправился вперед.

Женщина рассмеялась.

Мне будет нелегко рассказать о стране, где оказался Алверик, так, чтобы те, кто мудро удерживает свое воображение в пределах полей, которые мы хорошо знаем, смогли представить себе просторную равнину с разбросанными по ней редкими деревьями, темнеющий вдали лес и встающие из его чащи дивные серебряные шпили эльфийского дворца, за которым — и над которыми — высится безмятежная горная гряда, чьи поднебесные вершины не окрашиваются ни в один из известных нам цветов. И все же наше воображение уносится вдаль, так что если по моей вине читатель не сумеет представить себе горные вершины Страны Эльфов, то лучше бы моя фантазия никогда не пересекала границ полей, которые мы знаем.

– Вы хотя бы сами понимаете, что говорите?

Мартин улыбнулся.

Краски в Стране Эльфов гораздо насыщенней и богаче, чем у нас, а воздух там словно светится и мерцает своим собственным внутренним светом, так что любой предмет видится человеческому глазу таким, какими предстают нам в июне деревья и цветы, отражающиеся в воде рек и озер. Даже голубоватый оттенок, который лежит в Стране Эльфов буквально на всем и о котором я уже отчаялся рассказать, тоже можно представить себе. У нас есть его подобие: например, густая синева летней ночи сразу же после того, как погас последний отсвет зари, бледно-голубой свет Венеры, озаряющей вечер своим сиянием, глубина озерной воды в сумерках — все это цвета одной колдовской палитры. И пока наши подсолнухи следовали за солнцем, какой-нибудь дальний предок рододендронов взял себе частицу этой красоты, которая пребывает с ними и по сей день.

– Хотите, чтобы я принес вам выпить?

Алверик зашагал вперед сквозь мерцающий воздух волшебной страны, смутные образы которой, всплывая в нашей памяти, называются у людей вдохновением. Он сразу же почувствовал себя одиноко, потому что четкая граница, проходящая через поля, отделяет мир человека от всей остальной жизни, а, оказавшись хотя бы в одном дне пути от своих сородичей, мы ощущаем одиночество.

Ингрид замялась – ей почему-то не хотелось признаваться, что она беременна.

Вороны, важно расхаживающие по торфяникам, искоса поглядывали на него, и в их повадках сквозило любопытное стремление поскорей разглядеть, кто это пожаловал сюда из страны, откуда мало кто появляется, кто отважился на путешествие, из какого можно не вернуться. Король эльфов охранял свою дочь надежно. Единственное, чего не знал Алверик, это как именно охраняют эльфийскую принцессу. В обращенных на него любопытных вороньих глазках Алверик подмечал то искру веселого интереса, то взгляд, который мог означать предупреждение.

– Принесите воды, хорошо? – попросила она.

Возможно, здесь было даже меньше таинственного, чем по нашу сторону сумеречной границы, так как ничто не мелькало — или казалось, что не мелькало — между могучими стволами тенистых дубов, как это бывает в нашем мире при определенном освещении и в определенное время года. Ничто не скиталось в лесной чаще, поскольку все, что могло бы сыскаться в этой стране, было открыто взгляду путника, а твари, коим пристало обитать в дремучей чащобе, совсем не бежали света.

Бишоп вернулся с пивом и водой, и к тому времени Паркер уже припомнила кое-что еще из статьи в «Роллинг Стоун». Они заговорили о Ньюарке, и ей пришлось быстро забыть о первых впечатлениях. Дело было не в невежестве. Просто он легко признавал свои ошибки, а такая черта встречалась у людей нечасто. То есть его вера строилась на фундаменте самокритики, недоступном большинству тех, кого она знала.

И столь сильно было колдовское очарование, разливавшееся над этой землей, что не только звери и люди могли предугадать намерения друг друга, но казалось, что человек способен понять человека. Так разбросанные по торфянику одинокие сосны со стволами, тлеющими медно-красным отсветом какого-то давнего заката, вызванного из далекого прошлого при помощи волшебства, стояли, словно уперев в бока свои зеленые руки, и слегка склонялись над тропой, чтобы получше рассмотреть путника. Казалось, что прежде чем какое-то заклинание настигло их здесь, они не были деревьями, и еще немного, и они заговорят человеческими голосами.

В тот раз она поделилась намного бо́льшим, чем намеревалась, и только лишь потому, что об этом попросил Мартин. Начала со своего работодателя, «Старлинг Траст». Основанный в 1972 году подавшимся в хиппи отпрыском отельного магната, фонд ставил целью донесение свободомыслия в самые темные уголки мира и продвижение нового века мудрости. Но за десятилетия существования, призналась Ингрид, от идеализма они соскользнули к прагматизму, а когда в начале нулевых она попала в управляющий совет, фонд уже пал жертвой убеждения, что свободомыслие может процветать только при стабильном правительстве. Получалось, что они в равной степени помогают режиму оставаться у власти и служат первоначальной миссии.

Но Алверик, не нуждаясь в предостережениях ни от деревьев, ни от тварей, продолжал бодро шагать к далекому волшебному лесу.

– Время губит все, – сказал Бишоп, но прозвучало это не цинично, а сочувственно. – Даже самое прекрасное подобно истинной панк-группе – взрыв самоуничтожающейся энергии.

Глава III

Пара хипстеров, устроившись поблизости, завели дискуссию о демократии в Америке. К ним присоединилась Джина, а потом и Дэвид, и Ингрид, наблюдая со стороны, видела, как Мартин, наткнувшись на сопротивление, отступает в область доказуемого.

Магический клинок встречается с мечами страны Эльфов

За то время, которое потребовалось Алверику, чтобы достичь заколдованного леса, свет, заливавший Страну Эльфов, не погас, но и не стал ярче. Здешний день не имел ничего общего с сиянием солнца, освещающим мир людей, если, конечно, не считать неуловимого отблеска чудес, порой случающихся в наших краях. Однако чудеса оказываются за пределами зачарованных земель лишь благодаря непродолжительным перерывам в действии магических сил, и потому свет их исчезает так же быстро и неожиданно, как и появляется.

– В отличие от ваших друзей, я не претендую на всезнание. Я недостаточно умен, – признался он. – Настоящих умников очень мало, и ваших друзей – вы уж не обижайтесь – среди них меньшинство.

Этот колдовской день не освещали ни солнце, ни луна. Вдоль лесной опушки выстроились в ряд сосны, похожие на часовых. По их стволам почти до самых нижних, опушенных темной хвоей ветвей поднимался плющ. И все так же горели над лесом серебряные шпили, горели так, словно это они излучали голубоватое сияние, в котором купалась страна Эльфов. Алверик, успевший зайти довольно далеко в глубь зачарованного края, стоял теперь невдалеке от стен столичного дворца и думал, что Страна Эльфов, должно быть, умеет хорошо хранить свои тайны. Прежде чем вступить в лес, он вытащил из ножен отцовский меч, а второй клинок, переброшенный через спину, так и остался висеть в новеньких ножнах за его левым плечом.

Слушая его, Ингрид думала о реакции Дэвида на убийство Джерома Брауна. «Эй, парень ведь на самом деле потянулся за револьвером, так?» Сейчас ее муж делал вид, что не жалеет времени на размышления о социальной справедливости. Смотреть на это было мучительно больно.

В то самое мгновение, когда он проходил мимо одной из сосен-часовых, плющ, цеплявшийся за ее кору, неожиданно разжал свои тугие усики и, сползя вниз по стволу, метнулся прямо к горлу Алверика.

Уже после ухода Дэвида Бишоп признался, что до того, как посвятить себя служению политической справедливости, он не жил, а существовал.

Тут длинный и тонкий меч старого лорда пришелся весьма кстати: не держи Алверик его наготове, он ни за что бы не успел вытащить клинок из ножен — столь быстр и стремителен был бросок плюща. Один за другим отсекал он тонкие усики, цеплявшиеся за его руки и ноги с тем же упорством, с каким они цепляются за стены старых башен. Все новые и новые плети хватали его, пока Алверик не перерубил центральный стебель плюща, протянувшийся к нему от дерева. Сражаясь, он услышал позади странный звук: это другой плющ соскользнул по стволу ближайшей сосны и бросился на него, встопорщив все свои листья.

– Каждый день я отправлялся на работу и потом возвращался домой. Напивался, чтобы уснуть. Все мои друзья лишь назывались друзьями. Проблема заключалась в том, что все вертелось вокруг меня. Я, Я, Я. Говорят, я обращаю людей в свою веру. Неправда. Я сам неофит. В свою веру меня обратили они – несчастные, бедные, угнетенные. – Он мягко улыбнулся. – Понимаете, о чем я?

– Да. – Паркер рассказала ему о том, чем была одержима в колледже, – о «Фракции Красной Армии», она же «Банда Баадера-Майнхоф». В подтверждение своей осведомленности она сыпала именами главных участников движения, перечисляла совершенные акции – поджог, ограбление, киднеппинг и убийство, а потом даже выдала длинную цитату из их манифеста «Концепция городской герильи»[33].

Растрепанное зеленое существо схватило Алверика за плечо с такой силой, словно собиралось навечно пригвоздить к земле. Молодому лорду показалось, что растение в ярости. Он отрубил несколько его гибких щупалец одним взмахом меча и стал сражаться с остальными. Первый плющ был все еще жив, просто он стал слишком короток, чтобы дотянуться до Алверика, и только в ярости хлестал по земле своими ветвями. Алверик преодолел растерянность от внезапной атаки и, освободившись от ловких ползучих усиков, пытавшихся оплести его ноги, принялся отступать. Он отступал, пока не оказался вне пределов досягаемости плюща, и остановился на таком расстоянии, чтобы иметь возможность сражаться при помощи своего длинного меча. Плющ тоже отступил, надеясь подманить Алверика ближе, а потом прыгнуть, когда он подойдет. Однако как ни крепка была хватка страшной зеленой плети, в руке молодого лорда был добрый острый меч, и очень скоро Алверик, хотя и был весь в ссадинах и синяках, принялся так ретиво рубить ветви и усики плюща, что загнал его обратно на сосну.

– Вот это да! – изумился ее собеседник. – Никогда бы не подумал.

Покончив с этим, он снова отступил назад и взглянул на зачарованный лес. Теперь он выбирал самый безопасный путь с точки зрения новообретенного опыта. И ему сразу же открылось, что плющи на двух ближайших к нему стволах не смогут до него дотянуться, если он пройдет точно между ними. Держа магический меч наготове, Алверик вступил в лес.

– Конечно, не подумали бы. Зачем вам это?

Не успел он сделать и несколько шагов, как за его спиной раздался звук, напоминающий негромкий шум ветра в верхушках деревьев. Но никакого ветра не было и в помине. Когда Алверик огляделся по сторонам, то увидел, что все сосны идут за ним. Они двигались медленно, держась подальше от взмахов его меча, но окружали его и слева, и справа. Алверик увидел, что деревья обступили его полукольцом, которое становится все уже и смыкается все тесней по мере того, как к нему присоединяются новые и новые стволы, и что очень скоро стена деревьев задавит его насмерть. Молодой лорд смекнул, что повернуть назад значит самому отправиться навстречу гибели. Он решил пробиваться вперед, полагаясь главным образом на проворство собственных ног. Будучи человеком наблюдательным, он сразу подметил, что магия, заставлявшая лес двигаться, была несколько медлительной, словно тот, кто управлял лесом, очень стар или же устал от волшебства, а может быть, его просто отвлекали иные неотложные дела.

Бишоп покачал головой, как будто собирался поспорить, но вместо этого ответил своей цитатой из «Концепции городской герильи», фактически позаимствованной Баадером и Майнхоф у Элдриджа Кливера, министра информации партии «Черные пантеры».

Алверик заторопился вперед, ударяя магическим мечом каждое дерево на своем пути и не слишком задумываясь о том, волшебное оно или нет. Руны, заключенные в металле, явившемся с обратной стороны солнца, оказались сильнее волшебства, разлитого в лесу. Вековые дубы со зловещими кряжистыми стволами тут же никли ветвями и утрачивали свою магическую прыть, как только Алверик прикасался к ним своим сверкающим клинком. Он шел гораздо быстрее, чем неповоротливые сосны, так что очень скоро через этот сверхъестественный лес за ним протянулась полоса из расколдованных деревьев, которые стояли неподвижно, лишившись романтического очарования тайны.

– «Ты либо часть проблемы, либо часть решения. Середины нет. Это дерьмо исследовалось и анализировалось десятилетиями и поколениями со всех сторон. На мой взгляд, большая часть того, что происходит в этой стране, не нуждается в анализе».

Совершенно неожиданно Алверик вышел из лесного сумрака к изумрудному сиянию эльфийских лужаек.

Они испытали теплый момент взаимного узнавания, а потом Мартин рассказал о скандале «Плейнс Кэпитал» – IfW, добавив, что хотел бы быть оптимистом, но знает из истории, что расследование ни к чему не приведет.

И в нашем мире встречается нечто подобное этим лужайкам. Представьте себе газоны в момент, когда они только-только сбрасывают с себя покров ночного мрака, когда они сверкают, каждой капелькой росы отражая свет близящегося дня, а на небосводе гаснут последние звезды. Газоны в обрамлении возникающих из темноты цветов, к которым после ухода ночи только начинают возвращаться нежные краски. Вообразите лужайки, которых не касалась ничья нога. Во всем этом можно порой уловить намек на красоту эльфийских лугов, однако эти краткие мгновения пролетают столь быстро, что мы никогда не можем быть уверены, что действительно видели их.

– Они придумают, как его закрыть. Так бывает всегда.

Лужайки перед дворцом светились, укрытые росой и сверкающими сумерками, гораздо прекраснее, чем может нарисовать наше воображение, и много прекраснее, чем смеют надеяться наши сердца.

Вот тогда Ингрид и вспомнила кое-что из статьи в «Роллинг Стоун».

– А мы были в Берлине в одно и то же время, – сообщила она.

Алверик долго стоял, любуясь этой красотой, сияющей в сумерках своим росистым покровом, обрамленной розовато-лиловыми и рубиновыми огнями разросшихся эльфийских цветов. За лужайками темнел магический лес, из синеватого сумрака выступали мерцающие фронтоны с окнами более голубыми, чем наше небо светлой летней ночью. Весь испускающий мягкое сияние дворец, о котором способна рассказать только песня, казался выстроенным из звездного света.

Улыбка Бишопа моментально рассыпалась, выражение на его лице переменилось.

Алверик стоял на опушке с мечом в руке и, затаив дыхание, глядел через лужайки на это главное чудо волшебной страны, когда из ворот дворца вышла дочь короля эльфов. Не замечая пришельца, ослепительная дева медленно пошла по лужайкам, стряхивая легкими ногами росу, тревожа плотный воздух и чуть приминая изумрудную траву, которая тут же распрямлялась, как распрямляются и кивают головками наши колокольчики, когда голубокрылые мотыльки опускаются на их чашечки и снова покидают их.

– Что?

Пока она шла через луг, Алверик был не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться, он не смог бы сдвинуться с места, даже если бы сосны догнали и окружили его. К счастью, все заколдованные деревья остались в лесу и не осмеливались ступить на удивительные лужайки.

– Я прожила там десять лет. В Берлине, район Пренцлауэр-Берг. До сих пор скучаю. А где были вы?

Дочь короля эльфов носила корону, казавшуюся выточенной из огромных бледных сапфиров. Присутствие прекрасной девы осеняло лужайки и сады, словно рассвет, невзначай побеждающий длинную ночь. Проходя мимо Алверика, она неожиданно повернулась, и ее глаза чуть-чуть расширившись от удивления: никогда прежде дочь короля эльфов не видела человека-пришельца из другой страны. Алверик взглянул ей прямо в глаза и мгновенно лишился сил и потерял дар речи. Вне всяких сомнений, перед ним была сама принцесса Лиразель во всей своей красе. И только потом он заметил, что венец у нее на голове не из сапфиров, а изо льда.

– Фридриксхайн, – почти с неохотой ответил мужчина. – Уехал оттуда в две тысячи девятом.

— Кто ты? — спросила она, и в ее голосе прозвучала музыка льда, разбитого на тысячу кусочков и гонимого весенним ветром по поверхности озера в далекой северной стране.

– В девятом… – Паркер задумалась. – Та группа… «Роза Люксембург коммандо». Вы знали, что они собираются взорвать железнодорожный вокзал?

— Я пришел сюда из полей, что хорошо известны и нанесены на карту, — ответил Алверик.

Мартин открыл и тут же закрыл рот. Как будто не нашел воздуха. Но потом все же сказал:

Лиразель негромко вздохнула: ей приходилось слышать, как прекрасно в тех полях течение жизни и как пирует там обновленная молодость. И еще она вспомнила о смене времен года и подумала о детях и старости, о которых часто пели эльфийские менестрели, когда хотели рассказать о мире Земли.

– Они ничего не планировали взрывать. Они были против насилия.

– Я читала в…

Увидев, что Лиразель вздыхает по полям, Алверик рассказал ей немного о стране, из которой пришел. Дочь короля эльфов расспрашивала его, и очень скоро Алверик начал описывать ей свой дом и долину Эрл. А Лиразель удивлялась, слушая его рассказ, и засыпала его все новыми вопросами. Алверик рассказал ей все, что знал о Земле. При этом он не осмелился говорить об истории мира, который наблюдал своими собственными глазами на протяжении без малого двадцати лет. Но зато он поведал принцессе все сказки и легенды об обитающих на Земле тварях и о людских свершениях, которые жители Эрла веками передавали из уст в уста, — те самые легенды, что рассказывали старики у вечерних костров, когда дети расспрашивали о том, что было давным-давно. Вот так и вышло, что на краю лужаек, чья волшебная красота была обрамлена цветами, каких мы никогда не видели, вблизи магического леса, что темнел позади, у стен сияющего дворца, о котором можно рассказать только в песне, эти двое говорили о незатейливой мудрости простых мужчин и женщин, живших когда-то, о жатвах и цветении ландышей, о том, когда лучше всего закладывать сады, о том, что знают дикие звери, о том, как лечить болезни, как сеять, как крыть тростником крышу и какой ветер в какое время года дует над полями, которые мы знаем.

– Газеты ошибались, – заявил Бишоп тоном, каким подводят черту, и Ингрид почувствовала себя глупо, как будто, сославшись на ведущие медиа, порушила все то доверие, которое старательно строила на протяжении разговора. Но никакого презрения Мартин не выразил. Он только улыбнулся и покачал головой. – Они всегда ошибаются. Таков мир, в котором мы живем. Послушайте… – Он опустил руку в карман, достал блокнот и короткий карандаш, которые обычно валяются в ИКЕА, написал четыре разделенные промежутками номера – IP-адрес – и протянул листок ей. – Если захотите поговорить. Можно вот так, и тогда никто не подслушает.

Из дворца появились рыцари, в обязанности которых входила охрана на тот случай, если кому-нибудь все-таки удастся пройти сквозь заколдованный лес. Сверкая броней, они вчетвером вышли на лужайку, и лица их были скрыты забралами шлемов. Их заколдованные жизни насчитывали века, и на протяжении всего этого времени они не смели не только мечтать о принцессе, но даже открывать лиц, опускаясь перед ней на колени. Когда-то каждый из них принес страшную клятву, что никто из посторонних, если ему удастся невредимым пройти сквозь зачарованный лес, не должен разговаривать с Лиразелью. С этой клятвой на устах они шагали теперь в сторону Алверика.

Потом они вышли во двор и увидели идущего к ним по траве Дэвида:

– Эй!

Лиразель с печалью взглянула на рыцарей, не в силах остановить их. Они подчинялись воле ее отца, короля эльфов, и отменить его приказ она не могла. Так же хорошо она знала, что ее отец не изменит своего решения, так как по велению судьбы он огласил его столетия назад.

Алверик посмотрел на доспехи рыцарей, ярко сверкавшие, словно были сделаны из того же материала, что и шпили дворца, — и шагнул им навстречу, вынимая из ножен отцовский меч. Он рассчитывал пронзить узким клинком какое-нибудь из сочленений доспехов. Второй же меч он взял в левую руку.

Глава 19

Когда первый из рыцарей сделал выпад, Алверик парировал его и остановил удар, однако руку его пронзил свирепый, как молния, шок, и меч вырвался из руки Алверика. Молодой лорд сразу понял, что никакое земное оружие не может противостоять клинкам Страны Эльфов. Поэтому он не стал поднимать выбитый из руки отцовский меч, переложил волшебный меч в правую руку и стал отбивать им выпады четырех стражей принцессы, которые вот уже несколько веков с нетерпением дожидались возможности доказать свою преданность.

Когда на следующий день Ингрид начала вспоминать события, последовавшие за вечеринкой у Билла и Джины, она с удивлением обнаружила, что основная их часть соединилась в неясное пятно. Это ее встревожило, поскольку, перенося радикальные решения на семейную жизнь, она будет нуждаться в оправдании. Рано или поздно, друзьям или не рожденному пока еще ребенку, придется сказать так: «Когда Дэвид сделал то-то и то-то, я поняла, что все зашло слишком далеко». И это самое то-то и то-то должно быть настолько ужасно и невероятно, что ее реакция, пусть даже вылившаяся в самую крайнюю форму, могла бы быть оправданной. Однако во всем этом проекте память работала против Паркер, как будто ей, памяти, было глубоко наплевать на добро и зло.

Больше он не чувствовал онемения при соприкосновении клинков. Только легкая, похожая на песню вибрация металла и странный жар, что рождался в клинке и перетекал по руке в сердце молодого лорда, наполняли его уверенностью.

И вообще, то, что вспоминалось, не имело почти никакого отношения к Дэвиду. Ингрид помнила, что домой они ехали молча и что это молчание продолжилось потом и в квартире. Помнила, что приняла душ, а потом проснулась посреди ночи и обнаружила, что муж спит на диване, а по телевизору идет фильм про фабрику на Среднем Западе, сбрасывающую выщелоченную ртуть в водо-хранилище. На экране – ребенок на больничной койке. Рядом – изможденная плачущая мать. Ингрид выключила телевизор и легла в постель, думая о детях, о том, чем питаются бедные и богатые, о своей огромной стране, раскинувшейся между океанами.

Меч, которым Алверик отражал удары рыцарей, был сродни молниям, и в его крови бурлили огненная страсть и стремительность головокружительных полетов. Молодой лорд не отступил не на шаг, но вот, устав от бесконечной защиты, меч сам потянул за собой руку Алверика и обрушил на эльфийских рыцарей град ударов, коим не в силах была противостоять даже заколдованная броня. Из разрубленных доспехов потекла густая, необычного вида кровь, и вскоре двое сверкающих рыцарей пали.

Лишь утром, когда ее поднял будильник, она узнала из новостей, что Мартин Бишоп и его товарищ, Бенджамин Миттаг, объявлены в розыск в связи с обнаружением пусковой ракетной установки на складе в Нью-Джерси.

– Власти обращаются к гражданам за помощью, – сказал диктор.

Алверик, охваченный безумной и грозной яростью своего клинка, принялся сражаться во всю силу и вскоре одолел еще одного противника, так что на лужайке остались только он и последний из стражников. Магия этого рыцаря оказалась несколько сильней, чем та, которой были наделены его товарищи. Так вышло потому, что король эльфов, создавая магическую стражу, именно этого солдата заколдовал первым. Волшебство его заклятий было еще новым, поэтому и стражник, и его доспехи, и его меч все еще хранили частицу той давней, молодой магии — гораздо более могущественной, чем все позднейшие откровения магической науки, возникшие в голове властелина зачарованной страны. Но к счастью, как вскоре при помощи своей руки и меча убедился Алверик, этот рыцарь не обладал могуществом трех самых главных рун, о которых предупреждала молодого лорда старая колдунья, создавая волшебный клинок. Эти руны не были произнесены, и король Страны Эльфов хранил их для обороны себя и своих владений.

Дэвид все еще спал на диване перед телевизором, и, глядя на него, Ингрид думала не столько о неловкой ситуации, виновником которой он стал накануне, сколько о прошедших месяцах, о годе и даже десятилетии прожитой вместе с ним жизни. Она думала не о социальной справедливости или о пролетарской революции, а о браке, основанном, как теперь стало ясно, на ложной предпосылке. Предполагалось, что они с Дэвидом одинаково смотрят на мир и разделяют одни и те же базовые ценности. И раз так, то они в состоянии совершить нечто опасное и рискованное. Например, вырастить ребенка. Ингрид знала, что это неправильно, знала, наверное, с самого начала, но то ли из лени, из нежелания отказаться от комфорта или почему-то еще предпочитала ничего не менять. Дэвид был занят собой, она же стремилась в другой, широкий мир. Смыслом жизни ее мужа была гордость ремесленника, написанные им книги, тогда как Ингрид видела свое назначение прежде всего во влиянии на других.

Следовало ли из этого, что Дэвид был эгоистом, а сама Ингрид – образцом человеколюбия? Нет. Но следовало другое: они по-разному взаимодействовали с миром, и в этом лежал источник конфликта. Проще говоря, они не были созданы друг для друга.

Меч, пришедший на Землю из такого невероятного далека, опускался с силой и стремительностью молний и высекал из брони рыцаря зеленые искры. Красные искры летели во все стороны, когда он сталкивался с другим клинком; и густая эльфийская кровь медленно стекала на кирасу из широких щелей разрубленного доспеха. Лиразель взирала на все это с благоговейным трепетом, страхом и любовью.

Следствием просветления, наступившего после выпитого кофе, стала записка, в которой Ингрид сообщала, что переночует у своей подруги Бренды, живущей севернее, в Пелэме. Она вовсе не была уверена, что Бренда обрадуется ее продолжительному визиту, но не переживала по этому поводу – ничего, перебьется. О том, чтобы совсем уйти от Дэвида, речь не шла, по крайней мере пока. Но несколько проведенных порознь дней были нужны, чтобы как следует обдумать всю значимость сделанного ею открытия.

Сражаясь, противники незаметно углубились в лес, и на обоих дождем сыпались зеленые ветки и листья, срубленные широкими взмахами мечей. Руны волшебного меча Алверика, прилетевшего из дальних миров, звенели все громче, все радостнее, оглушая эльфийского рыцаря, пока в конце концов уже в лесной полутьме, под градом веток и сучков, сшибленных свистящей острой сталью с расколдованных деревьев, Алверик не прикончил врага ударом, подобным удару молнии, раскалывающей крепкий столетний дуб.

По дороге к метро Паркер позвонила Бренде, которая, похоже, обрадовалась визиту подруги, несмотря даже на то, что для Ингрид этот визит вполне мог знаменовать конец ее брака.

Она поднялась на двадцать четвертый этаж штаб-квартиры «Старлинг Траст» в центре города и, усевшись за стол, прочитала последний отчет, поступивший из отделения фонда в нигерийской Абудже. Боевики «Боко Харам» напали на школу для девочек в северо-восточном округе Борно, убили сотрудников и насильно увели с собой больше сотни. В успех поисков не верила даже полиция. Это похищение девочек было уже вторым для «Боко Харам». Горе постигло многие семьи, и скорбь уже перерастала в гнев, направленный против правительства, которое оказалось неспособным выполнить свой основной долг – защитить жизнь граждан. В шестистраничном докладе представители фонда, основываясь на анализе политических течений и ситуации в столице, оценивали потенциал дестабилизации в этом уголке страны. Нигерия считалась одной из успешных африканских стран, и авторы доклада опасались, что ослабление позиций правительства приведет к давлению со стороны соседей и послужит дальнейшей дестабилизации.

Но Ингрид думала не о последствиях и не о стабильности, а только лишь о ста двадцати несчастных девочках – до смерти напуганных, в цепях и перепачканных платьицах. Только что занятые разбором предложений в чистом классе, они вдруг оказались в плену у злобных боевиков. Рано или поздно эти люди изнасилуют их и либо продадут торговцам живым товаром, чтобы получить деньги на продолжение своей войны, либо убьют – и еще снимут это на камеру, чтобы показать потом всему миру. Недели две-три мировое сообщество повозмущается актом насилия, а потом внимание публики привлекут другие зверства, и девочки будут позабыты и предоставлены своей печальной судьбе. Однако «Старлинг Траст» тревожило другое: ослабит или нет этот террористический акт позиции правящей партии, судьба которой ни на грош не волновала Паркер.

Таков мир, в котором мы живем.

Мужа она уже бросила. Первый шаг сделан и дался на удивление легко. Получилось куда проще, чем она себе представляла, потому что подготовка всегда хуже самого акта. Ингрид достала листок, который дал ей Мартин Бишоп, и впечатала в строку поиска IP-адрес. Чистая страница с одной ссылкой для скачивания и установки «Тор»-клиента. Она так и сделала, после чего, следуя указаниям программы, выполнила пошаговую инструкцию. В черном окошечке замигал курсор. «Это Ингрид Паркер, – напечатала она. – Мы познакомились вчера на вечеринке».

В ожидании ответа Ингрид обвела взглядом коллег, обсуждавших за кофе последние телешоу. Из кухни долетел взрыв смеха. Где-то в Нигерии похищены сто двадцать девочек, а здесь, как всегда, пустая болтовня. У нее зазвонил сотовый. Она не хотела отвечать, но не хотела и прятаться.

Раздался оглушительный треск, а потом наступила полная тишина, и в этой тишине Лиразель подбежала к Алверику.

— Спеши! — воскликнула она. — Торопись, потому что у моего отца есть три руны…

Но даже она не осмелилась говорить о них.

— Куда? — спросил Алверик, и принцесса Лиразель ответила:

– Привет, Дэвид.

— В поля, которые ты знаешь.

– Ну?

– Я на работе. И просила тебя не звонить.

Глава IV

– Как же я могу не звонить?

Алверик возвращается на Землю через много лет

– Я сама позвоню тебе вечером, хорошо?

Алверик и Лиразель побежали обратно через лес. Дочь короля эльфов только один раз взглянула на прекраснейшие в мире лужайки и цветы. Она торопила Алверика, выбиравшего дорогу мимо деревьев, которые расколдовал.

– Послушай, я работаю над новой книгой. Я… Мешать тебе не буду.

Лиразель не расположена была задерживаться даже ради того, чтобы Алверик отыскал безопасную тропу, и все понукала его поскорее отойти от дворца, о котором можно рассказать только в песне. И вот уже новые неуклюжие стволы грозно надвинулись на них из-за ряда потускневших, утративших свой фантастический облик деревьев, которых коснулся клинок Алверика. Они вопросительно глядели на своих раненых товарищей, стоявших, поникнув увядшими ветвями, лишенные своей тайны и магии. Когда шагающие деревья оказывались слишком близко, Лиразель поднимала руку, и они останавливались как вкопанные и не смели идти дальше, и все-таки дочь короля эльфов продолжала торопить Алверика.

Неужели он на самом деле думает, будто книга может поправить их брак?

– А потом закончишь книгу и снова станешь таким, как сейчас.

Она-то знала, что ее отец непременно поднимется по бронзовой лестнице одной из серебряных башен и взойдет на высокий балкон. И знала Лиразель, какую руну прочтет он. Уже слышались ей шаги отца по ступеням, звук которых разносился между деревьями. Но вот беглецы вырвались из сумрака леса и побежали по равнине при свете нескончаемого эльфийского дня, и Лиразель все оглядывалась через плечо. Снова и снова торопила она Алверика, хотя шаги короля по звонким бронзовым ступеням не были торопливыми, а ступеней-целая тысяча. Лиразель надеялась скоро достичь сумеречной границы, которая с этой стороны казалась тусклой и серой, как дым, но когда она в сотый раз обернулась через плечо на далекий балкон серебристой башни, то увидела, как высоко над дворцом, о котором может рассказать только песня, начала открываться небольшая дверь.

– Мы все исправим. Ты ведь знаешь…

— Увы! — вскричала, обращаясь к Алверику, Лиразель, но в это самое время со стороны полей, которые мы хорошо знаем, до них донесся аромат цветущего шиповника.

– Мне нужно кое в чем разобраться. Привести в порядок мысли. Иногда это нужно нам всем.

Алверик был молод и не знал усталости, как никогда не уставала и не имевшая возраста Лиразель. Взявшись за руки, они понеслись вперед еще быстрее. Как только король на башне поднял бороду и начал читать руну, которую можно произнести только раз и пред которой даже в наших краях не могло устоять ничто, они преодолели сумеречную границу. Недоговоренная руна лишь бесполезно потрясла долы и равнины, в которых больше не гуляла красавица Лиразель.

Когда Ингрид дала отбой, на экране уже появился ответ: «Привет. Это Мартин. Рад получить от тебя весточку».

Когда дочь короля эльфов взглянула на знакомые нам поля, показавшиеся ей столь же незнакомыми и новыми, какими они когда-то были и для нас, то поразилась их красоте. Она смеялась при виде стогов сена, так как их необычный вид пришелся ей по сердцу, и говорила с жаворонком, что звенел в вышине, хотя он, похоже, не понимал ее. Лиразель сразу позабыла о птице, обратившись к другим красотам наших полей, которые были ей в диковинку. А Алверик так и не заметил, что сезон голубых колокольчиков уже давно миновал, что вовсю цветет наперстянка, а вместо боярышника распускаются дикие розы.

«Где ты?» – напечатала она, чувствуя, как у нее холодеют руки.

«Ты же знаешь, я не могу сказать».

Стояло раннее утро, и солнце светило с небес, окрашивая наш мир нежными мягкими красками, и Лиразель радовалась каждой мелочи, которые мы обычно не замечаем и даже не можем представить себе, что в полях, которые мы каждый день видим, так много удивительного и прекрасного. Она была так рада, так весела, так громко вскрикивала от удивления и так беззаботно смеялась, что с тех пор и Алверик начал видеть в скромных лютиках красоту, какой никогда не замечал, и находить в любом затруднительном положении веселые стороны, о которых никогда не задумывался. Так каждую секунду Лиразель с криком восторга открывала еще какое-нибудь из сокровищ Земли, о которых, если говорить честно, Алверик прежде вовсе не думал, и, глядя на то, как она возвращает нашим полям красоту — еще более нежную, чем та, которую дарят им дикие розы, — он вдруг осознал, что ледяная корона принцессы растаяла.

Конечно, не может. Его ведь разыскивают. Паркер не знала, что написать, а вот он знал.

Так ушла Лиразель из дворца, о котором можно рассказать только в песне, и явилась в поля, которые мне нет нужды описывать, это хорошо знакомые поля нашей Земли, меняющиеся лишь с течением столетий, да и то чуть-чуть и ненадолго. А к вечеру они с Алвериком уже достигли дома.

«Хочешь навестить нас?»

Но в замке Эрл все переменилось. У ворот они встретили знакомого стражника. Тот очень удивился, увидев их. И в большом зале, и на лестницах они встречали тех, кто прислуживал и убирал в замке, но все эти люди с удивлением поворачивались к ним. Алверик тоже узнавал их, но все они почему-то состарились, и тогда молодой лорд понял, что за один голубой день, проведенный в Стране Эльфов, здесь, должно быть, пролетело по меньшей мере десять лет.

Вот так легко.

Кто же не знает, что именно так бывает в зачарованной стране? Но кто бы не удивился, увидев это воочию, как выпало Алверику?

Глава 20

Обернувшись к Лиразели, он попытался втолковать ей, что отсутствовал десять или двенадцать лет, однако все его попытки были тщетны, как если бы нищий, женившись на земной принцессе, попытался вызвать в ней сочувствие рассказом о потерянном шестипенсовике.

Время не имело для Лиразели никакой ценности и значения, и потому известие о потерянных десяти годах нисколько ее не потревожило. Она просто не могла себе представить, что означает время в наших краях.

В Чикаго прибыли затемно. Машина петляла по лентам асфальта, и Ингрид вскоре поймала себя на том, что не представляет, в каком направлении они едут. Какой формы этот город? Окружен кольцевой дорогой? Или стоит на переплетении скоростных шоссе – словно мир в перекрестье снайперского прицела? Все перепуталось, а расспрашивать Мэри – усталую вьетнамскую студентку-медичку, которая встретила ее возле железнодорожной станции в Пелэме и с которой они переночевали в номере мотеля на окраине Янгстауна в штате Огайо – казалось бесполезным, так что Паркер просто ждала. Такое решение – довериться и не спрашивать – она приняла еще накануне утром и с тех пор вновь и вновь подтверждала его для себя.

Алверик узнал, что его отец уже давно умер, и один старый слуга рассказал, что старый лорд скончался спокойно, ни о чем не тревожась и пребывая в совершенной уверенности, что сын исполнит его волю, так как он кое-что знал о Стране Эльфов и понимал, что тот, кто путешествует между нашим миром и иным, должен обладать спокойствием сродни тому, в котором от века пребывает волшебная страна.

В первые часы, когда они двигались к границам округа Уэст-честер, а потом через Нью-Джерси на запад, Мэри говорила много. Работая интерном в медицинском центре Монтефиоре в Бронксе, она привыкла к человеческим страданиям.

Потом, несмотря на поздний час, они услышали, как над долиной разносятся звонкие удары молота. Кузнец был тем самым человеком, который говорил от имени старейшин перед лордом Эрла, когда все они явились к нему в красную залу. И все остальные старейшины селения тоже были еще живы, потому что время, пронесшееся над долиной Эрл, не было таким жестоким, каким оно бывает в городах.

– И к крови, – рассказывала вьетнамка. – Хотя и не сразу. Впервые побывав на операции, я всерьез задумалась над тем, чтобы сменить специализацию.

Из замка Алверик и Лиразель отправились к святилищу, и когда они отыскали там Служителя, Алверик попросил его обвенчать их по христианскому обычаю. Как только Служитель увидел сверкающую красоту Лиразели среди вещей, наполняющих его маленькое святилище, — надо сказать, стены его были украшены яркими безделушками, которые Служитель изредка покупал на ярмарках, — он сразу же подумал о том, что эта дева не принадлежит к простым смертным. И когда он спросил, откуда она пришла, Лиразель беззаботно ответила: «Из Страны Эльфов», — сей добрый человек сложил на груди руки и серьезно объяснил ей, что все, что происходит из этой страны, никогда не обрящет спасения. Но Лиразель лишь улыбнулась в ответ, потому что в Стране Эльфов она всегда была безмятежно счастлива, а ныне любила только Алверика. Служитель отошел к полке со своими священными книгами, чтобы посмотреть, что можно сделать.

Но родители заставили ее остаться, и теперь, преодолев отвращение, она уже гордилась своей профессией.

– Тогда зачем вот это? – спросила Ингрид, намекая на ее связь с организацией Бишопа.

Довольно долго он молча листал книги, и лишь звук его дыхания нарушал тишину, а Алверик и Лиразель покорно стояли перед ним. Наконец Служитель нашел в своей книге службу, которая годилась для венчания отрекшихся от моря наяд, так как в его священной книге не говорилось ничего о Стране Эльфов. Эта служба, сказал он, вполне подойдет для данного случая, поскольку морские девы, как и эльфы, живут, не заботясь о спасении. С этими словами Служитель послал за колокольчиком и свечами, Затем он повернулся к Лиразели и велел ей торжественно поклясться в том, что она отрекается от всего, что может иметь отношение к Стране Эльфов, и прочел для этого соответствующую формулу из своей книги, которую надлежало использовать в подобных случаях.

– Я горжусь тем, что делаю, но мне не нравится, как эта страна и фармацевтические компании поступают с моей профессией. А без хороших врачей Революция погаснет, не успев начаться.

— Добрый Служитель, — ответила ему Лиразель, — ничто из того, что говорится в этих полях, не может вторгнуться в пределы Страны Эльфов. И это очень хорошо, потому что у моего отца есть три руны, такие могущественные, что если бы хоть одно твое слово способно было преодолеть границу сумерек, он мог бы испепелить эту книгу, вздумай ответить на какое-нибудь из ее заклинаний. Я же не хочу, чтобы мой отец прибегал к своим заклятьям.

– Революция?

— Но я не могу обвенчать человека Христова с упрямицей, которая упорствует в своих заблуждениях и не желает обрести спасение, — возразил Служитель.

– Сейчас мы просто стараемся избежать ареста.

В конце концов Алверик умолил Лиразель, и она повторила формулу из книги Служителя, добавив от себя, что «отец мог бы расстроить это заклинание, если бы когда-нибудь оно стало противодействовать одной из его рун».

– Понятно.

Когда принесли колокольчик и тонкие свечи, добрый человек повенчал их в своем маленьком домике, отслужив службу, которая, правда, годится для морской девы, отрекшейся от моря.

– А вы?

– Я?

Глава V

– Почему вы выбрали это? – спросила Мэри.

Мудрость совета старейшин

Вслед за свадьбой настали радостные дни. Жители Эрла часто навещали замок с подарками и поздравлениями, а по вечерам судачили у себя дома, гадая о тех волшебных вещах, которые, как они надеялись, непременно должны произойти в долине благодаря мудрому решению, принятому старейшинами и высказанному старому лорду в его длинной красной зале.

Тогда Паркер задумалась. Позже она смогла бы описать и причину, и мотив, которые привели ее в эту машину, но сразу после побега единственный ответ, который вертелся у нее на языке, звучал так: «Потому что это единственное, что имеет для меня смысл».

Среди разговаривающих были и кузнец Нарл, предводитель старейшин, и фермер Гухик, владелец клеверных пастбищ на возвышенности севернее Эрла, которому после разговора с женой первому пришла в голову эта светлая мысль, и погонщик лошадей Нехик; и четверо торговцев говядиной, и охотник на оленей От, и старший пахарь Влел — все эти люди, а с ними еще трое, ходили к лорду Эрла и объявили ему волю Совета, во исполнение которой Алверик и отправился в путешествие. И вот теперь они судили да рядили о том хорошем, что из этого выйдет. Все они страстно желали, чтобы долина Эрл прославилась, чего, по их мнению, она вполне заслуживала. Прежде они, бывало, заглядывали в исторические трактаты и в руководства по уходу за пастбищами, однако ни там, ни там почти не встречалось упоминаний о долине, которую они любили. И однажды Рухик сказал: «Пусть всеми нами правит лорд-волшебник; он должен будет прославить имя нашей долины и сделать так, чтобы во всем мире не было человека, который бы не слышал название Эрл».

– Форклоу-лейн, – сказала Мэри, когда они выехали на неосвещенную улицу с обветшалыми, брошенными домами, наполовину скрытыми заросшими двориками. Высоченная трава и заколоченные досками двери вызывали в памяти сцены из постапокалиптических фильмов. Природа, поглощающая творения человека. Было жарко, и городской зной проникал в машину даже при поднятых стеклах. Подъехав к одному из таких неприглядных домов, спутница Ингрид остановилась и выключила мотор. В отличие от других, дверь здесь не была заколочена, и где-то в глубине тускло мерцал свет, отражаясь от зазубренных стекол разбитого окна.

Тогда все обрадовались его словам и созвали посольство из двенадцати человек, которое и отправилось к лорду Эрла. А что случилось потом, об этом я уже рассказывал.

– Можете войти, – сказала Мэри.