– Что-что?

– Мне хотелось бы знать, не собираешься ли ты подложить мне свинью.

– И ты думаешь, я бы тебе это сказала? Думаешь, я бы это сделала?

– И в то же время я не вижу весомых причин. Не понимаю, в чем я могу быть перед тобой виноват. Я соблюдаю наши правила. Мы должны быть правдивы друг с другом. А правда  в том, что ничего и на горизонте не маячит. Я иногда встречаюсь с этой девушкой, что есть, то есть, но если я тебе об этом не сказал, это значит, что и говорить, я думаю, нечего.

– С чего ты взял, что я что-то против тебя затеваю?

– Это приглашение, черт возьми! Это чертово приглашение, которое ты передала ей.

— У меня есть ещё одна странность, сир. Я увлекаюсь натурфилософией.

— Ах да. Вы остановились у Гюйгенса.

– Хорошо. Ты ухитряешься чертыхаться в каждой фразе. Это действительно очень хорошо.

— А сейчас в городе находится ещё один друг Гюйгенса, швейцарский математик Фатио. Он молод, честолюбив и отчаянно хочет вступить в Королевское общество. Даниель Уотерхауз — секретарь Общества. Я устрою обед.

— Имя Фатио мне знакомо, — рассеянно произнёс Вильгельм. — Он назойливо добивается аудиенции.

– Это смахивает на ловушку. Очень смахивает на одну из твоих пресловутых ловушек.

— Я выясню, что ему нужно.

— Отлично.

– Да что ты выдумываешь, дурачок? У меня есть другие дела, представь себе, не будь параноиком. Кстати, есть что-нибудь, чего она не ест? Какая-нибудь аллергия? Марти сейчас линяет.

— А что касательно остального?

— Простите?

Из многих замужних женщин получаются хорошие любовницы, и я думаю, что он рискнул с одинокой, напоминаю ему, что мы договорились не рисковать, именно для того, чтобы не возникало таких проблем, и спрашиваю, разве это, по его мнению, называется не рисковать – метать икру в этих водах, с незамужними женщинами, по возрасту еще способными иметь детей, или он хочет просто посмеяться над светом.

— Вы упомянули, что у вас для меня важное дело в Версале.

Я вешаю трубку и остаюсь одна в углу моего чердака, среди пыльных и ненужных вещей, а там, за окном, Патрик исчез во внезапно наступившей темноте в спальне в тот момент, когда его жена пришла туда к нему в ночной рубашке.

— Да. Зайдите еще раз перед отъездом, и я объясню. Сейчас я утомился, устал говорить. То, что вам предстоит сделать, очень существенно, от этого зависит всё остальное. Я должен собраться с мыслями, прежде чем давать вам указания.

Нечего особо бояться женщин, которые носят ночные рубашки: как правило, их мужья – легкая добыча.

Заходит Анна за тремя сценариями, которые я отобрала, и я предупреждаю ее, что ничего сногсшибательного нет.

– Не представляю, как ты тут живешь, – говорит она.

– На твоем месте я давно завела бы овчарку.

Она остается поесть со мной – по дороге она забежала в ресторанчик «Фло» и предпочла разделить этот ужин со мной, а не с Робером, который, по ее словам, на взводе, с тех пор как вернулся.

Я знаю, что он на взводе, я получаю его сообщения, вижу его звонки. Я стараюсь об этом не думать, потому что мне совсем не нравится то, что может произойти, если он обидится. Обидится на мое к нему равнодушие, на установившуюся между нами дистанцию, которая необратима. А если он узнает, что в это время я предаюсь фантазмам о моем соседе напротив, что при одной мысли о нем я чувствую себя сексуально уязвимой, что-то может случиться, что-то, о чем я не хочу даже думать, чего не хочу себе представлять, близкое к хаосу, вполне может случиться.

В довершение всего я думаю, что моя дружба с Анной лопнет, как воздушный шарик. У меня практически не сохранились в памяти мои друзья до того дня, когда мой отец покинул дом, вооруженный до зубов, во всяком случае больше я ни с кем не виделась, и Анна заняла целиком это опустевшее пространство, у меня никого нет, кроме нее, не считая членов моей семьи, никого, кроме нее. У меня нет желания ее испытывать. С ней я не чувствую в себе души оголтелого игрока, и у меня нет ни малейшего желания ее испытывать.

Я знаю, какие чувства она питает к своему мужу, так что обманутая любовь имеет самое косвенное отношение к тому, что положит конец связывающим нас узам, а вот обманутая дружба – да, бесспорно. Она не простит мне, что я сделала это за ее спиной, – я и сама бы такого не простила, – и все же мне хочется сказать ей, до какой степени меня не оставляет чувство, что я вляпалась в эту связь с ее мужем, была в нее втянута, скатилась по неумолимо скользкому склону, заморозившему меня душевно. Мне хочется сказать ей, до какой степени жалка наша борьба, но я думаю, что она это знает.

Робер тоже был самым простым решением – скука, близость, безопасность, – но некому сопоставить эти печальные факты и сделать поспешные выводы. При моей работе свободного времени у меня было не больше, чем сегодня, а завязать отношения не так-то легко, когда выходишь из конторы затемно и берешь работу домой, аппетит это отшибает. Робер подстраивался под мой график, и хорошей новостью было то, что он мог достать «лабутены» за полцены и регулярно ездил в командировки. Это почти смешно. Была и другая хорошая новость: за двадцать пять лет мы с Анной, занятые отнюдь не только личной жизнью, построили крепкую фирму, составили каталог, которым гордились, и даже продали несколько идей американцам. AV Productions. Она говорила об этом, еще когда мы были в больнице, говорила часами, полная решимости, и я, вернувшись домой, сказала Ришару, что теперь мы можем искать квартиру с дополнительной комнатой для нашего ребенка, потому что я нашла работу.

Г-н Декарт умеет весьма правдоподобно подавать, свои умопостроения и выдумки. С тем, кто читает его: «Начала философии», происходит то же, что с читателем романов, которые доставляют удовольствие и производят впечатление подлинных истории. Образы мельчайших частиц и вихрей увлекают своей новизной. Когда я читал его книгу… впервые, мне казалось, будто всё превосходно обосновано; сталкиваясь с затруднениями, я полагал, что недостаточно хорошо понял его мысль… Однако со временем, обнаруживая вновь и вновь утверждения явно ложные или весьма сомнительные, я полностью избавился от былого преклонения и теперь не нахожу в его физике ничего, что могу принять как истину. Гюйгенс. «Концепция силы в ньютоновой физике: динамика в семнадцатом столетии», Уэстфолл. 1971 г., стр. 186
– Да? А какую работу?



Христиан Гюйгенс сидел во главе стола, в перигелии эллипса, Даниель Уотерхауз — напротив него, в афелии. Элиза и Николя Фатио де Дюийер — друг напротив друга посередине. Обед — жареного гуся, ветчину и овощи — подавали члены семьи, давно превратившиеся в слуг. Где кому сидеть, Элиза продумала заранее. Уотерхауза с Гюйгенсом нельзя было сажать рядом — они бы замкнулись на себя и больше ни с кем не разговаривали. Так получилось лучше; Фатио хотел говорить только с Уотерхаузом, Уотерхауз — только с Элизой, Элиза притворялась, будто слушает только Гюйгенса, и в итоге разговор шёл вокруг стола по часовой стрелке.

– Мы с Анной будем продюсировать фильм.

Приближалось зимнее солнцестояние, солнце зашло в середине дня. Лица, освещённые натюрмортом из свечей в заплывших воском бутылях, висели во тьме, словно луны Юпитера. Тиканье часовых механизмов в дальнем конце комнаты сперва отвлекало, потом стало частью материи пространства, словно биение собственных сердец: они слышали его, только когда хотели, и тем не менее оно постоянно напоминало о ходе времени. Трудно быть дикарём в окружении стольких часов.

Даниель Уотерхауз пришёл первым и сразу извинился перед Элизой, что в прошлый раз принял её за служанку. Она встретила его извинения ехидной улыбкой и ничего объяснять не стала. То был самый заурядный флирт; в Версале любой, удостоивший его внимания, лишь закатил бы глаза. Однако Уотерхауз пришёл в полный ужас. Элизу это слегка встревожило.

– Продюсировать фильм? А, отлично. Прекрасная мысль. Черт побери. Теперь он плачет под нашей дверью и упрекает меня, что я не задействую свои связи, но поскольку у него нет чувства юмора, он не может оценить иронию судьбы и продолжает думать, что я, по какой-то таинственной и необъяснимой причине, препятствую его восхождению, с тех пор как он вбил себе в голову, что будет писать сценарии. А ведь это я оплатила ему литературные курсы с лучшими учителями, всякими там Винсами Гиллигенами и Мэтью Вайнерами, лауреатами премий Американской гильдии сценаристов, но они не смогли привить ему этот особый дар, который есть у них, быть не вне, но внутри, быть щедрым, во всяком случае, дар возвышать entertainment[7] до искусства, – я думаю, понадобятся еще два или три поколения, чтобы соперничать с ними на их территории, не будучи смешными, может быть, меньше, уже начинают всплывать кое- какие имена здесь, особенно среди писателей, ладно, не важно – они стоили дорого, очень дорого, но Ришар так и не доказал, что они пошли ему на пользу, хоть он и придерживается противоположного мнения.

Он попытался сделать новый заход.

Я выхожу выкурить сигарету на улице после ухода Анны. От дома не отхожу, стою, прислонившись к стене. Я просто показываю, что не напугана, что не прячусь под кроватью. Анна предложила мне ночевать у нее, сколько понадобится, но не из-за перспективы оказаться под одной крышей с Робером я отклонила ее предложение – хотя от одной этой перспективы у меня волосы встают дыбом и лицо перекашивается от ужаса. Нет, я сама не знаю, чего, собственно, хочу. Холодно, дни стали короче. Я не читаю хороших сценариев. Меня изнасиловали. Я уж не говорю о моих отношениях с мужем и сыном, а о родителях вообще молчу. Хуже всего, что надо уже думать о подарках.

— Мадемуазель, я был бы менее чем…

— О, говорите по-английски! — перебила Элиза по-английски. Собеседник едва не лишился чувств: сперва от удивления, что она говорит на его языке, затем — от испуга, что она слышала их с Пенном разговор.

Я допускаю, что у них было не очень много времени на уборку и что им, наверно, пришлось торопиться, чтобы покрасить стены, как они планировали, но в доме у них форменный бардак и плоховато пахнет – чуть-чуть дерьмом и скисшим молоком, но я спрятала все недовольства, все обидные замечания, все негативные мысли на дно черного мешка, который завязала накрепко и оставила за дверью их новой квартиры.

— Так что вы хотели сказать? — продолжала она.

– Великолепно! – говорю я, садясь за кухонный стол, где сидит Жози в бесформенной кофте, держа ребенка у груди. Н в пример многим матерям я терпеть не могу целовать дряблую багровую щечку новорожденного, но я говорю:

Он попытался вспомнить, что говорил. В человеке вдвое моложе такое смущение казалось бы даже милым, сейчас же Элиза с ужасом гадала, что будет, когда первая графиня, получившая выучку при французском дворе, запустит в него когти. Вильгельм прав: Даниель Уотерхауз — подводный риф, опасность для навигации.

– Какой красивый. Можно его поцеловать?

— Э-э… я был бы менее чем честен… э-э… — Он поморщился. — По-французски это звучало галантно, по-английски — напыщенно. Я хотел спросить… при том, сколь сложны отношения между нашими странами и тем паче — между мужчинами и женщинами, а также не будучи силён в этикете… могу ли я сыскать предлог беседовать с вами и писать вам письма, не нарушая общественных приличий?

Венсан говорил мне о тридцати кило, но, по-моему, тут все пятьдесят. Она огромная, и не скажешь, будто только что родила. Она протягивает мне ребенка, сообщая, что его зовут так же, как меня. «Ах ты, маленький шельмец», – говорю я, подняв младенца на руках. Потом целую его краешком губ и возвращаю ей.

– Теперь поговорим о серьезных вещах, – говорю я. – Что вы хотите на Рождество?

— Вам мало этого обеда? — кокетливо-обиженно произнесла она, и тут вошёл Фатио. На самом деле Элиза видела, как он идёт через Плейн, и соответственно подгадала время разговора. Уотерхауз вынужден был стоять в сторонке и мысленно пересчитывать свои оплошности, покуда Элиза и Фатио разыгрывали ритуал точно как в версальском салоне Аполлона. В нём было много от придворного танца, но с обертонами дуэли: они прощупывали друг друга, посылая сигналы, зашифрованные в наряде, интонации либо жесте, и с пристальностью фехтовальщиков примечали: заметил ли противник и как отреагировал. Элиза, только что от двора Короля-Солнце, была в превосходящем положении, оставалось лишь выяснить, какой прием оказать Фатио. Будь он католик, француз, титулованный, вопрос бы решился до того, как он вошёл в дверь. Однако он был протестант, швейцарец, незнатного дворянского рода. Никто не назвал бы его красавцем; из-под высокого выпуклого лба смотрели огромные голубые глаза, однако нижняя половина лица была мелковата, острый нос напоминал клюв, а во всей внешности сквозила мучительная настороженность пойманной в силок птицы.

Они переглядываются, надув щеки.

В какой-то миг Фатио оторвал взгляд голубых глаз от Элизы и затеял такой же танец-поединок с Уотерхаузом. Опять-таки, будь Фатио член Королевского общества или доктор какого-нибудь университета, Уотерхауз знал бы, как к нему относиться, а так Фатио приходилось извлекать рекомендации из воздуха, роняя имена разоблаченных им шарлатанов, названия прочитанных книг, решенных задач, проделанных опытов и увиденных существ.

Я помогаю им: – Что вы скажете, детки, о хорошей стиральной машине?

— Я почти ожидал встретить здесь Еноха Роота, — произнес он на определенном этапе, — ибо один мой, гм, знакомец, любитель, гм, химии, поделился со мной слухом — учтите, всего лишь слухом, — будто человек сходной наружности третьего дня сошел с корабля, прибывшего по каналу из Брюсселя.

С новорожденным это ведь необходимо, верно?

Размазывая свою новость все более тонким слоем, Фатио несколько раз устремлял взор на Даниеля. Некоторые французские придворные давно бы подмигнули и погладили усы, Уотерхауз лишь смотрел неподвижным взглядом василиска.

Они смотрят на меня так, будто я пытаюсь продать им ветчину.

– Пылесос? Швейную машинку? Кухонный комбайн? Духовку? Посудомойку? Паровое отопление? Холодильник?

Больше Фатио об алхимии не заикался, с этого момента беседа шла только о математике и последней работе Ньютона. Элиза слышала и от Лейбница, и от Гюйгенса, что Ньютон написал нечто такое, от чего все другие натурфилософы попрятали головы между колен и не смеют больше взяться за перо, она понимала, почему Фатио свернул в эту сторону. Тем не менее он временами обращался к Элизе, поддерживая светское течение беседы. Все эти экзерсисы Фатио выполнял без малейших усилий, что делало честь и его выучке, и общему балансу гуморов. И все же смотреть, как он отчаянно карабкается вверх, было утомительно. Едва переступив порог, молодой математик завладел разговором, до конца вечера все только и делали, что реагировали на Фатио. Элизе это было на руку, поскольку раздражало Уотерхауза, а ей давало возможность спокойно наблюдать. Она не могла понять одного, из какого источника Фатио черпает свой завод. Он и впрямь был самыми громкими и быстрыми часами в комнате, словно у него внутри свернутая пружина. И не проявлял никакого мужского интереса к Элизе, что тоже ее устраивало: она ясно видела, что в ухаживаниях он крайне назойлив.

– Думаю, я предпочту плазменный экран с подключением платных каналов, – заявляет Жози.

Почему они просто не прогнали Фатио и не пообедали в свое удовольствие. Потому что он обладал истинными достоинствами. Поначалу, увидев человека, столь явно стремящегося произвести впечатление, Элиза и, судя по всему, Уотерхауз склонны были счесть его позером. Однако это было не так. Поняв, что Элиза не католичка, он нашел, что сказать интересного про религию и состояние французского общества. Выяснив, что Уотерхауз — не алхимик, он заговорил о математических функциях, да так, что англичанин сразу встрепенулся. Даже Гюйгенс, когда наконец продрал глаза и спустился в гостиную, явственно показал, что видит в Фатио равного — во всяком случае, человека, настолько близкого к его уровню, насколько вообще можно приблизиться к Гюйгенсу.

Я киваю.

– Да, но мой совет, знаешь, лучше начать с самого важного…

— Человек моих юных лет и скромных достижений не может в полной мере воздать честь мужу, сидевшему однажды за этим столом…

– Я так и делаю, – обрывает она меня.

— Вообще-то Декарт обедал за этим столом не однажды, а многажды! — прогремел Гюйгенс.

– Потом нужна стереосистема, а потом пишущий плеер.

— …и предложившему объяснять физическую реальность с помощью математики, — заключил Фатио.

Я улыбаюсь, крепко стиснув зубы, а Венсан кивком соглашается с ней. Я улыбаюсь, потому что, убив собаку, мой отец набросился в доме на телевизор – он попросту выбросил его в окно, тогда-то и начались наши первые серьезные неприятности, когда соседи начали посматривать косо на такого мрачного типа, столь далекого от их ценностей, говорившего, что сбежит в Бретань при первых же беспорядках в столице и осенявшего крестом лбы встреченных на лестнице детей, о чем его никто не просил.

— Вы не стали бы так рассыпаться в похвалах, если бы не собирались сказать что-то против него, — заметила Элиза.

— Не против него, а против некоторых сегодняшних его эпигонов. Проект, начатый Декартом, закрыт. Вихри никуда не годятся. Удивлён, что Лейбниц по-прежнему возлагает на них какие-то надежды.

Я звоню Ришару, убедиться, что он не забыл о покупках на завтра, и он, пользуясь случаем, напоминает мне о нашем последнем разговоре.

Все за столом чуточку выпрямились.

– Послушай, не напрягайся, – говорю я ему.

– Женись на ней, если хочешь, мне все равно.

— Возможно, у вас более свежие вести от Лейбница, чем у меня, сударь, — сказал Уотерхауз.

— Вы оказываете мне незаслуженную честь, доктор Уотерхауз, предполагая, будто доктор Лейбниц сообщит о своих новых прозрениях мне до того, как отослать их в Королевское общество! Пожалуйста, поправьте меня.

– Да чего ты, черт побери, добиваешься?

— Дело не в том, что Лейбниц так уж привязан к вихрям, а в том, что он не может поверить в загадочное действие на расстоянии.

– Или не женись, мне совершенно все равно.

Услышав эти слова, Гюйгенс поднял руку, словно пытался остановить время. Жест его не ускользнул от Фатио. Уотерхауз продолжал:

– Не устраивай нам завтра скандала. Не совершай непоправимого. Мы не будем сцепляться при ней, договорились?

— Действие на расстоянии есть некое оккультное понятие — быть может, и привлекательное для определённого рода умов…

— Но не для тех из нас, кто принял механическую философию, которую господин Декарт проповедовал за этим самым столом!

– Да я и не думаю с тобой сцепляться, Ришар. Я позвонила не для того, чтобы слушать твое нытье в трубке. Ты можешь делать что хочешь. Не считай себя обязанным информировать меня о чем бы то ни было. Ты свободен. Я не стану повторять тебе это пятьдесят тысяч раз, знаешь ли. Я пригласила эту девушку, чтобы доставить тебе удовольствие. Ясно? Мы можем теперь перейти к другим делам? Ты закончил с этим?

– Ты не можешь одновременно отвергать мою работу и мешать мне иметь свою жизнь. Это уже слишком, на мой вкус.

— Сидя в этом самом кресле, сударь! — возгласил Гюйгенс, указуя на Фатио жареной куриной ножкой.

– Как бы то ни было, не опаздывай. Одна я не справлюсь. Твоя подружка нам поможет?

Я даю ему повесить трубку. Он так упрямо отрицает свою серьезную связь с этой Элен Закариан, что это уже становится откровенно смешным.

— Я создал свою теорию гравитации, которая объясняет закон обратной квадратичной зависимости, — сказал Фатио. — Как от камня, брошенного в воду, расходятся круги, так и планеты производят концентрические возмущения небесного эфира, давящие на спутники…

Большую часть дня я провожу разбирая бесчисленные сценарии, которые громоздятся на всех полках в моем кабинете и даже на полу неустойчивыми белесыми колоннами, – но мы с Анной не доверяем их читать никому другому, и что бы я ни говорила, что бы ни дала понять, каждый раз я испытываю неизменное волнение и возбуждение при мысли, что, возможно, переворачиваю первую страницу исключительного текста – или хотя бы относительно хорошего.

— Запишите это, — сказал Даниель, — и пришлите ко мне. Мы напечатаем вашу гипотезу вместе с гипотезой Лейбница, и пусть верх возьмёт более сильная.

Анна забегает ко мне перед закрытием и, быстро оглядевшись, оценивает проделанную работу, которая ждет и ее в самом скором времени.

– Я только что говорила с Венсаном, – продолжает она. – Я поклялась, что ничего не скажу. Но ты в курсе его долгов?

— С благодарностью принимаю предложение! — Фатио быстро взглянул на Гюйгенса, словно проверяя, слышал ли тот слова Уотерхауза и сможет ли их потом подтвердить. — Однако, боюсь, мы утомили мадемуазель Элизу.

Я сижу, поэтому мне остается только стиснуть подлокотники и наклониться вперед.

— Ничуть, мсье, мне интересно всё, что имеет отношение к доктору.

– О чем ты, Анна? Какие долги?

— Есть ли тема, которая так или иначе не касается Лейбница?

Она не знает в точности, он не хочет ей говорить, темнит. Она дает ему деньги. Это не имеет значения, что она дает ему деньги, она его крестная и рада ему услужить, говорит она мне, пока лифт спускает нас с тридцатого этажа.

— Алхимия, — мрачно произнёс Уотерхауз.

– Для меня это полная неожиданность, – говорю я.

Фатио, чьей главной целью сейчас было вовлечь Элизу в разговор, оставил эту реплику без внимания.

Ему всего двадцать четыре года. Я помыслить не могла, что в двадцать четыре года можно залезть в долги. Он вдруг кажется мне намного старше, чем есть, как будто его поразил недуг, которым не болеют до тридцати, разве только очень не повезет. Как он ухитрился наделать долгов – слово звучит в моих ушах как название постыдной болезни, – наркотики, женщины, карты? Анна уговаривает меня не тревожиться сверх меры, но сохранять бдительность.

— Я гадаю, уж не рука ли доктора угадывается за созданием Аугсбургской лиги.

– Отлично, – говорю я, – но объясни мне, как ты, собственно, себе это мыслишь? Притом что он не живет со мной и посылает меня подальше при любой возможности. Что ты подразумеваешь под бдительностью? Скажи мне, что я, по-твоему, могу сделать. Просвети меня. Тебе он говорит больше, чем мне, Анна. Я последний человек, кому он доверится, ты это прекрасно знаешь. Я, его мать, выставила за дверь его отца, хуже меня нет на свете.

— Полагаю, нет, — сказала Элиза. — Лейбниц давно мечтает объединить католическую и лютеранскую церковь и предотвратить новую Тридцатилетнюю войну. Аугсбургская лига больше похожа на подготовку к войне. Таковы устремления не доктора, а Вильгельма Оранского.

Мы идем несколько минут молча в колючем воздухе, держась под руки, потом входим в бар и заказываем дайкири.

— Защитника протестантской веры, — присовокупил Фатио. Элиза привыкла слышать это сочетание, приправленное ядом французского сарказма, но Фатио произнёс его тщательно, словно натурфилософ, оценивающий недоказанную гипотезу. — Нашим соседям в Савойе не помешал бы защитник, когда де Катина прошёл по стране огнём и мечом. Да, тут я расхожусь с доктором, при всём уважении к его благим намерениям, нам и впрямь нужен защитник, и Вильгельм Оранский будет в этой роли весьма хорош, если не угодит в лапы к французам. — При последних словах он выразительно взглянул на Элизу.

– Я хочу вернуть тебе эти деньги, – говорю я.

Гюйгенс хохотнул.

Она отказывается. Не просто по доброте душевной, а чтобы сохранить эти привилегированные отношения, которые она установила между ними с самого начала – я позволила ей два-три раза дать ему грудь, когда мы еще были в больнице, и они по этому поводу завязали между собой особую таинственную связь, которая испытывается на прочность еще и сегодня, связь напрямую, необязательно через меня. Я так и вижу ее, утирающую слезу, чтобы она не упала на Венсана, который бесстыдно ее сосал, а я была тогда еще молода, и эта картина меня умиляла, я была счастлива, что мы с сыном можем облегчить ее страдания, и я, конечно, сделала бы это снова, если бы потребовалось, но меня немного раздражает, что она все узнает раньше меня, что она знает о том, что происходит в этой семье, прежде чем меня об этом информируют, и улаживает часть проблем вместо меня.

– Я считаю его своим сыном, – говорит она.

— Дело несложное, учитывая, что он никогда не покидает голландскую почву.

– Ты это знаешь. Я его выручила, вот и все, это наши с ним дела.

– Ты его духовная мать. А не его банк.

— Однако побережье длинно и по большей части безлюдно. Французы высадят своих людей, где захотят.

— Французский флот не сможет незаметно подойти к голландскому берегу, — отвечал Гюйгенс, явно забавляясь такой мыслью.

Она встает и идет взять еще два дайкири. Небо усыпано звездами.

По-прежнему наблюдая за Элизой, Фатио сказал:

– Есть еще другой вариант, – говорит она, вернувшись.

– Я хочу поговорить о Жози.

— Я не говорю о флоте. Довольно будет одной яхты, полной головорезами.

Она устремляет свои глаза в мои, пронзает меня блестящим взглядом. Когда она заводит речь о Жози, надо понимать, что Жози может быть корнем проблем Венсана.

— И что эти головорезы сделают против голландской армии?

– Я выручила его в первый раз вскоре после их встречи. Не уверена, что это совпадение. Вот к чему я веду.

— Если они встанут лагерем на берегу и будут дожидаться армии, им несдобровать, — сказал Фатио. — Однако если они подойдут к тому участку побережья, где Вильгельм катается на песчаном паруснике, в нужное время дня, то смогут в несколько минут перекроить карту и переписать историю Европы.

Держа в руках соломинку, я пью свой коктейль, не сводя с нее глаз. Потом нарочно громко булькаю, втягивая остатки из пустого стакана.

Несколько минут не было слышно ничего, кроме часов. Фатио по-прежнему смотрел на Элизу большими голубыми глазами — исполинскими линзами, которые словно вобрали в себя весь свет в комнате. Чего они не знают или о чём не догадывается их обладатель?

Я давно не ревную к подружкам Венсана, и мне скорее жаль этих бедных девочек, встречающихся с таким грубияном, – если только не на меня одну он изливает свои дурные настроения, чего я не исключаю. Анна говорит, что и ей незнакомо это чувство, и утверждает, что в негативных суждениях, которыми она не перестает клеймить этих несчастных, нет ничего предвзятого, – как бы то ни было, она всегда готова сказать о них гадость и лягнуть побольнее при каждом удобном случае. «Я не называю это ревностью, – говорит она. – Я помогаю ему открыть глаза, это совсем другое дело. Потому что, в сущности, он ничего в этом не смыслит, понимаешь, это еще ребенок». Я не уверена, что Венсан еще ребенок, – я даже думаю, что он перестал им быть в тот день, когда отказался ходить со мной в школу за ручку, – но тот факт, что он достаточно глуп, чтобы поселиться с женщиной, весящей сто килограммов, и поспешить признать ее ребенка, который не от него, с лихвой доказывает, что умом он пребывает в возрасте инфантильного подростка, не приемлющего никаких разумных доводов.

С другой стороны, каких только уловок не измыслит мозг, а глядя в такие глаза, кто не попадётся в их ловушку?

– Я думаю, что Жози – корень зла, – говорит Анна.

— Умно придумано. Похоже на главу из авантюрного романа, — сказала Элиза.

– Я ничего не утверждаю, пойми, и не хочу, чтобы ты думала, будто я защищаю его любой ценой, но одно могу сказать наверняка: у Венсана никогда не было подобных проблем, пока он не встретил ее. Делай выводы сама, Мишель. Сама решай, не мое ли это воображение.

Высокий лоб Фатио собрался морщинами, взгляд, секунду назад столь проницательный, сделался молящим. Элиза взглянула на лестницу.

– Я не знаю. Я слушаю тебя. Я думаю.

— Теперь, когда Фатио нас развлёк, быть может, господин Гюйгенс расширит наш кругозор?

– Во-первых, я хотела бы знать. Известно, кто отец? Ты не знаешь? Потрясающе, а? Можно предположить все что угодно. Вляпаться во что-то ужасное.

— Как мне трактовать ваши слова? — полюбопытствовал Гюйгенс. — Последний раз, когда вы в этом доме расширяли кругозор своего гостя, мне пришлось отводить глаза.

Она читает слишком много сценариев, это ясно как божий день, – эта манера прощупывать все возможные пути, раздваиваться и растраиваться, – но все же у меня такое чувство, что Анна права, и я вздыхаю с облегчением, как-никак Венсан не на передовом рубеже, оно и лучше – я уже представляла, что он должен деньги банде «Ангелов ада» или хозяевам кредитного банка.

— Пригласите нас на крышу, откуда мы увидим звёзды и планеты, и расширьте наш умственный кругозор, показав нам в телескоп новые явления природы, — спокойно отвечала Элиза.

Первое, что я замечаю, подъезжая, – свет в окне моей спальни, – занавеска на нем мягко колышется от сквозняка. Я некоторое время сижу в машине, обозревая окрестности, залитые светом уличных фонарей, но не вижу никакого движения, свет у соседей не горит, все абсолютно спокойно. Я сама тоже, как ни удивительно, хотя «абсолютно» – это сильно сказано, когда я так крепко сжимаю в руке баллончик с парализующим газом, что боль отдает в плечо.

— Ту же просьбу вы могли бы обратить к любому из присутствующих мужей, ибо я ничем не выше их, — сказал Гюйгенс.

Я отпираю калитку, жду несколько секунд, прежде чем ее открыть, потом ставлю одну ногу на дорожку. Ничего особенного не происходит, и я ставлю другую. Чувствую, как адреналин растекается во мне теплым соком. Добравшись на цыпочках до входной двери, я утираю пот со лба, тяжело переводя дыхание.

Некоторое время Уотерхауз и Фатио состязались с ним в самоуничижении, затем все облачились в зимнее платье и поднялись на крышу. Небо замутнял лишь морозный пар изо рта. Гюйгенс закурил глиняную трубку. Фатио, помогавший ему прежде, с напряжённой точностью колибри расчехлил большой ньютоновский телескоп, одновременно прислушиваясь к Уотерхаузу и Гюйгенсу, беседующим об оптике, и поглядывая на Элизу, которая прогуливалась вдоль парапета, любуясь видами. На востоке лежал тёмный Гаагский лес, на юге дымились трубы и сияли окна Хофгебейда. На западе открытая всем ветрам площадь Плейн тянулась до Гренадерских ворот Бинненхофа. Много воска и ворвани жгли там в ту ночь, освещая торжество в большом зале. Для приглашенных на празднество молодых дам иллюминация была невиданной роскошью. Для Гюйгенса — досадной помехой: от множества ламп и свечей влажный воздух дрожал слабым рассеянным светом, неразличимым для большинства людей, однако губительным для наблюдений.

Прислушиваюсь. Ничего не слышу. Достаю ключ.

Через несколько минут старшие мужчины принялись наводить телескоп на Сатурн, отчётливо видимый вне зависимости оттого, сколько свеч жгут в Бинненхофе. Фатио подошёл к Элизе.

Внутри работает сигнализация. Я отключаю ее. Внизу ничего. Я поднимаюсь наверх – я знаю звук каждой ступеньки, знаю, какие скрипят, а какие хрустят, и не произвожу ни малейшего шума.

— Давайте не будем церемониться и поговорим напрямую, — сказала она.

Дверь моей спальни распахнута в темный коридор. Я вхожу с бешено колотящимся сердцем, моя постель в беспорядке, одеяла скинуты на пол, комод открыт, трусы разбросаны. На столике у кровати светится экран моего ноутбука. Я подхожу.

— Как желаете, мадемуазель.

И обнаруживаю, что мои простыни перемазаны вонючей, липкой гадостью – ими явно вытирались, – и это сопровождается посланием: «О, прости! Я не мог ждать!», любезно оставленным на экране.

— Яхта и головорезы — ваше измышление или…

Я поднимаю глаза и долго смотрю на занавеску, танцующую перед открытым окном.

— Скажите, ошибаюсь ли я: каждое утро, если погода не совсем ужасна и ветер дует с моря, принц Оранский в десять часов отправляется на окраину Схевенингена, берёт песчаный парусник и мчит вдоль побережья до дюн у Катвейка, хотя в погожие дни он доезжает до самого Нордвейка, затем поворачивает назад и возвращается в Схевенинген к полудню.

Ришар приезжает вскоре после полудня, нагруженный покупками, – я сама успела с утра пораньше привезти аперитивы, десерты и вина и заношу в дом несколько поленьев, когда он сигналит.

Не желая радовать Фатио подтверждением его правоты, Элиза отвечала:

— Вы изучали привычки принца?

— Не я. Граф Фениль.

Я вижу по его лицу, что он настроен быть очаровательным и любезным со мной, и думаю, что он принял верное решение, он хорошо меня знает. Потому что вообще-то мне не очень легко пригласить за свой стол ту, что отняла у меня сына, и ту, что отняла мужа, если изъясняться в трагической манере, как я ни стараюсь мыслить по возможности широко. Я знаю, что мне надо будет расслабиться, что я должна буду снять этот легкий стресс, охвативший меня с раннего утра, когда я открыла глаза, да так и не покинувший. Носить в дом поленья – это из тех вещей, что обычно меня успокаивают, из-за их тяжести: Ришар нашел выгодную цену на поленья в метр длиной из Ланд, где свирепствовал ураган, но попробуй-ка их потаскай.

— Фениль… я слышала это имя в салоне герцогини д\'Уайонна. Он из тех мест, где сходятся Швейцария, Савойя, Бургундия и Пьемонт.

Он заносит в дом пакеты и сразу выходит, чтобы помочь мне. На улице солнечно и холодно.

— Да.

– Я приду заняться садом, – говорит он.

— Католик, франкофил.

– Когда выдастся время, приду с инструментами.

— Он савояр по имени, но очень рано понял, что Людовик XIV затмит герцога Савойского и поглотит его земли, поэтому стал больше французом, чем сами французы, и поступил в армию Лувуа. Это одно должно было доказать французскому королю его верность. Однако после того, как французская армия продемонстрировала свою силу на самом пороге его страны, Фениль, очевидно, счёл, что надо выслужиться как-то ещё. Он составил план, о котором я вам рассказывал: похитить Вильгельма и доставить во Францию в цепях.

– Нет, все в порядке. Оставь это в покое.

Они остановились на углу крыши, откуда открывался вид на Плейн и на Бинненхоф. Когда д\'Аво впервые привёл сюда Элизу кататься на коньках, дворец выглядел в её глазах великолепным, по крайней мере по европейским меркам. Теперь она привыкла к Версалю, и Бинненхоф казался ей дровяным сараем, невзирая на множество огней. Там сейчас должен быть Уильям Пенн, а также другие члены дипломатического корпуса, включая д\'Аво. Он пригласил Элизу сопровождать его; она сперва согласилась, потом переменила решение ради сегодняшнего обеда. Посол был недоволен и задавал неприятные вопросы. После того, как он завербовал её и отправил в Версаль, их отношения приняли характер вассальной зависимости. Не раз д\'Аво показывал Элизе свою жестокую, мстительную сторону, главным образом через завуалированные намёки, чем чревато для неё его недовольство. Элиза подозревала, что именно д\'Аво сообщил Фенилю о привычках Вильгельма.

– Раз в год мне это не трудно. А тебе окажу услугу.

Зима стояла теплая, и Хофвейвер перед Бинненхофом лежал черным, ещё не замерзшим прямоугольником; порывы ветра дробили отражение праздничных фонарей. Элиза вспомнила свое собственное похищение на берегу и едва не заплакала. Фатио мог говорить правду, а мог лгать, но вместе с недавними угрозами д\'Аво слова швейцарца наполнили её сердце щемящей тоской — не связанной с каким-либо человеком, планом или событиями; просто тоской, чёрной, как вода, поглощающая весь свет.

– Нет, ты не окажешь мне услугу. Я не знаю, как тебе объяснить.

— Откуда вам известно, что на уме у графа де Фениля?

– Наймешь кого-нибудь, он сдерет с тебя втридорога, Мишель. Подумай хорошенько. Я смотрю на него.

— Несколько недель назад я навешал отца в Дюийере — нашем швейцарском поместье. Фениль в то же время нанёс ему визит. Мы вышли прогуляться, и он рассказал мне то, что я сейчас передал вам.

– Заметь, если ты сам напрашиваешься, я могу этим воспользоваться, чтобы вычистить водостоки, – говорю я.

— Он должен быть совсем безмозглым, чтобы говорить об этом открыто.

Он чистит овощи, пока я занимаюсь мясом. Еще рано, но он наливает мне стаканчик. Говорит: «По-моему, ты очень хорошо выглядишь». Не знаю, откуда он берет такие искренние нотки и как ему удается произнести это так, что звучит правдиво. Он – тот, кто бил меня по лицу, и тот, кто летит мне на помощь, если чувствует, что мне грозит опасность, или я просто грущу, или ужасно устала. Хоть он и лысеет, но, несмотря ни на что, остается интересным мужчиной.

— Допускаю. Хотя в той мере, в какой его главная цель — поднять свой престиж, чем больше он говорит, тем лучше.

– Я на тебя не сержусь, – говорю я.

— Очень необычный план. Граф изложил его кому-нибудь, кто способен его оценить?

– В сущности, сама не знаю, с какой стати я имела бы право тебе указывать. Это как давний рефлекс, свидетельство того времени, что мы провели вместе, это происходит невольно. Не обращай внимания. – Я ничего не говорил, когда ты встречалась со скрипачом.

— Да, маршалу Лувуа, который в ответ прислал письмо и велел начинать приготовления.

– Ох, пожалуйста. Не глупи. Он был женат, имел троих детей, обладал всеми требуемыми качествами. Но ты этого сказать не можешь, не правда ли? Ты выбираешь незамужнюю и бездетную, не правда ли? Если я правильно поняла.

— Как давно это было?

– Я вообще ничего не выбирал. Я встретил ее в твоем чертовом лифте, если хочешь знать.

— Достаточно давно, мадемуазель, чтобы закончить все приготовления.

– Вот как ты знакомишься? Встречаешь девушку в чертовом лифте?

— Так вы приехали, чтобы предупредить Вильгельма?

– Послушай, я поклялся больше никогда с тобой не ругаться. Я хочу, чтобы мы остались в хороших отношениях.

— Я всеми силами пытаюсь его предупредить, — сказал Фатио, — но он не даёт мне аудиенцию.

– Мы в хороших отношениях.

— Непонятно, зачем вы обратились ко мне. С чего вы взяли, будто принц Оранский станет меня слушать? Я живу в Версале, занимаюсь тем, что инвестирую капиталы придворных французского короля. Время от времени я езжу сюда посоветоваться с агентами, а также встретиться с моим добрым другом и клиентом д\'Аво. Откуда вы взяли, будто я как-то связана с Вильгельмом?

– Вот и отлично. И я хочу, чтобы так и осталось после этого вечера, хочу, чтобы мы были после этого вечера в еще лучши отношениях.

— Довольно сказать, что я это знаю, — спокойно отвечал Фатио.

— Кто ещё знает?

– Ты хочешь сказать, типа брата и сестры? Это у тебя на уме? Чтобы мы стали лучшими на свете друзьями?

— Кто ещё знает, что тело, подчиняющееся закону обратных квадратов, движется по коническому сечению? Что между кольцами Сатурна есть щель?

– Ну… более или менее, но что-то крепкое.

— Всякий, кто читает «Начала» и смотрит в телескоп, соответственно.

Я неопределенно киваю.

— И способен проникнуть в то, что прочёл или увидел.

– И ты думал, что, завязав отношения с этой девушкой, ты действуешь в нужном направлении? Думал, что делаешь то, что нужно?

— Да, из тех, кто владеет книгой Ньютона, мало кто может её понять.

– Я ничего не думал, Мишель. Прекрати.

— Истинная правда, мадемуазель. Подобным же образом всякий может вас видеть или слушать сплетни о вас, но, чтобы извлечь из этого истину, нужны дарования, которыми Господь одаряет немногих.

 – Ты ничего не выбираешь, ничего не думаешь, жизнь прекрасна, так?

Он стискивает зубы и принимается старательно чистить красную картофелину.

— Так вы узнали обо мне от своих собратьев? Они есть при каждом дворе, в каждой церкви и в каждом университете и узнают друг друга по тайным словам и знакам. Пожалуйста, не темните со мной, Фатио, это так утомляет.

Я внутренне приветствую проявленно им самообладание, молясь, чтобы он не откусил себе язык. Является мать под руку с мужчиной моих лет – я тотчас опознаю в нем пресловутого Ральфа, о котором она мне говорила. «Она часто говорит мне о вас», – сообщает он мне. Я вымучиваю улыбку. На матери коротенькая юбка из черной кожи. Она так накрашена, что меня передергивает, когда она приближается к дымящейся кастрюле, – боюсь, что макияж потечет и закапает в мой бульон. Я злая. Косметики на ней не больше, чем обычно. Я прошу ее присесть со своим другом, нам с Ришаром пока не отойти от плиты.

— Темнить? Я и в мыслях не посмел бы оскорбить женщину вашего ума. Да, скажу без утайки, что принадлежу к эзотерическому братству, в рядах которого немало людей знатных и влиятельных, что самая цель этого братства — обмениваться знаниями, которые нельзя открывать профанам, и что из этого-то источника я и знаю про вас.

– Обещай мне, что убьешь меня, – говорю я, когда она идет к камину, вовсю качая бедрами – в пределах своих возможностей, – а Ральф следует за ней как пришитый.

— Выходит, милорд Апнор и прочие господа, справляющие нужду в коридорах Версаля, знают о моих связях с Вильгельмом Оранским?

— Среди них большинство — позёры, не обладающие истинной способностью к пониманию. Не меняйте своих планов, вообразив, будто они смогут проникнуть в то, во что проник я.

Она не всегда так себя вела. Эта дурная привычка выработалась у нее в силу той чудовищной жизни, что наступила для нас после бойни, учиненной моим отцом – в клубе Микки, пока родители занимались серфингом. Она поняла, что у нее нет другой возможности выжить, потому что работать была не создана. И вот что осталось от нее в семьдесят пять лет, карикатура на старую соблазнительницу, вот все, что осталось. Обезьяна. Я слишком зла. «Убей меня при первых же признаках», – говорю я.

Ответ не слишком успокоил Элизу. Она не ответила, и Фатио вновь взглянул на неё с мольбой. Она отвернулась — в противном случае пришлось бы фыркнуть и закатить глаза — и посмотрела на Плейн. Её внимание привлекла высокая фигура в длинном плаще, с рассыпанными по плечам серебристыми волосами. Человек вышел из Гренадерских ворот, словно только что с торжества. Он прокричал, выпуская изо рта облачко морозного пара:

Жози еще проходит во входную дверь, хотя и вынуждена повернуться слегка боком, и я думаю, что она втягивает живот. Младенец красавчик, багрово-фиолетовый. Холодный воздух проник с ними в дом. Снег идет на высоте пятьсот метров, и этим холодом веет в долины. У них мгновенно розовеют щеки, коллекция винных бутылок растет. Мы открываем шампанское, которое принес Ральф, и все подходят ко мне с вопросом, кто этот молодчик, а я отвечаю, что сама толком не знаю, да и знать не хочу.

— Как видимость?

Никогда я не позволю матери выйти замуж за этого придурка или за любого другого.

— Много лучше, чем мне бы хотелось, — отвечала Элиза.

Я надеюсь, что это не слишком заметно на моем лице. Надеюсь, что к ней обращена улыбка, а не гримаса, когда наши взгляды встречаются, потому что я не намерена портить из-за такой малости эту вечеринку, которую я обычно устраиваю за несколько недель до Рождества, чтобы иметь шанс собрать вместе семью и близких друзей. Я была  замужем за Ришаром больше двадцати лет, мы всегда так собирались как минимум раз в год, и, как правило, все проходило замечательно, если не считать неизбежных мелких стычек, которые, было бы желание, можно запросто уладить или даже задушить в зародыше.

— Очень, очень плохо, господин Роот, из-за нашего беспокойного соседа.

— Не отчаивайтесь, — крикнул Енох Красный. — Полагаю, что сегодня ночью Пегас украсится метеором; обратите свой телескоп в ту сторону.

Начинают переходить из рук в руки бокалы, пиво. Анна и Робер приносят вино. Потрескивает огонь в камине. Робер пытается поймать мой взгляд, но я избегаю его. Потом приходит Патрик. Он один, жена прийти не смогла. «Ничего серьезного?» – спрашиваю я, протягивая ему бокал. Я представляю вновь прибывшего. Рассказываю, как мы познакомились, когда он преследовал бродягу, совсем недавно. Моя мать считает, что очень важно иметь хороших соседей. 

Элиза и Фатио обернулись к телескопу, стоявшему на противоположном углу крыши, где Гюйгенс и Уотерхауз не могли ни видеть, ни слышать Еноха Роота. Когда они снова посмотрели вниз, Роот уже повернулся спиной и пропал в одной из улочек Хофгебейда.

— Какая досада! Я хотел пригласить его сюда… должно быть, он с праздника в Бинненхофе, — сказал Фатио.

Венсан оживленно беседует со своим отцом, и я не могу поклясться, что они не злословят обо мне, излагая друг другу свои обиды на меня. Они такие разные, если не считать недовольства, которое оба так часто проявляют по отношению ко мне. Похоже, Венсан теперь в одной весовой категории с отцом, и мне странно и волнительно думать, что я произвела на свет ребенка, который уже способен задать отцу трепку, – они шушукаются у камина, и я вижу, как отсветы пламени пляшут на их лицах.

Элиза про себя закончила мысль: «Где по-свойски общался с моими собратьями при голландском дворе — теми самыми, что не смогли промолчать насчет вас, Элиза».

Сидя в середине дивана, Жози дает младенцу грудь, и это на время отвлекает Робера от меня.

Фатио взглянул на Полярную звезду.

Наконец в дверь звонит Элен Закариан, и Ришар подскакивает, точно горная коза. Теперь все в сборе. И те, кому не терпится, кто в энный раз поднимал крышку кастрюли, чтобы посмотреть, чем это так хорошо пахнет, теперь обращают жалобные взгляды ко мне. А я вижу одну Элен, которая только что вошла. Великолепна. Самое смешное, что Ришару, кажется, неловко от стольких красот, соединенных в одной персоне. Я переглядываюсь с Анной. Я знаю, она думает то же, что и я, что конкуренция жесткая и н в пользу женщин нашего возраста, что иной раз лучше бы нам вовсе не жить.

— Полночь миновала, что бы ни говорили вам церковные колокола.

Мы переходим к столу, и Патрик садится рядом со мной и тихонько говорит мне, что было очень мило с моей стороны его пригласить и что для него большая честь отужинать в обществе таких симпатичных людей. Мне это кажется немного церемонным, немного напыщенным, но я без колебаний принимаю его благодарность, потому что, говоря это, он накрыл мою ладонь своей и не убрал руку, – что ни от кого не ускользнуло.

— Откуда вы знаете?

— Читая положение звёзд. Пегас далеко на западе, вон там. Через два часа он уйдёт за горизонт. Ужасное место для наблюдений! К тому же метеоры проносятся так быстро, что на них не успеваешь навести телескоп… что он имел в виду?

Робер, севший по другую сторону стола, почти напротив меня предпочел закрыть на это глаза. Я не имею ни малейшего намерения его провоцировать, поэтому встаю, чтобы обнести всех, отодвигаю стул, но щеки у меня вспыхнули. Венсан встает и качает на руках бэби – которого они зовут Эдуард- бэби, уж не знаю, по какой дурацкой причине, – потому что этот Эдуард-бэби начал тоненько пищать в своих моющихся памперсах из бамбукового волокна.

— Так это образчик того, как общаются в вашем эзотерическом братстве? Немудрено, что алхимики знамениты главным образом взрывами в собственных домах, — сказала Элиза, отчасти довольная, что заглянула одним глазком в загадку и не увидела там ничего, кроме намеренной каверзности.

Анна уже обносит другую сторону, а мать хлопает в ладоши, призывая к молчанию, и толкает речь о том, какое счастье, когда собираются вместе семья и близкие друзья, и бла-бла- бла, всегда одна и та же песня, после чего она поворачивается к новеньким, в данном случае Ральфу, Патрику и Элен, – Жози, которую Венсан каким-то образом ухитрился представить в последнюю минуту как свою новую подружку, прошла через это прошлой зимой, – чтобы сказать им «добро  пожаловать». Они всегда занимают несколько минут, эти живые картинки старой сороки, и мы пока успеваем всех обнести, вот и отлично. Потом она поворачивается к Ральфу, и, хотя я особо на нее не смотрю, что-то привлекает мое внимание, какой-то блеск, и я слышу, как она, пользуясь случаем, сообщает о своей помолвке с Ральфом, здесь присутствующим.

Почти час они разглядывали и обсуждали щель между кольцами Сатурна, названную в честь французского королевского астронома Кассини. — Фатио объяснял её математически. Другими словами, Элизе было холодно, скучно и одиноко. В окуляр мог смотреть только один человек, а мужчины, совершенно забыв про учтивость, ни разу не подпустили ее к трубе.

Я не могу удержаться от смеха.

Потом Фатио уговорил остальных навести телескоп на созвездие Пегаса, вернее, на те несколько звёзд, что ещё не утонули в Северном море. Пегас занимал их куда меньше Сатурна, поэтому они уступили Элизе инструмент, и та могла сколько угодно поворачивать трубу, выискивая предсказанный метеор.

– О, прости, – говорю я. – Извини меня. Как ты ухитряешься быть такой гротескной?

— Что-нибудь разглядели, мадемуазель? — спросил в какой-то момент Фатио, заметив, что Элиза взялась задубевшими пальцами за верньер.

Ее лицо морщится, но она ничего не отвечает. Ришар спешит поднять бокал за всех присутствующих за этим столом, и, секунда за секундой, наступившая из-за меня тишина заполняется звуками, каждый старается разрядить атмосферу, которую наэлектризовали мы с матерью, возобновляются разговоры, и мать наконец садится, послушавшись Ральфа, держащего ее за руку, а я возвращаюсь на свое место рядом с Патриком, который спрашивает у меня чей-то адрес.

— Облако. Оно только что вышло из-за горизонта.

— Такая славная погода, как сегодня, никогда не стоит долго, — произнёс Гюйгенс с чисто голландским пессимизмом, ибо погода была и без того ужасная.

– Простите, Патрик. Извините меня? Чей адрес?

— Похоже на дождевую тучу, или…

— Это я и хочу выяснить, — сказала Элиза, пытаясь навести телескоп на резкость.

– Вашего мясника.

— Енох над вами подшутил, — объявил Гюйгенс, ибо Элиза с Фатио уже рассказали ему про загадочные слова Еноха. — У него болят кости, и он знает, что погода меняется! И ещё он знает, что тучи придут из Пегаса, потому что Пегас на западе, и ветер дует оттуда. Очень умно.

— Несколько облачков, и впрямь… но то, что я сперва приняла за тучи, на самом деле корабль под парусом… воспользовался лунной ночью, чтобы поднять паруса, и мчит к берегу, — сказала Элиза.

Я улыбаюсь, как могу, но за этой маской задаюсь вопросами. Я не уверена, вправду ли мне этого хочется. Или хочется ли еще. Всегда стоит остерегаться мужчины, выбравшего карьеру в банке, говорю я себе, глядя на бокал, который он мне налил. 

— Контрабандисты, — предположил Уотерхауз. — Из Ипсвича. — Элиза отступила на шаг, и он заглянул в окуляр. — Нет, я ошибся. Парусное вооружение иное.

Мы заканчиваем ужин, соприкасаясь коленями, но я не засиживаюсь за столом. Я ни за, ни против. Мне хотелось бы потомить его, хотелось бы, чтобы он не спешил. Он спросил меня, чего я хочу, и я ответила, что сама не знаю и что он плохо выбрал место для таких разговоров. «И я терпеть не могу перешептываться», – сказала я, попросив его не отказать в любезности подбросить полено в камин.

— Корабль быстроходный, но сейчас движется осторожно, — заявил Гюйгенс.

На улице идет снег, легкий туман искрится в колючем ночном воздухе. Некоторые остались за столом. Я дважды встречаю взгляд матери, но мне хватило бы и одного раза. Я знаю, она зла на меня. Я знаю, что она знает, что я зла на нее.

Наступил черед Фатио:

Анна приготовила божественный торт, Жози тоже испекла торт, но не такой божественный. Далеко не такой. Много тяжелее. Думаю, она положила двойную порцию масла и муки. Я вижу, что Венсан недоволен, но Жози сияет, очень гордая своим творением, которое отсвечивает лиловым.

Я шепчу несколько ласковых слов Роберу, чтобы он не стал проблемой в силу разочарования.

— Уверен, он везет контрабанду из Франции: соль, вино…

– Все хорошо, Робер. Но знаешь, не буду же я читать тебе лекцию о женских недомоганиях. Мне сейчас нельзя, что еще я могу тебе сказать? У тебя нет другой подружки?

И так оно продолжалось некоторое время, все скучнее и скучнее, пока Элиза не сказала, что идёт спать.

– Тогда объясни мне одну вещь. Что это за заигрывания с тем типом? Что за дурацкий флирт?



Он говорит шепотом, но мне кажется, будто орет во все горло.

Разбудил её колокольный звон. Почему-то она знала, что очень важно сосчитать удары, но проснулась слишком поздно и могла пропустить первые. Элиза нащупала длинный плащ, которым укрывалась поверх одеяла, и быстрым движением накинула его на плечи, пока холодный воздух не забрался под ночную сорочку. Потом сбросила ноги с кровати, пнула меховые домашние туфли на случай, если внутрь забралась мышь, и сунула в них ступни.

– Ты что, собираешься закатить скандал в моем доме, Робер? Скажи мне. Неужели я могу ожидать от тебя такого?

Ибо как ночью мыши тихонько устраиваются в одежде, так в спящее сознание Элизы прокралась некая мысль. По-настоящему она оформилась чуть позже, когда Элиза спустилась в гостиную развести огонь и увидела на всех гюйгенсовых часах одно и то же время: несколько минут десятого.

Я сую ему в руки тарелку и кладу по куску каждого торта, после чего подмигиваю и чуть вытягиваю губы в невидимом поцелуе. Жози смотрит на нас и заявляет, что пекла по рецепту «Ла Ви Клер»[8] , и, кстати, у них изумительные панеттоне[9] по акции. Она снова усаживается, чтобы дать грудь Эдуарду-бэби.