— Секундочку, ребята! — Она вышла в коридор.
Фицхью тяжело вздохнул и посмотрел на Мило.
— Дрянь дело.
— Какое?
— Да все это. Том Грейнджер… Кто бы мог подумать, что он плясал под чью-то дудку.
— Я и сейчас не верю.
Симмонс вернулась с конвертом под мышкой. Щеки ее заметно порозовели.
— Какие новости? — поинтересовался Фицхью, но она, сделав вид, что не слышит, села на место и в упор посмотрела на Мило. Потом положила конверт на стол и накрыла его ладонью.
— Мило, объясните, откуда взялся русский паспорт.
Глядя на конверт, гадая, что там может быть, он пожал плечами.
— Теренс мне уже говорил. Либо подделка, либо какой-то трюк. У меня нет российского гражданства.
— Ваш отец — гражданин России.
— Мой отец умер.
— Тогда как получилось, что две недели назад он приезжал в «Дисней уорлд», где и встречался с вами?
— Что? — Фицхью приподнялся со стула.
Симмонс даже бровью не повела в его сторону.
— Отвечайте, Мило. Пусть ваша жена и не захотела уехать с вами, она человек, как и все мы. Вы представили Тину Евгению Примакову, однако не сказали, кем он приходится вам. А два дня назад мы летали к вашему деду по материнской линии. Уильям Перкинс. Помните такого?
Мило беззвучно открыл рот — воздух не шел в легкие. В ушах загудело. Как она узнала? От кого? Положись на меня, велел ему отец, но это… это не могло быть частью плана. Он повернулся к Фицхью.
— Мне нечего об этом сказать. Я предан родине и Компании. Не слушайте ее.
— Отвечайте, Мило, — повысила голос Симмонс.
— Нет.
— Мило, думаю… — начал Фицхью.
— Нет! — крикнул он и попытался вскочить. Лязгнули цепи. — Нет! Убирайтесь! Разговор окончен.
На шум прибежали охранники. Двое схватили Мило за плечи, третий сбил с ног и уложил на пол.
— Увести? — спросил один из них у Фицхью.
— Нет, — Симмонс поднялась со стула. — Оставьте его здесь. Теренс, пройдемте со мной.
Они вышли. Мило притих. Эмоциональная вспышка никем не планировалась — прорвало по-настоящему. Естественная нервная реакция человека, чей самый большой секрет раскололи, как орех. Теперь они знают. И не только они, но и Тина.
Он опустил голову на стол. Тина. Теперь она знает, кто ее муж. Лжец.
А разве это важно? Больше всего он хотел вернуться домой, но и там его больше никто не ждет.
Сам того не замечая, Мило начал напевать:
Je suis une poupée de cire
Une poupée de son.
Он заставил себя замолчать раньше, чем сломался совсем.
Из-за закрытой двери доносились неразборчивые крики Фицхью, потом — удаляющиеся шаги. Симмонс вернулась одна, с тем же конвертом под мышкой, но уже не пунцовая, а бледная.
— Мне нужно, чтобы здесь выключили камеры и микрофоны, — распорядилась она. — Все. Понятно? Когда сделаете, постучите три раза в дверь, но не входите. О\'кей?
Охранники кивнули, посмотрели на арестованного и вышли.
Симмонс села напротив Мило и положила конверт на стол. Оба молчали и ждали. Мило поерзал, усаживаясь поудобнее, цепи чуть слышно звякнули. Что происходит? Он уже решил, что гадать больше не будет. Когда в дверь наконец постучали, Симмонс позволила себе мягкую, доброжелательную улыбку. Потом подалась вперед, сокращая психологическую дистанцию — технику допроса она усвоила неплохо, — и заговорила тоном, напомнившим ему их первую встречу в Блэкдейле.
— Узнаете этих людей?
Она вытряхнула из конверта и разложила перед ним на столе три фотографии.
Китайский ресторан. Двое мужчин обмениваются рукопожатием. Мило понял — и стиснул зубы.
«Ты поймешь. Поймешь, когда придет время третьей лжи».
— Освещение не очень хорошее, — прохрипел он.
Симмонс помолчала, чуть склонив голову набок и словно рассматривая это заявление на соответствие действительности, и решила — не соответствует.
— По-моему, вот этот похож на Теренса Фицхью.
Мило кивнул.
— А второй, его друг, разве его лицо вам не знакомо?
Мило сделал вид, что присматривается. Покачал головой.
— Трудно сказать. Вроде бы не знаю.
— Это Роман Угримов. Не могу поверить, что вы забыли, как он выглядит.
Мило промолчал и только покачал головой.
Симмонс собрала фотографии и спрятала их в конверт. Сложила ладони почти в молитвенном жесте.
— Мы здесь одни, — ободряюще сказала она. — Теренса нет даже близко. Он вышел из игры, Мило. Вам уже не нужно его выгораживать.
— Не понимаю, о чем вы, — прошептал Мило.
— Давайте прекратим это, ладно? Вы расскажете мне правду, и ничего не случится. Это я вам обещаю.
Мило задумался и как будто бы решился, потом покачал головой и прерывисто вздохнул.
— Джанет, у нас всякое было… я вам верю. Верю, что вы выполните обещанное. Но это может не очень хорошо кончиться.
— Для вас?
— И для других.
Она откинулась на спинку стула.
— Для вашей семьи?
Мило молчал.
— Я позабочусь о вашей семье. Их никто не тронет.
Он вздрогнул, как будто она дотронулась до оголенного нерва.
— Перестаньте его защищать. Он уже ничего не может. Он даже не слышит нас. Мы здесь одни, Мило. Вы и я. Расскажите, как все было на самом деле.
Он снова подумал и снова покачал головой.
— Джанет, такой гарантии никто дать не может, — Мило бросил взгляд на дверь и наклонился к столу — прошептать ложь номер три. — Мы с ним заключили сделку.
— С Теренсом?
Он кивнул.
Она долго смотрела на него, и он тоже смотрел на нее и ждал — сможет ли Симмонс сама додумать остальное.
— Вы берете на себя убийство Грейнджера…
— Да.
— И сваливаете на него же вину за все прочее?
Мило даже не стал поддакивать.
— Мне обещали короткий срок и… — он сглотнул, — оставить в покое семью. Так что если вы собираетесь что-то предпринимать, то будьте готовы к тому, чтобы защищать и их.
16
Еще до того как войти в комнату для допросов, он знал — ситуация быстро ухудшается. Знал, потому что получил весточку от Сэла:
Не раскрыт. Мое последнее сообщение касалось Дж. С. и ДТ. Что тут не так?
Ответ, как ни крути, страшный. Вариантов было три.
1. На линии не Сэл. Сэл раскрыт, и сообщения, подтолкнувшие его к неверному шагу, отправляет кто-то из МНБ.
2. На линии Сэл, но его раскрыли и он работает под контролем новых хозяев.
3. На линии был Сэл, но он не знает, что раскрыт. Кто-то другой отправил дополнительное сообщение, чтобы посмотреть, как отреагирует он, Фицхью.
Ни один из трех вариантов не сулил ничего хорошего. И все же он еще до допроса сумел взять себя в руки и собраться с мыслями. С Тигром его не связывало ничто — ни смерть Энджелы Йейтс, ни гибель Тома Грейнджера. Все руководство операцией осуществлялось через Грейнджера, который умер, а значит, опасаться нечего. Остался только Мило Уивер. Дело закрыто — должно быть закрыто.
Впрочем, на одной самоуверенности далеко не уедешь. Сначала Симмонс застала его врасплох заявлением насчет отца Уивера — почему они сами не выяснили этого раньше? А потом попросила его выйти в коридор.
— Скажите, почему два помощника сенатора Натана Ирвина расспрашивали о вас Тину Уивер? Можете объяснить?
— Что? — Об этом он слышал впервые. — Не понимаю, о чем вы говорите.
Щеки у Джанет Симмонс горели, как будто каждой досталось по пощечине.
— Вы говорили, что ничего не знаете о Романе Угримове. Так?
Фицхью кивнул.
— Следовательно, вы никогда с ним не встречались.
— Конечно не встречались. А что такое?
— Тогда как понимать вот это?
Симмонс позволила ему самому открыть конверт. Он достал три большие фотографии. Китайский ресторан. Снимок сделан широкоугольным фотоаппаратом, направленным на столик у задней стены зала.
— Подождите… минуточку…
— По-моему, вы с Угримовым очень даже хорошо друг друга знаете.
В глазах помутилось — он вспомнил прошлый вечер, незнакомца, принявшего его за кого-то еще. Фицхью моргнул.
— Кто дал вам это?
— Не важно.
— Как это не важно! — Он сорвался на крик. — Вы что, не понимаете? Меня подставили! Снимок сделан прошлым вечером! Этот человек, он обознался, принял меня за другого… сам так сказал. Да, протянул руку, потому что решил, будто я… — Он напряг память. — Вспомнил! Бернар! Этот человек принял меня за какого-то Бернара!
— Есть другие, сделанные в прошлом году в Женеве.
Ее спокойный тон только подчеркивал его истеричный.
И только тогда до него дошло. Это все она. С самого начала — она. Джанет Симмонс и Министерство национальной безопасности нацелились на него. Почему — Фицхью не знал. Может быть, в отместку за Сэла. Все это — ее притворное желание упрятать за решетку Мило Уивера, лицемерное сожаление из-за смерти Грейнджера — было обманом, рассчитанным на то, чтобы отвлечь его от своей главной задачи: свалить и закопать Теренса Альберта Фицхью. Господи, да им наплевать и на Тигра, и на Романа Угримова. Это только приманка. Главное для них — он.
Первая волна шока прошла.
— Что бы там ни напридумывали, это все измышления. Я не знаю Романа Угримова. И в этом деле виновный не я. — Он ткнул пальцем в дверь. — Настоящий виновный — там. И как бы вы, Джанет, ни фальсифицировали доказательства, как бы ни подтасовывали улики, ваши старания ничего не изменят.
Кипя от возмущения, он покинул Центр и по дороге в отель забрел в бар, битком набитый какими-то идиотами туристами. Его напитком всегда был виски, именем которого клялись и отец, и дед, но все эти придурки вокруг глушили пиво, а их женщины потягивали охлажденное вино и хохотали над их глупыми шутками.
Как же так вышло? Почему все покатилось вдруг не туда? В чем он ошибся?
Фицхью попытался отстраниться, взглянуть на ситуацию со стороны, но получалось плохо. Еще со времен работы в Африке он знал, что факты, если расставить их должным образом, можно интерпретировать по-разному. Верна ли его интерпретация? Какая правда скрывается за предъявленными ему уликами, и способен ли он разглядеть ее? Или требуется помощь?
Он засыпал мелочи в автомат и набрал номер, которым всегда пользовался с некоторой опаской и только в крайних случаях. После пятого гудка сенатор Ирвин ответил настороженным «да?».
— Это я, — сказал Фицхью и тут же, вспомнив инструкцию, поправился: — Карлос. Это Карлос.
— Как дела, Карлос?
— Не очень. Моя жена… она, кажется, все знает. Знает о той девушке.
— Я говорил тебе, Карлос, завязывай с этим. Добром дело не кончится.
— Она и о вас прослышала.
Молчание.
— Все будет в порядке, — поторопился заверить Фицхью. — Мне может понадобиться небольшая помощь. Нужно, чтобы меня прикрыли.
— Мне прислать кого-то?
— Да, это было бы отлично.
— Ты встречаешься с ней там же? В отеле?
— Да. — Сенатор не взорвался, выслушал, и это обнадеживало. — Жду ее… — Фицхью посмотрел на часы. — Она будет к десяти вечера.
— Лучше к одиннадцати, — сказал сенатор Ирвин.
— Хорошо. В одиннадцать.
Сенатор первым закончил разговор, и Фицхью, повесив грязную трубку, вытер ладони о брюки. Коридорный встретил его улыбкой, и Фицхью ответил тем же. До назначенного часа оставалось еще пять часов — вполне достаточно, чтобы протрезветь, — и он отправился в бар «Мэнсфилд\'с М» и заказал кофе. Но уже через полчаса, поболтав с хорошенькой двадцатилетней барменшей, мечтающей о карьере актрисы, передумал. От пары стаканчиков хуже не будет. Фицхью пропустил три скотча и, чуть пошатываясь, поднялся в номер.
Что делать с Симмонс? Сенатор Ирвин вполне может отправить ее в региональное отделение МНБ, куда-нибудь под Сиэтл, и держать там до конца следствия, пока Мило не отправят в тюрьму за убийство Грейнджера. Делать ставку на русский паспорт Мило, представлять его «кротом», пожалуй, не стоит — это журавль в небе. Синица в руках — убийство и признание самого Уивера. Конечно, в последнюю минуту он может откреститься от прежних показаний, но если Симмонс не будет вертеться под ногами, обвинение удовлетворится той версией, что уже записана на пленку. Не так все и плохо, уверил он себя, протягивая руку за бутылкой и наливая еще стаканчик. Достаточно лишь устранить на время Симмонс, и тогда все, включая вечно недовольного сенатора, будут счастливы.
Ровно в одиннадцать его разбудил стук в дверь. Фицхью и сам не заметил, как задремал. Он заглянул в «глазок» — пожилой, примерно его возраста мужчина с седыми висками, один из помощников сенатора. Он открыл дверь. Поздоровались за руку, но гость почему-то не представился. Что ж, эти спецы, они все такие — предпочитают анонимность. Фицхью запер дверь, включил телевизор — на всякий случай — и предложил незнакомцу выпить. Тот вежливо отказался.
— Давайте перейдем к делу, — предложил он. — Расскажите мне все.
17
В Центр предварительного задержания специальный агент Джанет Симмонс пожаловала в понедельник, 30 июля. К тому времени Мило Уивер провел на новом месте три ночи. Началось все в воскресенье, когда в пять часов утра зазвонил сотовый. Звонивший из местного офиса МНБ сотрудник сообщил о поступившем в службу спасения вызове и добавил, что происшествие может представлять для нее интерес. Узнав некоторые детали, она взяла такси и поехала в отель «Мэнсфилд».
В отеле Симмонс провела три часа — осмотрела номер и проверила личные вещи Фицхью. Потом сфотографировала своим компактным «кэноном» оставленную им записку. Разговор с инспектором из отдела убийств, двадцать лет прослужившим в полиции и уже побывавшим в «Мэнсфилде», затянулся. Перед ней был печальный, давно расставшийся с иллюзиями человек, знавший этот город, который, если не заходился в экстазе, быстро погружался в депрессию. Прибывший позже, около девяти, представитель Компании заглянул в комнату, после чего поблагодарил Симмонс за оперативность, но дал понять, что в ее помощи здесь больше не нуждаются.
Она возвратилась в «Хайатт», уставшая, голодная, и плотно позавтракала в ресторане «Скай». Мысли снова шли по следу, проложенному собранной за предыдущие четыре дня информацией. Поднявшись в номер, она долго смотрела на снимок с Романом Угримовым и Теренсом Фицхью в Женеве, потом позвонила в Вашингтон. Сотрудница Службы иммиграции подтвердила, что некий Роман Угримов действительно прилетел в Нью-Йорк в четверг, 26 июля, и покинул страну поздно вечером в субботу, 28 июля.
Она позвонила Джорджу и попросила прислать фотографии Джима Пирсона и Максимилиана Гржибовски, помощников сенатора от Миннесоты Натана Ирвина. Часом позже снимки уже были в ее почтовом ящике.
Около четырех Симмонс приехала на Парк-Слоуп, но на этот раз не стала прятаться, а оставила машину на Гарфилд-стрит, чуть ли не у передней двери, и, нажав кнопку звонка, известила Тину Уивер, что у нее гости. В этот раз Тина пребывала в заметно лучшем настроении, возможно, еще и потому, что мусор наконец убрали и в квартире стало просторнее и светлее. Вовсе даже и неплохое местечко, чтобы скоротать воскресный вечерок.
По пути Джанет купила коробочку печенья — наградить Стефани за найденную зажигалку, — и девочка обрадовалась гостье сильнее, чем можно было ожидать. Потом они устроились на диване, Симмонс открыла лэптоп и продемонстрировала хозяйке фотографии Джима Пирсона и Максимилиана Гржибовски. Не то чтобы она совсем этого не ожидала, но все же, когда Тина покачала головой и твердо заявила, что видит этих людей впервые, ее последние надежды смела волна отчаяния.
Тина попросила рассказать о Примакове, и Симмонс, не видя причин скрывать от нее семейную тайну Мило, выложила историю без купюр. К концу повествования все трое — и рассказчица, и обе слушательницы — прониклись к Эллен смешанным чувством восхищения и ужаса. Какая женщина! Какая жизнь!
— Господи, — покачала головой Тина, — это так рок-н-ролльно.
Симмонс рассмеялась, а Стефани повторила:
— Рок-н-ролльно?
Вернувшись в отель, она долго не могла уснуть. Удивление (и даже восхищение) схлынуло, а злость осталась. Девчонка-психотерапевт снова заведет песню о мании величия. Мегаломаны не могут смириться с тем, что они не в состоянии контролировать постоянно меняющуюся ситуацию. Еще хуже им приходится, когда они узнают, что не только не контролируют ситуацию, но что есть кто-то еще, кто-то, направлявший все их действия.
Закончилось тем, что она схватила трубку, позвонила оператору ООН и потребовала дать ей нью-йоркский номер Евгения Примакова. Оператор ответила, что мистера Примакова в Нью-Йорке уже нет, что он улетел утром и, по имеющейся информации, находится в отпуске, но с ним можно будет связаться через брюссельский офис после 17 сентября. Симмонс едва не разбила гостиничный телефон, швырнув трубку на рычаг.
Злость прошла, осталось ощущение пустоты и усталости. Она вспомнила, с какой энергией взялась за дело вначале, в Блэкдейле. С тех пор ее мотор работал на полном газу целый месяц. Рано или поздно топливо должно было израсходоваться — так что все логично.
Утром Джанет доехала на метро до Фоули-сквер, вошла в ГЦПЗ, претерпела очередное унижение, вывернув карманы перед строгой охраной, и попросила разрешения поговорить с Мило Уивером.
Его привели — в наручниках. Он показался ей утомленным, но здоровым. Побои, которым подвергали его в камере на авеню Америк, напоминали о себе только бледными синяками. Мило даже набрал пару фунтов и уже не смущал ее налитыми кровью глазами.
— Здравствуйте, Мило, — сказала она, когда охранник, опустившись на колени, приковал заключенного к стулу. — А вы неплохо выглядите.
— Кормят здесь отлично. — Он улыбнулся охраннику, и тот, поднявшись, ухмыльнулся в ответ. — Правда, Грегг?
— Правда.
— Фантастика.
Грегг вышел, запер за собой дверь, но остался у зарешеченного окошка — на всякий случай. Симмонс села и положила руки на стол.
— До вас тут новости доходят?
— Грегг подсовывает тайком «Санди таймс», — кивнул Мило и, понизив голос, добавил: — Вы только не распространяйтесь, ладно?
Симмонс жестом показала, что рот у нее на замке.
— Сегодня утром в номере отеля обнаружено тело Фицхью.
Мило удивленно заморгал — но было ли удивление искренним? Она не знала, потому что, даже изучив его досье и добравшись до сокровенных уголков прошлого, так и не разгадала загадку этого человека.
— Как же так…
— Да. Как же так?
— И кто?..
— Коронер говорит, самоубийство. Застрелился из собственного пистолета, оставил записку.
В глазах изумление. Игра?
— Что в записке? — спросил Мило.
— Много всякого. Текст бессвязный, почерк сбивчивый. Наверное, писал под градусом. На столике початая бутылка скотча. Просит прощения у жены — мол, был плохим мужем и все такое. Есть и о деле. Берет на себя вину за смерть Грейнджера. Вроде бы тот лишь исполнял его приказы. Повторяет, по сути, то, что говорил вам Грейнджер. То, чему вы, по вашим словам, не верили.
— Насчет самоубийства сомнений нет?
— Оснований подозревать что-то другое нет. Может быть, вы хотите что-то рассказать?
Мило уперся взглядом в стол. О чем он думал?
— В субботу вечером, примерно в то самое время, когда умер Фицхью, я сделала для себя одно небольшое открытие, в некотором смысле представившее все случившееся в ином свете, и решила проверить свои предположения сегодня.
— Что за открытие?
— На следующий день после вашего возвращения на авеню Америк Фицхью получил конверт с русским паспортом на ваше имя. Паспорт был настоящий, но Теренс так и не задал главный вопрос: кто его прислал?
— Мне бы тоже хотелось это знать.
Симмонс улыбнулась.
— Вы ведь знаете. Ваш отец, Евгений Примаков. Он прислал паспорт, чтобы подтолкнуть меня к более глубокому расследованию. В результате я вышла на вашего деда, а потом и на самого Евгения.
Мило молчал. Ждал.
— Ловкий ход, признаю. Он мог бы прислать паспорт напрямую мне, однако предпочел Теренса, зная, что тот с радостью похвастает передо мной своей удачей. Теренс считал, что паспорт станет решающей уликой против вас, но эффект получился обратный. Он привел меня к Примакову, у которого случайно нашлась фотография, где Фицхью запечатлен с Романом Угримовым. Он тоже случайно оказался в городе именно в это время. Удивительное совпадение.
— По-моему, Джанет, у вас слишком богатое воображение. Вам всюду мерещатся заговоры.
— Может быть, — легко согласилась Симмонс, потому что в душе хотела, чтобы так оно и было. Никому не нравится чувствовать себя простаком, которого водят за нос. И все же она знала: правда, пусть и неприятная, именно такова. — Проделано было красиво. Ваш отец присылает нечто, вроде бы изобличающее вас как русского шпиона, но в итоге приводящее к уликам против Фицхью. Должно быть, отец очень вас любит, если пошел на такой риск.
— Ерунда, — возразил Мило. — Как он мог предвидеть, что вы пойдете именно этим путем?
Она ответила моментально, потому что сама задавала себе тот же вопрос.
— Ваш отец знал — может быть, вы ему рассказали, — что наше министерство не в лучших отношениях с Компанией. Он знал, что я начну копать поглубже — хотя бы ради того, чтобы прижать ваше ведомство. А в результате выяснилось, что никакого русского «крота» не было, а был только агент с трудным детством.
Мило слушал ее, не поднимая головы.
— Может быть, такое и возможно, Джанет, — по крайней мере в вашем параноидальном мире, — но ведь вам прижать Фицхью было нечем. Ничего существенного, только косвенные улики, которые и уликами-то считать нельзя. Однако Фицхью застрелился. Кто бы мог подумать?
— Если он действительно застрелился.
— Вы сами сказали…
— Фицхью, — перебила его Симмонс, — был старый лис, и самоубийство не в его стиле. Он дрался бы до конца.
— Тогда кто его убил?
— Не знаю. Может быть, ваш отец позаботился. Или мое расследование встревожило людей, стоявших над Фицхью. В своей записке он ясно дал понять, что из него сделали козла отпущения. Вы сами можете поверить в то, что Фицхью был тем ловкачом, который решил дестабилизировать внутреннее положение нескольких африканских стран, чтобы сорвать поставки нефти в Китай?
Мило устало пожал плечами.
— Ох, Джанет, я уже не знаю, что думать.
— Тогда, может быть, ответите на вопрос?
— Конечно, Джанет. Всегда рад помочь.
— Чем вы занимались целую неделю в Альбукерке?
— Я уже говорил. Пил. Пил, ел, размышлял. А потом улетел в Нью-Йорк.
— Да, — Симмонс поднялась со стула. — Я так и думала, что вы это скажете.
Начало туризма
Понедельник, 10 сентября — вторник, 11 сентября, 2007 год
1
Он с самого начала знал, чем все закончится. Знал, несмотря на страхи и сомнения, неизбежные в условиях строгого тюремного режима, который для того и придуман, чтобы поощрять недоверие ко всему, существующему в ином, внешнем мире. В том числе и к старому русскому лису. Тюрьма определяет, когда вы должны вставать, когда — есть. Полдень отводится для физических упражнений во дворе. Во дворе мысли начинают утекать за стены, вы задумываетесь о том, что может происходить там в данный момент, но разгуляться воображению не позволяют мелочи тюремной социализации.
Латиносы намекают, что баскетбол не ваша игра, черные парни дают понять, что места на трибунах закреплены за ними. Скинхеды внушают, что вам надо быть с ними, потому что вы их брат, белый. Если же вы, как поступил Мило, отмахиваетесь и держитесь особняком от всех, то вам лучше не витать в облаках, а сосредоточиться на том, чтобы остаться в живых.
За первые три недели полуторамесячного заключения на его жизнь покушались трижды. Сначала какой-то лысый фашист, решивший разделаться с новичком голыми руками. Мило поломал ему пальцы о решетку соседней двери. В двух других случаях нападавшие пускали в ход самодельные ножи: один бил, остальные держали жертву. В результате он оказывался в лазарете с резаными и колотыми ранами на груди, животе, бедрах и ягодицах.
Через два дня второй нападавший, в прошлом боец одного из ньюаркских преступных синдикатов, был найден задушенным под трибуной черных братков. И вокруг Мило выросла стена молчания. Он был колючкой у них в заднице, но иногда колючку лучше не трогать, чтобы не вызвать заражения.
Изредка его навещала спецагент Джанет Симмонс. Уточняла те или иные детали, задавала вопросы об отце и о Трипплхорне, тело которого обнаружили неподалеку от озера Хопатконг. Мило спрашивал о Тине и Стефани, и она неизменно отвечала, что у них все хорошо. Почему не навещают? Симмонс отводила глаза и мялась.
— Думаю, Тина считает, что это может травмировать ребенка.
В начале четвертой недели, когда Мило еще отдыхал в лазарете, Тина наконец пришла. Медсестра выкатила его в комнату для свиданий, и они поговорили по телефону, разделенные пуленепробиваемым пластиком.
Вопреки всему — а может быть, благодаря? — Тина выглядела хорошо, а потеря нескольких фунтов только пошла на пользу. Он то и дело трогал разделительное окошечко, но это сентиментальное проявление желания нисколько ее не взволновало. Говорила она так, словно зачитывала подготовленное заявление.
— Я ничего не понимаю, Мило. Честное слово. То ты говоришь, что убил Тома, то вдруг Джанет сообщает, что ты его не убивал. Где правда? Где ложь?
— Я не убивал Тома. Это — правда.
Тина усмехнулась. Стало ли ей легче? Он так и не понял.
— Знаешь, самое смешное, что это я могла бы понять. Да, если бы ты убил крестного Стефани, я смогла бы понять. Я долго, много лет верила в тебя, накопила большой запас веры и поверила бы, что ты убил его, имея на то веские причины. Я бы поверила, что убийство было оправдано. Понимаешь? Это вера. Но тут совсем другое дело. Твой отец… Отец, Мило! Господи. — Тина как будто оторвалась от листка. — Почему ты ничего не сказал? И сколько, черт возьми, собирался еще ждать? Когда планировал обрадовать Стефани известием, что у нее есть дедушка?
— Мне очень жаль. Просто… Понимаешь, я лгал с самого детства. Лгал Компании. А потом эта ложь уже ничем не отличалась от правды.
В глазах Тины блестели слезы, но она не плакала. Не могла позволить себе расклеиться, показать слабость — тем более в комнате для свиданий тюрьмы штата Нью-Джерси.
— Это не оправдание, понимаешь? Не оправдание.
Он попытался сменить тему.
— Как Стеф? Что она знает?
— Думает, что тебя послали в командировку. Длительную.
— И?..
— И что? Хочешь, чтобы я сказала, что она скучает по папочке? Да, скучает. Но знаешь что? Нам помогает ее настоящий отец, Патрик. Забирает у сиделки и даже готовит. Хороший, оказывается, парень.
— Я рад, — проговорил Мило, хотя и не обрадовался. Если Стефани хорошо с Патриком, что ж, замечательно, да только надолго ли Патрика хватит? Раньше он постоянством не отличался. Мило помолчал, а потом, сам того не желая, задал самый неудачный из всех мыслимых вопросов. — Ты с ним?..
— Если и да, теперь это уже не твое дело!
Это было уже слишком. Мило начал подниматься, рана в животе рыкнула, как сторожевой пес, и он осел.
— Эй? — забеспокоилась Тина, заметив, как исказилось от боли его лицо. — Ты в порядке?
— В порядке.
Мило положил трубку и попросил охранника помочь добраться до лазарета.
10 сентября, в понедельник, спецагент Симмонс пришла в последний раз. Сообщила, что все доказательства наконец собраны. Почему это потребовало столько времени, не сказала. Кровь в доме Грейнджера принадлежала найденному в лесу Трипплхорну. Ей даже удалось, попросив французов об одолжении, связать Трипплхорна со следами, обнаруженными на пузырьке со снотворным в парижской квартире Энджелы Йейтс.
— Я вас не понимаю, Мило. Вы ведь ни в чем не виноваты. Ни в смерти Грейнджера, ни в смерти Йейтс. Насчет Тигра у меня, правда, уверенности нет.
— Его я тоже не убивал, — вставил Мило.
— Пусть так. Вы никого не убивали. А еще я знаю, что вы не заключали никакой сделки с Фицхью. Вашей семье никто не угрожал.
Мило промолчал.
Она наклонилась к окошечку.
— Встает вопрос: почему вы не открылись мне? К чему весь этот спектакль? Зачем вашему отцу понадобилось манипулировать мной? Это так унизительно. Я — разумный человек. Я бы выслушала.
Мило уже думал об этом. В те два дня, что его держали на девятнадцатом этаже, он несколько раз порывался рассказать ей все. Но…
— Вы бы не поверили мне.
— А может, и поверила бы. Во всяком случае, я бы проверила ваши показания.
— И ничего бы не нашли. — Мило вдруг вспомнил слова Тигра — с тех пор прошло два месяца, а кажется, лет сто. — Ни один мало-мальски приличный агент никогда не поверит тому, что ему рассказывают. Вы поверили бы мне только в одном случае: если бы раскопали все сами, считая, что я увожу вас от правды.
Несколько секунд она смотрела на него в упор, но что думала и чувствовала, он не знал. В последнее время Мило разучился понимать людей.
— Ладно, — сказала Симмонс. — Только при чем здесь сенатор? Ваш отец присылал к Тине двух своих людей, выдававших себя за помощников сенатора Натана Ирвина и сотрудников Компании. Зачем он указывал мне на сенатора?
— Спросите у него.
— А вы не знаете?
Мило покачал головой.
— Могу лишь предположить, что сенатор как-то связан со всем происходившим, но отец ничего мне не сказал.
— А что он вам сказал?
— Сказал, что я должен ему верить.
Джанет задумчиво кивнула, как будто понятие доверия представлялось ей слишком сложным для восприятия.
— Что ж, так или иначе, в итоге все сработало. Завтра, как только бумаги будут оформлены, вас выпустят.
— Выпустят?
— Да. Все обвинения с вас сняты. — Она отстранилась, держа трубку возле уха. — Я оставлю у охраны конверт с деньгами. Там немного, но на автобус хватит. Вам есть где остановиться?
— Да, квартирка в Джерси.
— Верно. Квартира на имя Долана. — Симмонс отвела взгляд. — С Тиной я давненько не разговаривала. Собираетесь ее навестить?
— Не сейчас.
— Наверное, правильно. — Она помолчала. — Как думаете, оно того стоило?
— Что оно?
— Ну, вся эта секретность, то, что вы никому не рассказывали о своих родителях. Вы ведь потеряли из-за этого работу и… может быть, Тину.
На сей раз Мило не колебался с ответом — в тюрьме он ни о чем другом почти и не думал.
— Нет, Джанет. Оно того не стоило.
Расстались вежливо. Мило, вернувшись в камеру, принялся собирать вещи. Их было немного: зубная щетка, пара книжек и тетрадь, небольшая, в переплете. Тетрадь, в которой миф обретал зримый образ, становился реальностью. На первой странице он написал: ЧЕРНАЯ КНИГА. Тот, кто заглянул бы в нее, обнаружил бы странные пятизначные числа — ссылки на страницы, строки и место букв в строке из имеющегося в тюремной библиотеке путеводителя «Одинокая планета». Бойкий тон расшифрованного варианта удивил бы любого, кто знал Мило Уивера:
«Что такое Туризм? В Лэнгли вам скажут, что Туризм есть основа парадигмы готовности, пирамида немедленного реагирования или что-то еще — мудреные формулировки изобретаются каждый год. Там скажут, что вы как Турист являете собой вершину современной автономной разведывательной работы. Вы — брильянт. В самом деле.
Может быть, все и так — нам, Туристам, не дано воспарить над хаосом, дабы узреть в нем порядок. Мы стараемся, мы пытаемся, и в этом часть нашей функции, но каждый фрагмент обнаруженного нами порядка связан с другими фрагментами порядка еще более высокого уровня, метапорядка, который, в свою очередь, контролируется мета-метапорядком. И так далее. То — сферы политиков и ученых мужей. Пусть их. Помните: ваша главная функция как Туриста — остаться в живых».
2
Среди возвращенных на выходе вещей оказался и айпод. Один из охранников пользовался им время от времени, так что аккумулятор был полностью заряжен. В автобусе Мило попытался поднять настроение своей старой французской подборкой и прошелся по всему списку, вслушиваясь в голоса милых девушек, благодаря которым шестидесятые представлялись такими веселыми и беззаботными. В конце шла «Poupée de cire, poupée de son». Дослушать ее до конца он не смог. Он не заплакал — слезы давно высохли, — но все эти бодрые, оптимистические мелодии никак не соотносились больше с его теперешней жизнью. Мило еще раз пролистал плейлист в поисках чего-то такого, что не слушал давно, и наткнулся на «Велвет андеграунд».
Их настроение больше соответствовало его собственному.
Вместо того чтобы отправиться в купленную на имя Долана квартиру, Мило вышел на Порт-Офорити, пересел на метро и доехал до Коламбус-серкл. Послонявшись по Центральному парку, заполненному отдыхающими, среди которых попадалось немало туристов, он нашел свободную скамейку, достал сигарету и закурил. Потом взглянул на часы, бросил сигарету в урну и, лишь убедившись, что окурок попал по назначению, направился к выходу. Паранойя, наверное, но ему совсем не хотелось привлекать внимание полиции.
Слежку Мило заметил еще в автобусе — худосочный парень лет двадцати с небольшим, с усиками и сотовым, с которого он послал несколько эсэмэсок. Парень вышел вместе с ним из автобуса и спустился в метро, по пути коротко переговорив с кем-то по телефону — очевидно, докладывал хозяевам. Мило не видел его прежде, но ничего странного в этом не было — за последний месяц в отделе Туризма, должно быть, появилось немало свежих лиц. В любом случае, присутствие «хвоста» беспокойства не вызвало — Компания всего лишь хотела проводить его до постельки и убедиться, что никаких проблем с Мило Уивером больше не будет.
В голове у него Лу Рид пел о героиновой зависимости.
Направляясь к южной оконечности парка, Мило заметил паренька с усиками в полуквартале от себя. Хороший агент. Держится на расстоянии, не дышит в спину. Пройдя два квартала, он свернул на Пятьдесят седьмую улицу, снова спустился в метро и сел на поезд к центру.
Спешить было некуда, и его нисколько не раздражало, что поезд едва ползет и постоянно останавливается. Люди выходили и входили, но парень с усиками оставался на месте.
Выходя на остановке Пятнадцатой улицы, Мило оглянулся — к его удивлению, «хвоста» уже не было. Вышел раньше? Мило ступил на платформу и тут же почувствовал, как кто-то толкнул его в бок. Он оглянулся — двери уже закрылись, поезд трогался. Через стекло на него смотрел парень с усиками. Взгляды их встретились, и парень улыбнулся и похлопал себя по карману пиджака.
Не зная, что думать, Мило дотронулся до кармана и обнаружил что-то, чего там не было. Маленький черный телефон «Нокия».
Он поднялся по ступенькам к Проспект-Парку, перешел на другую сторону тенистой улицы и через двадцать минут добрался до Беркли-Кэррол-скул.
До назначенного времени оставалось несколько минут. На лужайке собравшиеся группками родители вели бесконечные разговоры о работе, прислуге и оценках. Не обращая на них внимания, Мило отошел в сторонку, к одинокому, томящемуся под солнцем вязу.
Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда школьный звонок известил об окончании занятий. Мило взглянул на дисплей — номер не определился.
— Да?
— Ты как? — спросил по-русски отец.
— Пока дышу, — ответил на английском Мило.