– В любом случае жалобу отклонили, и нам нужно идти дальше, – заключил Лев Астраханский. – Сегодня станет ясно, какие рычаги задействует Осташевский.

– Боссюэ?

По большому счету, Протопопов мало чем мог им помочь, однако он пообещал держать руку на пульсе.

Ровно в десять Надежда вошла в кабинет Осташевского. Он спросил:

– Бургундского писателя семнадцатого века. Ты ведь знаешь, я провел детство в Бургундии…

– Где же ваш жалобщик?

– И что же говорил твой бургундец?

– «Бог смеется над теми, кто скорбит о результатах собственных деяний».

– Фридманович? Его сегодня не будет.

– Вот черт, глубоко копнул.

– Ну что же, Надежда Алексеевна, как и обещал, на этот раз мы поговорим на моей территории.

– Я и вправду… решил меньше злиться по поводу пороков общества, а просто взять на себя свою долю ответственности. Я понял, что для меня гораздо важнее жить в согласии с самим собой, чем поучать других.

– И ты решил перейти на натуральные продукты.

– Вы не обещали…

– Именно так… я не хочу больше закрывать глаза на реальность. Может, это и нормально – поедать животных, но я бы хотел, чтобы они сначала пожили. Пожили своей дикой жизнью, пусть с минимумом свободы. И потом, хватит поедать гормоны, антибиотики, пестициды, ГМО… Я хочу есть еду, а не химикаты.

– Что?

В течение нескольких минут компаньоны глядели на него так, словно он только что объявил им, что он транссексуал и его настоящее имя – Розанна или Памела.

– Вы не обещали, – чуть громче повторила она.

– Я хочу умереть естественной смертью, а не от той гадости, которой меня пичкают, – прибавил Джонатан.

– Какая, собственно, разница? – По лицу Осташевского было видно, что он обижен и рассчитывает на крупную сатисфакцию.

В глазах компаньонов читалось недоверие.

Грядущая перспектива не слишком забавляла Надежду, она решила стоять насмерть.

– Ты полагаешь, – произнесла Анжела, – что проживешь дольше, если будешь избегать всего… что любил прежде?

– Начнем, – сказал Осташевский и приготовился заполнять протокол. – Фамилия, имя, отчество, год рождения.

– Не знаю, проживет ли он дольше, – оборвал ее Майкл. – Но ясно одно: жизнь покажется ему гораздо длиннее!

Надежда закатила глаза:

– Вам еще не надоело? Нельзя переписать данные из предыдущего протокола?

Он снова расхохотался и все никак не мог остановиться.

– Я задал вопрос, – с угрозой в голосе повторил Осташевский.

– Заметь, – сказала Анжела, – что он, может, вовсе не так уж и ошибается.

Далее последовал дословный повтор первого допроса. Добравшись до описательной части, следователь задал вопрос по существу:

– Есть ли у вас что-нибудь, что можете сообщить по факту убийства гражданина Шимаханского?

Джонатан поднял на нее глаза. Она впервые после того, как они расстались, поддержала его.

– Все, что знала, я уже рассказала, – ответила Надежда.

– Уточнения? Дополнения?

Он вдруг вспомнил слова Марджи. Она всякий раз советовала ему поговорить с Анжелой. Но хватит ли ему мужества?

Она покачала головой:

– Нет, ничего.

Им принесли еду. Майкл набросился на свою. Джонатан чуть помедлил.

Осташевский достал из ящика папку и бросил ее на стол:

– Я решил вернуться к работе, – сказал он вдруг.

– Я посмотрел финансовую отчетность вашего ателье…

– Откуда она у вас? – возмутилась Надежда.

Майкл готовился наколоть на вилку кусочек мяса, да так и застыл с разинутым ртом.

– Не будьте такой наивной, у меня есть полномочия запрашивать документацию подобного рода.

– Не понимаю, как финансовая отчетность может быть связана с гибелью этого человека.

Может, поменял свое мнение о быках?

– В продолжение того, что я сообщил, у меня возникает вопрос: судя по балансу, доходы от деятельности вашего ателье не так велики. Но вместе с тем вы вдруг покупаете дополнительные площади – четырехкомнатную квартиру на первом этаже вашего дома. Мне хорошо известно, сколько она стоит, и меня удивляет, что вы с такой легкостью совершаете покупки подобного рода… Кто вас финансирует?

– Во-первых, дополнительные площади понадобились в связи с расширением бизнеса. Во-вторых, источник финансирования мною задекларирован. Год назад в помещении ателье был обнаружен клад, имевший историческую и номинальную ценность – золотая и серебряная посуда фабриканта Лихоцкого, поставщика Императорского двора[12].

26

– Об этом я слышал.

– Мистер Джонатан Коул!

– Значит, вам известно про выплаченную мне компенсацию.

– Неужели выплатили? – удивился Осташевский. – Да ну… Так не бывает.

– Здравствуйте, мистер Чаттерджи. Как дела?

– Не сразу, – проговорила Надежда. – Мы долго судились. Но мой адвокат заставил государство выполнить свои обязательства.

– Он в своем роде уникум, – не слишком жизнерадостно отреагировал Осташевский.

– Неплохо, неплохо. Давненько вас не видел. Так что у вас?

– Марк Фридманович знает свое дело.

– Перейдем ко второму вопросу. Сейчас вы должны поминутно пересказать мне хронологию того вечера, начиная с вашего выхода в гостиную.

Чаттерджи держал хозяйственную лавочку в центре города. Магазин, на вид очень симпатичный, располагался в странном месте – на первом этаже старого, с давних пор сильно запущенного жилого дома. Товары всех сортов и цветов там лежали как попало, без всякой видимой логики. Они торчали из всех закутков, висели на стенах или громоздились на подставках, поднимаясь до самого потолка и образуя узкие аллеи, сквозь которые надо было протискиваться, чтобы пройти. В воздухе витал легкий запах ладана – единственное, что выдавало пакистанское происхождение хозяина.

– Я уже говорила, что после того, как переоделась в вечернее платье, сразу спустилась в гостиную.

– Помню, – усмехнулся Осташевский. – Тридцать пуговок, и все на спине.

– Я просмотрел все ваши договоры и подвел итог.

Надежде это замечание показалось фривольным, она покраснела и твердо заметила:

– Дайте-ка угадаю: вы принесли с собой еще один и хотите мне его продать?

– К гостям я вышла в двадцать минут девятого.

– Что было дальше?

Джонатан рассмеялся:

– Опять все сначала? Я подошла к Анастасу Зеноновичу, и он начал знакомить меня со своими клиентами.

– А вот и нет – как раз наоборот. Я пришел к выводу, что некоторые страховки по нескольку раз покрывают одни и те же риски. Иными словами, за защиту от этих рисков вы платите по нескольку раз. Я все привел в порядок, и теперь вы сможете экономить восемьдесят девять долларов ежемесячно.

– Повторите, кто, помимо клиентов Тищенко, присутствовал на приеме, – сказал Осташевский, – официантов и охранника опускаем.

– Я, моя мать, администратор Виктория, закройщик Соколов, мой адвокат Фридманович и… – на этом месте Надежда запнулась, решая, стоит ли упоминать Руслана Акчурина.

– Вот так новость!

– И?.. – с нажимом переспросил Осташевский, и Надежде пришлось продолжить:

– Да, и я подумал, что вы обрадуетесь.

– Некто Руслан Акчурин.

– Вот видите, – следователь вписал в протокол несколько строк. – В прошлый раз вы скрыли от следствия факт его присутствия на приеме.

– Э… а еще есть?

– В прошлый раз я не знала, что Акчурин не был клиентом Тищенко. Это выяснилось через несколько дней, когда он пришел заказывать костюм в ателье.

– Акчурин сам рассказал об этом?

– В каком смысле?

– Нет. Об этом сказал Тищенко.

– Ну хорошо. Что вам известно про Акчурина?

– У вас, наверное, есть еще что-нибудь, что я должен буду оплатить.

– Он адвокат, работает в юридической конторе «Акчурин и сын».

– Нет.

– Сын Акчурина тоже адвокат? – спросил Осташевский.

– Он сам – сын. Насколько я поняла, Руслан Акчурин работает вместе с отцом.

– Но я полагаю, вы пришли не затем, чтобы мне все это сказать…

– Это мы выясним…

– Э… ну да, конечно. Я удостоверился, что теперь все правильно.

В Надежде зарождался протест, и она хотела выразить его хотя бы элементарным брюзжанием:

– Как это все неприятно… Что там у вас дальше?

Чаттерджи озадаченно на него посмотрел:

– Ясно… А могу я угостить вас чашечкой чая масала?

– Меня интересуют ваши дальнейшие действия. Вы перезнакомились со всеми присутствующими. Что потом?



– Потом я прошла в закройную.

Остаток недели прошел на удивление хорошо. Джонатан снова стал находить удовольствие в работе, совсем как в начале карьеры. Он ездил по клиентам, выправлял их договоры в соответствии с действительными нуждами и советовал, если это было необходимо, заключить новый договор. Он чувствовал, как его увлекает новое движение, как возвращается прежняя энергия. Работа вновь обрела для него смысл. Его миссия, его роль теперь радовала его.

– Зачем?

– Чтобы переговорить с матерью.

В пятницу он оказался на террасе кафе наедине с Анжелой. Неподалеку от них, на привычном месте, старый саксофонист играл джазовые шлягеры, выводя мелодии с обезоруживающей неуверенностью, и у его ног на земле лежала перевернутая бейсболка.

– Она была там?

– Да. Вместе с закройщиком Соколовым.

– Майкл прийти не сможет, – сказала Анжела. – У него какие-то срочные дела с клиентами – он только что прислал мне сообщение.

– Что эти двое делали в закройной во время приема?

Они заказали кофе. Джонатан вдруг оробел. Он уже отвык от ее общества, и теперь его одолевали противоположные чувства – от замешательства до смутной радости. Она держалась увереннее, чем он. А может, просто более умело скрывала смущение.

– Решали производственные вопросы, – сказала Надежда.

В нем все звучал голос Марджи, убеждавший его поговорить с Анжелой, высказать ей все, что было у него на сердце. Доверься ей и выскажи свои чувства. Но чем яснее слышался ему этот голос, тем больше он застывал в спасительной нерешительности.

– А у меня другая информация. Они ссорились – это раз. Их связывают личные отношения – это два.

Саксофонист отчаянно киксанул и продолжил играть как ни в чем не бывало.

– При чем тут это? – разозлилась Надежда.

Анжела пыталась поддержать разговор, но Джонатану показалось, что она избегает встречаться с ним взглядом. Она рассказала обо всех новостях компании и о том, что там происходило во время его отсутствия. Когда эта тема была исчерпана, она принялась комментировать текущие события в присущей ей манере, сдобренной едким юмором, который так ему нравился. Моментами он переставал вникать в суть того, что она говорит, наслаждаясь просто самим разговором. Ему показалось, что их отношения начинают восстанавливаться, – он радовался этому, наслаждаясь им же самим созданной иллюзией.

А потом ему и в самом деле показалось, что что-то изменилось: он уловил в глазах Анжелы ту же радость – ей, похоже, нравилось вот так с ним беседовать вдвоем. Перемена была еле заметной: легкий отсвет в глазах, мелькнувшая на губах улыбка. А голос Марджи становился все настойчивее, все требовательнее, и наконец Джонатан понял, что это сильнее его. Сейчас или никогда.

– При том! – огрызнулся следователь. – В прошлый наш разговор вы скрыли многие факты!

Он не сводил с Анжелы глаз, чувствуя, как в нем растет та самая уверенность, то самое мужество, которого ему до сих пор не хватало. Анжела все говорила и говорила, и на губах ее теперь играла настоящая улыбка. Нет, ему не показалось: она действительно улыбалась, и взгляд ее все чаще и чаще останавливался на нем.

– Боже мой, какая трагедия… Я не рассказала, что мать поссорилась со своим приятелем.

– Анжела…

Она подняла на него глаза, замолчала и взглянула мягко и нежно, словно она чего-то ожидала. Этот взгляд придавал ему смелости заговорить с ней. Ему хотелось продлить этот яркий миг, навсегда сохранить взгляд Анжелы.

– Маленькая ложь влечет большие последствия.

– Не глобализируйте, пожалуйста! – возмутилась она.

– Анжела… Я хотел тебе сказать… Ты была права… в тот раз… когда упрекала меня, что я мало времени уделяю семье… воспитанию Хлои… в общем, всему… Теперь я это понял… И хотел тебе это сказать…

– Хватит пререкаться! Идем дальше… Во сколько вы зашли в закройную?

Она не ответила и пристально, молча смотрела на него. Он снова заговорил:

– Я туда не ходила.

– Опять врете?

– Я понял, что тогда, может быть, не умел показать… или сказать тебе… что я тебя люблю. Это глупо, но я думал, что ты и так это знаешь, что тебе и не нужно постоянно это слышать.

– Мать сама вышла в коридор, и мы вернулись в фойе.

– Во сколько это было?

Она никак не реагировала – просто очень внимательно его слушала.

– Около десяти.

– Потом вы прошли в помещения, где в настоящее время идет ремонт.

– И еще я хочу, чтобы ты… чтобы ты знала, что мое чувство к тебе осталось… таким же, как прежде. И… я подумал, что нельзя позволить какому-то недоразумению разрушить отношения… отношения, которые для меня всегда были очень важны…

– Откуда вам это известно? – удивилась Надежда.

Не обращая на нее внимания, Осташевский продолжил:

Он замолчал. Анжела по-прежнему не сводила с него глаз, но ее улыбка исчезла, взгляд стал безразличным и холодным, лицо – жестким. Она смотрела на него довольно долго, ничего не говоря и не двигаясь. Потом кашлянула, чтобы прочистить горло.

– И через пятнадцать минут вы вышли оттуда с Козыревым. У вас была интимная встреча?

– Мне пора идти.

– Вы бредите? – Надежда больше не нашла, что сказать.

Она встала, положила мобильник в сумочку, перекинула ремень через плечо и исчезла в потоке пешеходов.

– Тогда чем объяснить намерения Козырева профинансировать ваше участие в конкурсе молодых модельеров?

Припомнив совет Фридмановича, Надежда ответила:

Растерянный Джонатан неотрывно смотрел в толпу безымянных прохожих, размеренным шагом идущих по своим делам.

– Без комментариев.

– Отказываетесь отвечать?

Он вдруг почувствовал себя опустошенным: у него не осталось ни энергии, ни мыслей. И надежды тоже не осталось. Бездушный звук саксофона отдавался в голове. Нескончаемый поток прохожих струился перед глазами, но внимания не задевал – как вода, что стекает по листьям и не может их намочить.

– Вы клоните к тому, что я наемный убийца, и мне заплатили за смерть Шимаханского. И кто, по-вашему, заказчик убийства? Козырев?

– Вопросы здесь задаю я, – напомнил Осташевский. – В десять пятнадцать вы с Козыревым вышли в фойе. Что было дальше?

Он машинально достал бумажник и расплатился.

– Подождите… – поразмыслив, Надежда продолжила: – Я случайно подслушала телефонный разговор Козырева, и он показался мне подозрительным.

Потом взял телефон, набрал номер, и гудки перекрыли звук саксофона.

– Как это вышло?

– Он говорил в примерочной, я стояла в гостиной и все слышала. Там было темно.

– Майкл, это я, Джонатан.

– Изложите суть разговора.

– Могу вспомнить только отдельные фразы.

Перед тем как продолжить, он набрал в грудь воздуха.

– Давайте, – Осташевский приготовился записывать.

– «Он не переживет этого дня», «не хочу этого делать», «ничем хорошим это не закончится», «вы обезумели».

– Я внимательно подумал и решил принять твое предложение. Предупреди адвоката, чтобы он приготовил документы. И чем скорее, тем лучше.

Осташевский, усмехнувшись, спросил:

– Вы не боитесь, что после этого заявления Козырев прикроет финансирование вашей коллекции?

– Нет, не боюсь.

27

– Что было после того, как вы с Козыревым вышли в фойе?

– Прошло какое-то время, ко мне подошел Шимаханский и спросил про картину.

«И Остин Фишер только что блестяще отвоевал себе место в полуфинале, выиграв у австралийца Гая Харрисона. От его травмы, похоже, осталось только дурное воспоминание, хотя бандаж все еще стягивает плечо. Напомню вам счет: 6:4; 7:5; 6:4. Публика, вероятно, слегка разочарована: ведь симпатичному австралийцу удалось завоевать сердца зрителей и…»

– Это опустим.

– Он сказал, что Тищенко должен сделать ему примерку… – Надежда вовремя прикусила язык, решив не называть Осташевскому настоящей причины встречи Шимаханского с Тищенко.

Майкл выключил телевизор, весьма довольный. Еще один повод выпить шампанского! Решение Джонатана окрылило его. Едва он расплатится с ним за его долю, как станет владельцем двух третей капитала и сразу же перепродаст бизнес как убыточное предприятие тому, кто предложит за него кругленькую сумму. Дело выиграно! И он сможет позволить себе отпуск, блаженное безделье на солнышке, красивых девушек…

– Они ушли в примерочную… – начал следователь.

Она продолжила:

И тут ему в голову пришла идея. Он набрал номер.

– Примерно без пятнадцати одиннадцать.

– Что происходило в это время в гостиной?

– Саманта? Это Майкл. Давай пересечемся сегодня вечером.

– Гости начали расходиться. К тому моменту, когда Шимаханский вернулся, кроме него и Вороновича, в фойе оставались два или три человека.

– Это еще зачем? Я занята.

– Меня интересует, когда ушли Соколов и Фридманович.

– В одиннадцать, это я помню.

– Чтобы устроить маленький праздник! Чем это ты занята?

– Во сколько Шимаханский вышел в фойе?

Ответом было молчание.

– В пятнадцать минут двенадцатого.

– Значит, в тот момент, когда он вышел, Фридманович, Соколов и бо´льшая часть гостей уже ушли?

– Отгадай.

– Именно так.

– В ателье оставались вы, ваша мать, администратор Виктория и помощник Шимаханского Вадим Воронович? – Осташевский напомнил: – Мы не говорим про официантов.

– Так в чем проблема – отмени!

– Еще Тищенко. Но он ушел сразу после Шимаханского и Вороновича.

– Я смотрел запись наблюдения с главного входа. Вам следует вызвать мастера и отрегулировать камеру. У нее ограничен обзор и сбито время фиксации. Возможно, вы это сделали преднамеренно?

– Я держу свои обещания – это вопрос репутации. У меня взыскательные клиенты.

– Я не собираюсь отвечать на провокационные вопросы, – сказала Надежда.

Майкл хохотнул:

– Нет, в самом деле… Почему в ателье не установлены камеры внутреннего наблюдения? – продолжил следователь.

– Потому что тогда бы я потеряла большую часть клиентов. Люди, которые заказывают у нас одежду и раздеваются до нижнего белья, предпочитают конфиденциальность.

– Вернемся к нашей хронологии. Значит, Тищенко вышел из ателье не с Шимаханским?

– Нет, он вышел несколько позже.

– Плачу вдвое.

– Во сколько Воронович втащил Шимаханского в ателье?

– Мне трудно сказать… В «Скорую» моя мать позвонила в двенадцать сорок.



– Это правда, я проверял.

Надежда недовольно заметила:

Джонатан отложил бритву и выглянул в окошко ванной. В саду напротив слышались детские голоса: там играли дети Гэри. И тут в сад вышел папаша.

– Мне незачем врать.

– Из всего вышесказанного следует, что Шимаханского принесли примерно за две минуты до этого. Верно?

– Что там за пакость вы еще затеяли? – крикнул он.

– Возможно. В тот момент мне трудно было себя контролировать.

– Но папа, мы не делаем никаких пакостей – мы играем! Иди посмотри, что мы придумали!

– Тем не менее таблетки вы отыскали быстро… Скажите, Надежда Алексеевна, в вашем платье были карманы?

– Нет, так не пойдет! Или вы думаете, что на отца можно наплевать? Что, не терпится расколошматить окно? И слушать вас больше не желаю, понятно?

Мальчишки с недовольным видом угомонились. Папаша удалился, даже не заметив, как они растерялись. Смерть матери стала для детей жестокой утратой. С таким настроем отца им теперь и вовсе не достанется ни капли нежности…

– Платье сшито из тонкого шелка, в таких карманов не делают… – Надежда вдруг замолчала и продолжила другим, насмешливым тоном: – Теперь я понимаю, зачем вы задавали все эти вопросы. Чтобы сбить меня с толку? Ну так вот: на моем платье не было карманов, я не травила Шимаханского и не подкладывала в его пальто таблетки! Ясно? – Она ткнула пальцем в протокол: – Так и запишите!

Джонатан подумал о Хлое, об Анжеле…

Глава 16

Майкл с самого начала был прав. Находиться вместе им вредно. Спустя долгое время он решил все-таки перевернуть страницу и перейти к следующей. Это поможет ему забыть Анжелу и позволит создать что-нибудь новое.

Экскурсия в прошлое

Он хорошо знал: сожаления по поводу сделанного выбора ни к чему не приведут. Такова жизнь: по ней, как вехи, расставлены наши ошибки, и эти ошибки имеют право на существование. Они, несомненно, приносят свою пользу, несмотря ни на что. Принимать. Философия Марджи приводила к прощению. Принимать – это особое искусство жить.

Астраханский решил завезти Надежду в ателье, но по дороге она созвонилась с бывшей владелицей картины Строгановой и попросила Льва добросить ее до Пятницкой.

Конечно, жалко бросать работу как раз в тот момент, когда она начала для тебя обретать смысл, но ему по-прежнему хотелось верить. Жизнь слишком коротка, чтобы жаловаться на разочарования, и он это знал, как никто другой. Жизнь – это непрерывное движение: каждый миг все изменяется, и сопротивление этим изменениям может привести только к беде. А идти вперед, обновляться и, в конце концов, ценить все, что происходит, помогает вера в жизнь. Он пока не знал, что станет делать дальше, но у него впереди еще было время. На бумажную писанину уйдут долгие недели, и он решил, что останется на месте до последнего дня. Он сохранит, насколько это возможно, тот порыв, что совсем недавно его воодушевил, и станет выполнять свои обязанности так, как он теперь это понимал.

Он купил у Гэри два маффина и устроился на террасе с большой чашкой чая.

Он поменял маршрут, в дороге Надежда пересказала ему разговор с Осташевским.

Боковым зрением Джонатан уловил на настенном телеэкране, как женщина-психоаналитик объясняет, что люди порой страдают от отсутствия проявлений чувств далеких предков, которых они, может быть, и не знали. Когда ребенку очень не хватает таких проявлений и он не чувствует себя любимым, он бессознательно уходит от собственных эмоций в некое защитное пространство. Джонатан тотчас вспомнил Гэри. Когда такой человек становится взрослым, говорила психоаналитик, он может очень холодно относиться к собственным детям, и подобное поведение может передаваться из поколение в поколение…

Выслушав, Астраханский сказал:

– Осташевский ищет, за что зацепиться. Ничего конкретного у него на тебя нет. Однако расслабляться не стоит. Нужно держать оборону и следить за каждым сказанным словом.

– До чего надоели эти глупости! – сказал один из стоявших у стойки клиентов. – У тебя что, других каналов нет?

Лев высадил Надежду на Пятницкой у магазина «Матрешка», они поцеловались и договорились вечером созвониться.



Бармен переключил канал, и на экране появилось решительное лицо Остина Фишера. Джонатан улыбнулся, глядя на своего бывшего идола, и тот напомнил ему недавнее состязание с Майклом. Теперь он был уверен, что никогда не станет таким же хорошим коммерсантом, как Майкл. И слава богу, потому что понял: его миссия совсем не в этом.

Старинный дом с затейливой лестницей чем-то напоминал особняк Лихоцкого, в котором располагалось ателье. Надежда поднялась на третий этаж, нашла нужную квартиру и нажала на кнопку звонка.

Дверь открыла невысокая усталая женщина с добрым лицом. Она представилась Валентиной Ефимовной Строгановой и пригласила Надежду пройти в комнату. Усадив за старинный круглый стол с ножками-балясинами, предложила ей чаю. Надежда согласилась и, пока Строганова ходила на кухню, оглядела убранство комнаты: плюшевые шторы, антикварная мебель, на темно-зеленых стенах – картины и фотографии. Валентина Ефимовна вернулась с серебряным подносом, на котором был сервирован чай.

Спустя несколько минут он заметил на террасе маленького старичка, и вид у того был совершенно подавленный. Он несколько мгновений наблюдал за старичком, потом жестом подозвал официантку.

Надежда спросила:

– Увлекаетесь антиквариатом?

28

Женщина улыбнулась:

– Просто живу среди дорогих мне вещей. Все это, как и сама квартира, досталось мне от родителей.

Реймонд положил камеру на стул и потихоньку, чтобы расслабить мышцу, пошевелил плечом, на котором ее нес. Он только что отснял появление Остина Фишера в раздевалке перед самым четвертьфиналом. Вот чертов парень этот Фишер! Даже с травмой продолжил борьбу, хотя сразу прошел слух, что ему было дьявольски больно. Да еще в такую жарищу…

– Картина, которую купила моя мать, тоже была вам дорога?

Операторы толпились в душном мрачноватом помещении, где повсюду либо висели, либо лежали кабели.

– Нет, – Валентина Ефимовна отчего-то смутилась. – Я давно порывалась ее продать.

Реймонд вытер лоб рукавом, открыл банку пива и одним махом выпил половину.

– Почему?

Заметив входящего Уоррена, он отвел глаза. У него не было никакого желания здороваться с таким грубияном. Да еще к тому же и неблагодарным.

– Возможно, вы сочтете, что все это глупости, но я с детства ее боялась.

– Подождите секундочку!

– Неужели?

Какая-то весьма улыбчивая молодая женщина, которую он не знал, перехватила Уоррена как раз в тот момент, когда он взялся за ручку двери в раздевалку. Наверное, еще одна фанатка. Тренер обернулся.

– Страхи были связаны с историей, которую часто рассказывали в нашей семье. Впервые я услышала ее от своей бабушки. Грушенька Зотова – девушка, изображенная на картине, – погибла в большом пожаре на своем первом балу. Глядя на картину, я представляла, что в портрете осталась ее душа. Иногда мне казалось, что Грушенька следит за мной взглядом, когда я передвигаюсь по комнате.

– Клара Спенсер из Си-Эн-Эн, – заявила она радостно. – Я самопровозглашенный президент фан-клуба Остина!

– Мистика, – проговорила Надежда.

Уоррен холодно ее оглядел, но ничего не сказал.

– Вы можете мне не верить, и я не обижусь. По большей части это детские страхи. Болезненное воображение впечатлительного ребенка.

– Мне очень нужно взять у Остина минутное интервью, чтобы понять, каково его настроение перед матчем. Всего одну минуту.

– Моя мать сказала, что этот портрет – всего лишь авторская копия.

Уоррен бросил на нее ледяной взгляд:

– Я видела в Галерее оригинал. По мне, так он отдает мертвечиной, – сказала Валентина Ефимовна.

Надежда пораженно застыла, потом проронила:

– Об этом не может быть и речи.

– И я это почувствовала. Вам известно, для чего была написана копия?

– Но…

– О, это романтическая история… Оригинал писался по заказу отца Грушеньки Зотовой. Василий Сомов – модный в то время художник, – влюбился в нее без памяти. Оригинал он оставил себе, а Зотову отдал копию. Думаю, что смерть девушки была для Сомова большой личной трагедией.

– И тем более перед игрой, – сказал он, намереваясь выйти.

– Я слышала про пожар в его мастерской, – проговорила Надежда.

– Художника постигла горькая участь. Несбывшееся счастье и ранняя смерть. Как в греческой трагедии. Да вы, я смотрю, даже не притронулись к чаю, – захлопотала Валентина Ефимовна.

– О’кей, тогда я разыщу вас сразу после матча и…

– Спасибо. Не расскажете что-нибудь про семью Грушеньки Зотовой?

– Я знаю совсем немного. Отец Грушеньки – Семен Порфирьевич Зотов – был очень состоятельным человеком. Он тяжело пережил смерть единственной дочери. По слухам, Зотов сошел с ума и со временем потерял все свое состояние. Между тем говорили, что он давал за Грушенькой колоссальное по тем временам приданое в деньгах и драгоценностях. Вы не обратили внимания на шкатулку? Бабушка рассказывала, что в ней хранились все драгоценности Грушеньки Зотовой. Один только браслет на ее ручке имел баснословную цену.